Башни Роук

Лучик показала на парня. Парень смотрел в телефон.

* * *

В Башне Б Артём Вязоватый получил список в восемь сорок.

Список был на одном листе: машины, которые стояли у Далета с ночи и не могли пройти в Переход через восточный склад. Номер, водитель, груз, время прибытия. Четырнадцать строк. Вязоватый положил лист перед собой, параллельно краю стола, и стал читать сверху вниз.

Хлеб. Молочные продукты. Медикаменты, плановая поставка. Хлеб. Бытовая химия. Дизель для резервных генераторов Нижнего двора. Хлеб. Овощи. Почта. Смешанный груз.

На смешанном грузе зазвонил телефон.

— Вязоватый.

— Долохов. С Далета.

Голос был хриплый и спокойный, как у человека, который давно не спал, но к этому привык.

— Слушаю.

— Стою.

— Знаю.

— С четырёх утра стою. Мне стоять или ехать?

Вязоватый посмотрел на список. Смешанный груз. Долохов И.

— Что у вас?

— Хлеб, сорок лотков. Дизель, восемь канистр, это на Низ. И коробка для Рынка. Кофе какой-то. Шведский, что ли. Тяжёлая.

— Стоять.

— Сколько?

Вязоватый передвинул ручку на сантиметр влево.

— Пока не знаю.

— Хлеб к обеду станет вчерашним.

— Понимаю.

— А к вечеру — позавчерашним.

— Понимаю.

В трубке помолчали. Где-то за голосом Долохова работал двигатель, потом перестал.

— Я одну буханку взял, — сказал Долохов. — Себе. С ночи не ел. Запиши.

Вязоватый взял ручку и на полях, напротив строки «Долохов И.», написал: «–1 хлеб». Аккуратно, мелко, ровно.

— Записал.

— Ну и хорошо, — сказал Долохов. — Тогда стою.

Вязоватый положил трубку. Посмотрел на список. Потом взял чистый лист и переписал все четырнадцать строк заново, в другом порядке. Медикаменты наверх. Дизель вторым. Хлеб, хлеб, хлеб. Почта. Смешанный груз Долохова — предпоследним. Последней строкой, отдельно, ниже черты, он написал: «Кофе — Рынок».

Старый лист он сложил вдвое и убрал в ящик. Новый положил на середину стола. Ровно.

* * *

Артур появился на Рынке в восемь пятьдесят. Он шёл быстро, с телефоном у уха, и в другой руке нёс бумажный пакет, из которого пахло чесноком.

Галя увидела его от стойки.

— Артур.

Он поднял палец: минуту. Продолжал слушать телефон и идти.

— Артур.

Он поднял второй палец. Галя вышла из-за стойки и встала посреди прохода. Артур остановился, потому что иначе пришлось бы идти через неё.

— Я перезвоню, — сказал он в трубку и убрал телефон. — Доброе утро.

— Где моя машина?

Артур не стал спрашивать, какая. Он переложил пакет в другую руку, достал планшет, провёл пальцем, ещё раз провёл и повернул экран к Гале.

На экране была карта. Переход — длинная серая полоса. Башни — два прямоугольника по краям. За правым прямоугольником, у самого края карты, в месте с подписью «Далет, вост. склад», горели маленькие точки. Много, кучкой. Одна была обведена.

— Вот, — сказал Артур.

— Это она?

— Это она.

Галя смотрела на точку. Точка не двигалась.

— Она стоит.

— Стоит.

— Почему?

— Восточный закрыт.

— Я знаю, что закрыт. Почему она стоит?

Артур посмотрел на неё, потом на точку.

— Потому что закрыт.

Галя не отвела глаз от экрана. Артур не убирал планшет. Они стояли так посреди прохода, и мимо них, обходя, шли люди с сумками, и кто-то сказал «доброе утро», и никто из них не ответил.

Точка не двигалась.

— Долго? — спросила Галя.

— Не знаю.

— А кто знает?

Артур подумал, честно, с полминуты.

— Не знаю, кто знает.

Галя кивнула. Ещё немного посмотрела на точку. Потом Артур выключил экран и убрал планшет в сумку, и Галя осталась смотреть на то место, где он был.

— Ты завтракал? — спросила она.

— Второй раз.

— Почему второй?

— Первый не помог.

Он протянул ей пакет. Галя заглянула внутрь, достала половину лаваша, завёрнутую в бумагу, и отдала пакет обратно.

— Иди.

Артур пошёл. Через несколько шагов обернулся.

