История герцогов Бургундии из дома Валуа (1364–1477). Том 2. Филипп Смелый

Вскоре после того в Мелене с великой пышностью отпраздновали свадьбу герцога Туренского с мадам Валентиной, дочерью Галеаццо Висконти, сеньора Миланского.

Но самым великолепным празднеством стал въезд королевы в Париж. За четыре года, прошедшие с ее замужества, она уже не раз бывала там. Король пожелал, чтобы наконец ее приняли с великой торжественностью, и никогда до сего дня не видывали ничего прекраснее этой церемонии.

Королева выехала из Сен-Дени в носилках в сопровождении герцогини Бургундской, герцогини Беррийской, герцогини Барской, графини Неверской, дамы де Куси, каждая в своих носилках, и герцогини Туренской, восседавшей на прекрасном иноходце. Перед носилками верхом ехали герцог Туренский и герцог Бурбонский; по бокам — герцог Бургундский и герцог Беррийский; позади — граф Остренантский и сир Анри Наваррский. Каждые носилки дам, следовавших за королевой, также сопровождали рыцари. Сир Анри де Бар и сир Гийом де Намюр находились подле герцогини Бургундской. При выезде из Сен-Дени дорога была окаймлена тысячей двумястами парижских горожан верхом, облаченных в красные и зеленые одежды. После того как кортеж пересек толпу, теснившуюся на пути, он прибыл к воротам Сен-Дени; там устроили небо и облака, наполненные маленькими детьми, изображавшими ангелов; среди них Богоматерь, державшая на руках младенца Иисуса, который забавлялся ветряной мельницей из полого ореха. Золотое солнце, несущее гербы Франции и Баварии, сияло в этом небе, и ангелы мелодично пели.

На улице Сен-Дени устроили фонтан под балдахином лазурного цвета с лилиями, колонны которого несли гербы благороднейших сеньоров Франции. Фонтан окружали прекрасные юные девы, разодетые, в красивых шляпах из золотой парчи. Они пели и предлагали в чашах из червленого серебра ипокрас и сладкие ликеры, струившиеся из фонтана.

Далее, перед монастырем Святой Троицы, возвышался большой помост, на котором была представлена крепость. Рядом можно было видеть короля Саладина и его сарацинов; а с другой стороны — короля Ричарда Львиное Сердце с его рыцарями, несущими свои щиты, такими, какими они были в крестовом походе. Король Франции был изображен там на своем троне в окружении двенадцати пэров своего королевства, каждый со своим гербом. Король Ричард приблизился к нему почтительно, испросил дозволения сразиться с королем Саладином; и тогда можно было увидеть представление прекрасной битвы.

У вторых ворот Сен-Дени, которые много позже были снесены по приказу Франциска I, находилось еще одно небо, еще богаче первого, с Отцом, Сыном и Святым Духом. Дети хора, облаченные в ангелов, пели, и внезапно, когда проезжала королева, двое из них спустились вниз с помощью механизма и возложили ей на голову золотую корону, распевая:

Благородная дама лилий,

Будьте королевой рая,

Франции, этой прекрасной страны.

Мы возвращаемся в рай.

Вся улица Сен-Дени была покрыта и задрапирована сукнами из камлота, шелковыми тканями и прекрасными коврами, изображавшими персонажей разных историй.

В Шатле устроили парк с насаженными деревьями, где резвились зайцы, кролики и птицы; в этом парке находился замок с башнями, каждый зубец которого охранял человек оружия. На террасе было королевское судилище, где восседала мадам Святая Анна. Тогда из леса вышел большой белый олень, который двигал головой и вращал глазами; это было для напоминания о девизе короля. Орел и лев выступили вперед, чтобы напасть на оленя, но он взял меч правосудия с судилища, дабы защищаться, и двенадцать юных дев, с мечами в руках, также пришли его охранять. Механизмы всех этих зверей были, по словам всех, сделаны весьма искусно.