— Я посмотрю ещё в обед.

— Посмотри.

Галя вернулась за стойку и положила половину лаваша рядом с кофемолкой.

* * *

В девять двадцать у секции стояло шесть человек, и один из них был Евгений Сокольский.

Он подошёл, как подходят люди, которые привыкли, что двери открываются: на полшага быстрее, чем нужно. Остановился. Посмотрел на замок, на табличку. Снял очки, протёр их краем шарфа и надел.

— Доброе утро. Вы здесь дежурный?

Парень на табурете поднял голову.

— Да.

— Кто дал распоряжение на закрытие?

— Не знаю.

— Где документ?

— Какой документ?

— На основании которого ограничено перемещение жителей.

Парень показал на табличку.

— Вон.

Сокольский прочитал табличку ещё раз, внимательно, как будто там мог быть второй абзац.

— Табличка не документ.

Парень посмотрел на табличку, потом на Сокольского.

— А что это?

— Табличка.

— Ну да.

— Ваша фамилия?

Парень растерялся.

— Зачем?

— Для заявления.

— Какого заявления?

— Которое я сейчас напишу.

— На меня?

— На закрытие. Ваша фамилия, имя, должность.

Парень назвал. Сокольский переспросил фамилию, попросил продиктовать по буквам, записал в телефон и повторил вслух, не глядя на парня. Парень сидел на табурете и смотрел на свою кружку.

— Кто ваш старший?

— Сегодня никого.

— Как это — никого?

— Он на другом участке.

— Звоните ему.

— Куда?

Сокольский посмотрел на него поверх очков. Парень достал телефон, нашёл номер, позвонил, послушал гудки, протянул телефон Сокольскому. Сокольский взял. Гудки шли долго. Потом женский голос сообщил, что абонент сейчас не может ответить.

Сокольский вернул телефон.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда я сам.

Он отошёл к стене и стал звонить. Елена слышала обрывки: «…непосредственно у закрытого маршрута…», «…нет, я не жалуюсь, я уточняю…», «…какого отдела?..», «…я подожду». Он ждал. Его переключали. Он снова объяснял.

Лучик смотрела на него с интересом. Когда он в очередной раз отключился и сказал телефону «Прекрасно», она спросила:

— Плекласно?

Сокольский опустил телефон. Посмотрел на девочку на полу, на медведя у неё на коленях, на носок, висящий на ниточке.

— Нет, — сказал он. — Не очень.

И, помедлив, наклонился и натянул носок обратно Топтуну на лапу. Пальцами, аккуратно, как поправляют галстук. Потом выпрямился и набрал следующий номер.

* * *

Давид пришёл к секции в девять сорок со стулом.

Стул был тот самый, деревянный, с гнутой спинкой, его собственный. Вчера он оставил его в переговорной на третьем, в торце, у окна. Сегодня в девять он поднялся посмотреть. Стул стоял в коридоре, у двери переговорной, рядом с мусорным контейнером, и на сиденье лежала пустая бутылка из-под воды. Восемь стульев в комнате стояли ровно, по четыре.

Давид убрал бутылку в контейнер, взял стул и понёс вниз. Он собирался нести его домой. Дорога домой шла мимо восточного входа.

У секции он остановился.

На полу у стены сидела Лучик. Рядом сидела Елена, прямо на плитке, подложив под себя пакет. Вокруг стояли люди — человек десять, — и все смотрели на замок так, как будто замок сейчас что-нибудь скажет.

Давид поставил стул на пол.

— Давно сидите?

Елена посмотрела на часы.

— С половины девятого.

— На полу?

— На полу.

Давид посмотрел на Лучика. Лучик посмотрела на стул.

— Зачем? — спросила Елена.

— Сидеть.

— Давид, не надо.

— Надо.

Он придвинул стул к стене, туда, где сидела Лучик. Лучик встала, обошла стул вокруг, потрогала гнутую спинку.

— Мой?

Давид подумал.

— Пока ничей.

— Мой.

— Хорошо.

Лучик залезла на стул. Это заняло время: сначала коленом, потом животом, потом развернуться. Давид не помогал. Елена тоже. Наконец Лучик села, ноги не доставали до пола, и посадила рядом Топтуна. Топтун сполз. Она посадила его ещё раз, прижав к себе бедром.

— Двоим тесно, — сказал Давид.

Лучик подвинулась на два сантиметра.

— Неть.

Давид кивнул.

— Значит, нормально.

Он постоял, посмотрел на секцию, на замок, на болты в полу. Наклонился и потрогал один болт пальцем. Болт сидел крепко. Давид выпрямился, вытер палец о штанину и ничего не сказал.

* * *

Галя пришла к секции без десяти десять.

Она не собиралась. Она стояла за стойкой и варила кофе — бразильский, людям, которые не знали, что бывает другой, — и каждые несколько минут смотрела на доску с надписью «Восток, девять». В девять сорок пять она сняла фартук, сказала Михаилу: «Посмотри за машиной», — и пошла.

Михаил крикнул ей вслед:

— За какой?

Галя не обернулась.

Сначала она увидела людей. Потом стул. Потом на стуле Лучика, а рядом Елену на полу. Потом Топтуна.

Она подошла и встала у стула.

— Ты чего здесь?

Лучик посмотрела на неё сверху, со стула. Стул давал ей превосходство, и она им пользовалась.

— Жду.

— Кого?

Лучик подняла руку и помахала в сторону поворота, за которым было Стекло.

Галя посмотрела на Елену.

— Давно?

— С половины девятого.

Галя посмотрела на часы. Потом на Лучика. Потом на секцию.

— Понятно.

Она села на пол рядом с Еленой, прямо в своей рабочей юбке. Подвинула пакет Елены, чтобы не мешал.

— А ты зачем? — спросила Елена.

— Машина.

— Какая машина?

— С кофе. Стоит там.

Галя кивнула на секцию так, будто машина стояла прямо за ней, а не в нескольких сотнях метров, за двумя складами и одной Башней.

— Совсем нет кофе? — спросила Елена.

— Есть.

— Тогда что?

Галя не ответила. Лучик смотрела на неё со стула.

— Кофе нет?

— Есть, — сказала Галя.

— Машина одна?

Галя посмотрела на неё.

— Какая машина?

— Твоя. Кофейная.

Галя подумала. Кофемашина стояла на Рынке, за стойкой, включённая, горячая, и рядом с ней лежала половина лаваша.

— Одна, — сказала Галя.

Лучик кивнула с пониманием.

— Боится.

Галя открыла рот. Закрыла.

— Правильно делает, — сказала она. — Там Корень рядом.

Лучик засмеялась. Засмеялась Елена. Парень в синей форме, не поднимая головы от телефона, тоже улыбнулся.

Лучик смеялась долго, раскачиваясь на стуле взад и вперёд, и Топтун у неё под боком раскачивался тоже. Давид держал спинку одной рукой, чтобы стул не уехал. Под его ладонью стул ходил, и задняя ножка на каждом качке чуть постукивала о плитку.

* * *

Человек пришёл к Стеклу в десять часов три минуты.

Вчера девочка была здесь раньше. Он помнил. Он вчера опоздал, обходил закрытое внизу, бежал, а она всё равно была, махала двумя руками и подняла медведя, у которого на ноге было что-то красное.

Сегодня на той стороне было пусто.

Он посмотрел на часы. Постоял. Подошёл к Стеклу ближе, туда, откуда видно скамейки. Скамейки были пустые. Проход за ними, который вёл к Переходу, тоже был пустой.

Он сел на подоконник. Подождал пять минут. Встал, снова подошёл. Никого.

Он поднял руку. Не помахал. Просто подержал её поднятой, ладонью к Стеклу. Потом опустил и приложил ладонь к стеклу. Стекло было холодным.

В десять восемнадцать он ушёл.

* * *

В десять часов восемь минут Елена встала с пола.

Прошёл час сорок одна минута. Она знала точно, потому что смотрела на часы каждые пять минут. Пять минут прошли быстро. Потом ещё пять. Потом Лучик сказала «ещё», и ещё, и ещё.

После девяти Лучик сказала:

— Одни.

— Что?

— Ещё одни.

— Ещё одни пять минут?

— Да.

Потом были ещё одни. И ещё одни. Елена перестала спорить. Она сидела на полу и считала: каша, молоко, порошок, бюро после обеда. Потом перестала считать и просто сидела.

В десять восемь она встала, отряхнула брюки и подошла к стулу.

— Всё.

— Неть.

— Лучик. Мы сидим почти два часа.

— Ещё одни.

— Мы уже много раз ждали ещё одни.

Лучик посмотрела на секцию. На замок. На поворот.

— Он ждёт.

— Он не знает, что ты здесь.

Лучик прижала Топтуна к себе.

— Знает.

— Откуда?

— Я махала.