Большой мост Богоматери был покрыт и задрапирован еще великолепнее, чем улица Сен-Дени. Когда королева была на середине, некий генуэзец, весьма ловкий человек, внезапно спустился с вершин башен Собора Парижской Богоматери, порхая по натянутой веревке и неся два зажженных факела. Наконец кортеж прибыл в церковь Богоматери. Епископ Парижский со всем своим клиром вышел встречать королеву; герцоги Бургундский, Беррийский, Туренский и Бурбонский помогли ей сойти с носилок. Они же и увенчали ее короной, и после того, как она принесла великолепные дары церкви, ее проводили обратно во дворец при свете более пятисот факелов.

Утром этой церемонии король сказал сиру де Савуази, своему камергеру: «Прошу тебя, возьми доброго коня, я сяду позади тебя. Мы оденемся так, чтобы нас не узнали, и отправимся смотреть прибытие моей жены». Савуази ни за что не хотел этого делать, но король так настойчиво желал, что пришлось уступить. Итак, он отправился сквозь толпу и получил от приставов добрых ударов жезлом за то, что хотел приблизиться к кортежу слишком близко. Вечером он забавно рассказывал об этом королеве и дамам.

На следующий день во дворце на мраморном столе был устроен роскошный пир. Король был в королевских одеждах, в своей алой мантии, подбитой горностаем, и с короной на голове. Королева также была в великолепном убранстве. За их столом восседали епископы Нуайонский и Лангрский, архиепископ Руанский, король Армянский [49], который тогда находился во Франции, герцогини Бургундская, Беррийская и Туренская, графиня Неверская, мадемуазель де Бар, мадам де Куси, мадемуазель д'Аркур и мадам де ла Тремуйль. Толпа народа, взиравшая на этот пир, была столь велика, что от духоты королева и мадам де Куси лишились чувств.

Для интермедии на дворе дворца устроили замок, изображавший город Трою. Его защищали царь Приам, его сын Гектор и троянские князья в полном вооружении, несущие свои гербы на знаменах; а атаковали греческие цари, чьи гербы также были изображены. Вечером состоялся большой бал в отеле Сен-Поль, где король обычно проживал. На следующий день город Париж поднес великолепные дары королеве и герцогине Туренской. Празднества завершились турниром, где король выступил во главе тридцати рыцарей, первых в королевстве, которых он избрал рыцарями Золотого Солнца. Он сам появился на ристалище и завоевал приз турнира [50].

Перемирие на три года только что было заключено с англичанами; у короля было свободное время; он любил движение и новизну и легко дал себя убедить тем из своего совета, особенно сиру де ла Ривьеру, который прибыл из Лангедока, посетить эту провинцию и часть своего королевства. Становилось настоятельно необходимо положить конец ужасным вымогательствам герцога Беррийского. Жалобы поступали отовсюду. Один монах ордена Святого Бернарда мужественно явился из Тулузы рассказать королевскому совету, как обстоят дела вдали от его глаз. Говорили, что более сорока тысяч семейств уже покинули страну, чтобы поселиться в Арагоне или в королевстве Прованс [51]. Папа Авиньонский уже давно очень желал увидеть короля и обсудить средства подчинить весь христианский мир единому понтифику. Наконец, королю хотелось познакомиться со знаменитым графом де Фуа, который слыл князем самым мудрым, самым учтивым, самым богатым, одновременно самым бережливым и самым великолепным в свое время. Уже достигнув старости, он всегда предлагался в образец князьям и рыцарям, столь умело он заставлял себя бояться и уважать [52]. Он также был большим другом ученых людей и особенно тех, кто сочинял романы, песни и стихи. После управления своим государством, в чем он был самым искусным и упорядоченным из всех сеньоров, его любимым занятием была охота, а по вечерам — беседа с клириками, рассказы обо всех новостях христианского мира и чтение книг. Он и сам сочинял. Недавно он послал герцогу Бургундскому прекрасный Трактат об охоте, украшенный рисунками и переписанный самым красивым почерком [53].