Елена ничего не сказала. Наклонилась и взяла её на руки вместе с медведем. Лучик сопротивлялась, но не сильно, как сопротивляются, когда уже понятно, чем кончится.

— Неть.

— Домой.

— Завтла?

— Завтра.

— Стекло?

— Да.

Лучик подняла голову с её плеча и посмотрела ей в лицо, очень близко.

— Обещаешь?

Елена прижала её крепче.

— Обещаю.

Галя поднялась с пола и взяла пакет. Давид стоял у стены. Парень в синей форме смотрел в телефон так, будто там было что-то очень важное.

Через несколько шагов Лучик снова подняла голову.

— Мама.

— Что?

— Стул.

Елена остановилась.

— Что стул?

— Мой.

Давид подошёл к стулу и положил руку на спинку.

— Оставим, — сказал он. — Здесь.

Лучик посмотрела на него через мамино плечо.

— До завтла?

— До завтра.

Она успокоилась и положила голову обратно. Они пошли. Галя несла пакет. Топтун висел у Лучика в руке головой вниз, одна нога в красном носке, другая голая.

Давид постоял у пустого стула и ушёл к Рынку последним.

Под стулом, у задней ножки, лежал красный носок.

* * *

В десять сорок Иван Петрович Белозёров открыл окно во второй раз.

В первый раз он открыл его в восемь двадцать пять. Он сам ещё позавчера переписал время в тетради, но в восемь двадцать пять рука взялась за ручку окна сама. Тогда у Стекла было пусто, и он записал под вчерашним «10:40. Пришла. Дядя пришёл позже»: «8:25. Нет. (Рано.)» Скобки поставил аккуратно, сначала одну, потом другую.

Теперь было десять сорок.

Пусто.

Он долго водил биноклем по светлой полосе, по скамейкам, по проходу, который уходил от Стекла за поворот, к Переходу. В проходе было тоже пусто. Он перевёл бинокль на окна напротив. В одном окне, на том самом месте, где вчера стоял человек и махал девочке, никого не было. Только отражение облака.

Иван Петрович опустил бинокль и постоял у окна.

— Пришла? — спросила соседка из-за стены.

— Нет.

— Может, заболела.

— Может.

Он не закрывал окно. Из окна тянуло холодом, и тетрадь на столе шевелила страницей. Иван Петрович прижал страницу ладонью и написал: «10:40. Нет». Подумал и ниже, в столбце «Прим.», написал: «Никого. С обеих сторон».

Окно он закрыл только в одиннадцать.

* * *

В десять пятьдесят Молотов зашёл к Тропову с утренней сводкой.

Тропов сидел за столом и точил карандаш складным ножом. Стружка падала на подложенный лист бумаги.

— У восточного входа люди, — сказал Молотов.

— Сколько?

— С утра было шесть. Сейчас двадцать.

— Что делают?

Молотов посмотрел в планшет.

— Стоят.

— И всё?

— Сидят. Один звонит по инстанциям. — Молотов пролистал вниз. — И стул.

Тропов перестал точить.

— Какой стул?

— Деревянный. Принёс житель. На стуле сидел ребёнок.

— Тот житель?

— Тот.

Тропов повертел карандаш. Острие было хорошее, но он снова поднёс нож и снял ещё одну стружку, тонкую, почти прозрачную.

— Стул уберите, — сказал он.

Молотов кивнул и записал.

— Нет, — сказал Тропов. — Не трогайте. Посчитайте вечером, сколько людей.

— А стул?

Тропов положил карандаш к остальным, в ряд, острием к себе, и ничего не ответил.

* * *

В Башне Б Виктория Уланская писала заявление.

Перед ней лежал проект, который прислали из аппарата Краснова в одиннадцать. Проект был на полстраницы. В нём было слово «изоляция», дважды, и слово «провокация», трижды, и в конце призыв, который Уланская прочитала два раза и отодвинула.

Перед разговором она, как всегда, достала чистую карточку. Ручку держала над ней недолго. Написала: «Спокойно».

Потом взяла проект и начала вычёркивать.

«Изоляцию» она заменила на «одностороннее ограничение доступа жителей Перехода». «Провокацию» вычеркнула совсем, все три. Вместо призыва написала: «Башня Б выражает обеспокоенность и призывает жителей Перехода сохранять спокойствие. Башня Б остаётся рядом с вами». Последнее предложение она перечитала и оставила как есть.

Краснов пришёл сам. Он прочитал её вариант стоя, держа лист на вытянутой руке.

— «Обеспокоенность».

— Да.

— Виктория. Они закрыли вход железом. Мне нужно слово, от которого люди встанут.

Уланская посмотрела на него снизу, из кресла.

— Они и так стоят. Тридцать человек. С утра.

— Тем более.

— Если им сейчас сказать «изоляция», они начнут ломать.

— Пусть знают, кто закрыл.

Уланская ничего не ответила. Она взяла со стола карточку, на которой было написано «Спокойно», и положила её поверх проекта, текстом вверх, так, чтобы Краснов видел.

Краснов посмотрел на карточку. Потом на неё. Потом ещё раз на карточку.

— Ты это всегда пишешь?

— Не всегда.

Он постоял. Положил лист обратно.

— Ладно. Твоё.

Заявление Башни Б вышло в тринадцать пятьдесят.

* * *

К двум часам у секции стояло сорок человек.

Люди подходили, читали табличку, спрашивали парня в синей форме, получали «не знаю» и решали каждый своё. Кто-то уходил к западному обходу, кто-то назад, кто-то оставался. Те, кто оставались, стояли у стены и разговаривали друг с другом, сначала о секции, потом о другом: о ценах, о детях, о том, что вчера не привезли хлеб.

Около двух пришёл Михаил с ящиком яблок. Поставил ящик у стены, снял крышку, положил крышку рядом.

— Яблоки, — сказал он, ни к кому не обращаясь.

Люди посмотрели на ящик. Потом на Михаила.

— Почём? — спросила женщина с коляской.

Михаил назвал. Женщина посмотрела на него. Михаил посмотрел на ящик и назвал другую цену, поменьше. Женщина взяла два.

Парню в синей форме Михаил положил яблоко на табурет, рядом с кружкой. Молча. Парень поднял голову.

— Мне?

— Тебе.

— Сколько?

— Нисколько. Ты здесь сидишь.

Парень взял яблоко и долго держал в руке, не откусывая.

Роман Глебушков оказался здесь случайно. Он шёл на Рынок за хлебом, которого не было, и увидел людей. Остановился с краю. Сначала просто смотрел.

Потом кто-то поставил две большие сумки поперёк прохода, прямо у секции, и сел на одну из них.

— Уберите, — сказал Глебушков.

Мужчина на сумке поднял голову.

— Что?

— Сумки. Люди ходят.

— Куда ходят? Закрыто.

Глебушков показал назад. Там женщина пыталась развернуть детскую коляску между стеной и чьими-то ногами.

— А, — сказал мужчина и убрал сумки.

Чуть позже двое у таблички начали спорить. Сначала о том, кто закрыл. Потом о том, кто виноват. Потом о том, кто из них двоих дурак. Глебушков подошёл.

— Не здесь.

— А где?

— Где хотите. Не здесь.

— Ты кто такой?

Глебушков подумал.

— Никто.

— Тогда чего командуешь?

— Не командую. Прошу.

Они посмотрели на него, на его широкие плечи, на старую форменную куртку с отпоротой нашивкой — и пошли спорить к Рынку. Кто-то за спиной Глебушкова засмеялся.

— Проход-то и так закрыт.

Глебушков посмотрел на секцию.

— Тогда второй не закрывайте.

В двадцать минут третьего у секции читали заявление Башни Б. С телефонов, вслух, по кускам.

— «…выражает обеспокоенность…»

— Беспокоятся, — сказал кто-то.

— «…остаётся рядом с вами…»

Все невольно посмотрели в сторону Далета, туда, где за складами была Башня Б. Потом на секцию. Потом кто-то спросил:

— А Башня А что?

Башня А пока ничего не говорила.

Около половины третьего к секции подошёл молодой парень с велосипедным шлемом, пристёгнутым к рюкзаку. Он прочитал табличку. Подёргал замок. Потом взялся за секцию обеими руками и дёрнул — сначала проверяя, потом всерьёз. Секция загудела. Болты в полу не двинулись.

— Не надо, — сказал парень в синей форме.

— Почему?

— Сломаете.

— Её и надо сломать.

Глебушков подошёл и встал рядом. Не близко. Просто рядом.

— Хватит.

— А ты кто?

— Никто.

— Тогда отойди.

— Отойду. После тебя.

Парень со шлемом посмотрел на Глебушкова. Глебушков смотрел на него спокойно, без злости, как смотрят на погоду. Несколько секунд. Потом парень отпустил секцию и вытер ладони о джинсы.

— Бред, — сказал он.

— Может быть.

— И что, задерживать будешь?

— За что?

Парень не нашёлся, что ответить. Он посмотрел на замок, долго, как будто запоминал, и ушёл к западному обходу. Глебушков вернулся к стене. Стул стоял на прежнем месте. На него никто не садился.

* * *

Около трёх мимо секции прошёл Лемминг.

Его вызвали на Низ, к третьим воротам, и короткая дорога к Низу шла здесь. Он шёл с ящиком в руке, в рабочей куртке, и думал о реле, которое опять не держало контакт. Людей у секции он увидел издалека и сбавил шаг.

Людей было много. Человек сорок. Они стояли у стены, сидели на корточках, разговаривали. В середине, прямо у секции, стоял деревянный стул с гнутой спинкой. Пустой.

Лемминг подошёл к секции. Поставил ящик. Взялся за замок и подёргал.

Замок держал.

— Вы из технических? — спросил кто-то рядом. Широкоплечий, в куртке с отпоротой нашивкой.

— Из технических.

— Откройте.

— Ключа нет.

— А у кого есть?

— Я сдал.

Он не сказал, кому. Его не спросили. Лемминг поднял ящик. Посмотрел на стул, на болты в полу и пошёл к Низу.

Шёл он быстрее, чем пришёл.

* * *

Днём Лучик не спала.

Елена уложила её в три, посидела рядом, вышла. Через десять минут из детской послышалось шуршание. Елена заглянула. Лучик сидела на полу у кровати, перед ней лежал лист бумаги, и она рисовала, высунув кончик языка.

Елена хотела сказать «спать». Не сказала. Села на край кровати и стала смотреть.

Лучик рисовала долго. Серым карандашом — прямоугольник, широкий и низкий, с палочками внизу. На прямоугольнике — кружок с дужкой. Справа от прямоугольника, далеко, у самого края листа, — человечка. Человечек поднимал руку. Слева, у другого края, ещё одного, поменьше, и рядом с ним что-то круглое и коричневое.

Потом Лучик взяла красный карандаш и нарисовала круглому коричневому одну ногу красной.

— Кто это? — спросила Елена.

Лучик показала на человечка справа.

— Дядя.

— А это?

— Замок.

— А это кто?

— Я.

— А это?

Лучик посмотрела на круглое коричневое с одной красной ногой.

— Топтун. Потелял.

Елена кивнула. Лучик подумала, взяла жёлтый карандаш и закрасила всё пространство между двумя человечками, весь лист, кроме серого прямоугольника. Жёлтое легло неровно, полосами, и серое посередине осталось серым.

— Это что? — спросила Елена.

— Свет.

Лучик отдала ей лист и забралась в кровать. Через пять минут она спала.

Елена отнесла рисунок на кухню, нашла в ящике магнит в виде лимона и прицепила лист к холодильнику. Отошла. Сдвинула лист чуть левее, чтобы из-под него был виден угол старой записки с вопросительным знаком.

Потом села с телефоном к окну и позвонила во второе бюро. Женщина на том конце была вежливой, записала имя и языки, спросила, есть ли опыт с технической документацией, и сказала: «Как только что-нибудь появится». Елена поблагодарила. В блокноте, под вчерашним «Бюро-1 — автоответ», написала: «Бюро-2 — как только». Подчеркнула одной чертой.

* * *

Сообщение для Башни А Лев Молотов составил в шестнадцать ноль пять.

Текст был готов давно. Он лежал в папке с утра, и Молотов несколько раз открывал его и закрывал. Сейчас он открыл его снова и прочитал медленно, по словам.

«В связи с необходимостью обеспечения безопасности и предотвращения возможных провокаций восточный маршрут временно ограничен до завершения согласовательных процедур».

Он поменял «временно ограничен» на «ограничен временно». Подумал и вернул обратно.

Под текстом стояла строка: «Ответственный: ____». Курсор мигал в пустом поле. Молотов смотрел на него секунд десять.

Потом выделил строку целиком и удалил.

Документ стал на одну строку короче. Молотов поставил отметку «для размещения на информационных панелях и рассылки дежурным» и отправил в шестнадцать девятнадцать.

* * *

В шестнадцать двадцать парень в синей форме получил сообщение на планшет.

Он прочитал его. Потом перечитал. Сокольский, который весь день то уходил, то возвращался, подошёл сразу.

— Что там?

— Информация.

— Читайте.

Парень прочитал вслух. Медленно, споткнувшись на «согласовательных».

Стало тихо. Не совсем — где-то у Рынка играла музыка, кто-то кашлял, — но у секции стало тихо.