Король решил одновременно направить свой путь через Бургундию и посетить в Дижоне Герцога, своего дядю. Это был великий повод для празднества и великолепия. Герцог был не из тех, кто станет им пренебрегать. Он немедленно начал приготовления. Ограда монахов Святого Этьена была приспособлена для турниров. Стены ее снесли, деревья вырубили, уплатив монастырю пятьсот франков за ущерб; там возвели помосты и трибуны вокруг ристалища. Герцог закупил огромное количество красного и белого бархата и атласа, чтобы одеть всех своих рыцарей, и золотой и серебряной парчи для мантий дам. Король выехал из Парижа около дня Святого Михаила 1389 года. Герцог выехал ему навстречу до самого Шатийон-сюр-Сен со своим сыном графом Неверским и всей свитой. Король совершил свой въезд в Дижон 7 февраля 1390 года. Герцог Туренский, герцог Бурбонский, сеньор де Куси были участниками этого торжественного путешествия. Герцог и герцогиня поднесли им всем, равно как и королю, роскошные дары: коней, драгоценности, ювелирные изделия и драгоценные камни. Пребывание в Дижоне продлилось более недели; все это время были только танцы, пиры, концерты, турниры и увеселения всякого рода. Рыцари из всех владений Бургундии, Савойи и соседних стран прибыли принять участие в этих празднествах [54]; дамы и девицы старались понравиться юному королю, его брату герцогу Туренскому, который был самым любезным князем, и сиру де Куси, образцу всего рыцарства [55].

Король затем направился в Лион, чтобы отправиться в Авиньон; однако сперва он разместился в Вильнёве, на другом берегу Роны, на земле Франции. Вскоре прибыл герцог Бургундский, поспешивший последовать за своим племянником и севший на корабль в Лионе на Роне. Что до герцога Беррийского, он уже прибыл. Визит к папе был торжественным. Он принял с великой дружбой короля и его дядьев; у него были на то веские причины, ибо Франция была единственным из великих королевств христианского мира, поддерживавшим Авиньонского папу. Сверх индульгенций, он даровал королю, принцам и даже сиру де Куси право назначения на многие бенефиции; это было не совсем по вкусу духовенству и не соответствовало его правам; напротив, это была милость для бедных студентов, которые стали учеными и искусными и могли надеяться быть избранными королем. Тотчас же нашелся пример влияния, какое ученые люди имели при совете. Ферри Кассинель, доктор Парижского университета и незадолго до того епископ Осеррский, был назначен архиепископом Реймсским. Его славнейшим титулом к славе был великий спор, который он только что выдержал против доминиканцев. Он добился от папы осуждения одного из их докторов за то, что тот утверждал, будто Пресвятая Дева родилась с первородным грехом. Раздоры по этому поводу были столь остры, что Университет запретил доминиканцам преподавание.

Юный король Сицилийский также находился в Авиньоне со своей матерью; папа короновал его. Это послужило еще одним поводом для радости. Другие сеньоры, как, например, граф Савойский и граф Женевский, прибыли повидать короля. Несмотря на то, что находились у папы и среди кардиналов, не могли отказать себе в развлечениях. Каждый день танцевали, пели, забавлялись с дамами и девицами Авиньона [56].

Когда король захотел отправиться далее и вступить в Лангедок, его дядья рассчитывали следовать за ним; для них всегда было великой печалью не иметь более никакого значения в управлении; но он простился с ними и сказал им, что на сей раз не нуждается в их услугах. В самом деле, во время своего пребывания в Вильнёве он узнал более подробно, в какое плачевное состояние была приведена прекрасная и богатая страна Лангедок. Королю говорили: «Ах! Государь, герцог Анжуйский, а затем герцог Беррийский разграбили и опустошили эту область. В этом кантоне, и до самого Нима и Монпелье, еще есть кое-какое богатство. Там ведется торговля, и жители обогащаются на суше и на море. Но чем дальше вы поедете, тем больше встретите нищеты; в сенешальствах Каркассона и Тулузы не осталось ничего из того, что могло попасть под руку этих двух герцогов. Они ничего там не оставили; вы увидите людей столь бедных, что те, кто прежде слыли богатыми, не имеют более средств обрабатывать свои виноградники или пахать свои земли. Это было пять или шесть талий в год; одна не была уплачена, как начиналась другая. То была десятина, затем четверть, и до трети, а иногда и всё. Наконец, сеньоры ваши дядья собрали три миллиона золотом от Вильнёва до Тулузы. После отъезда герцога Анжуйского герцог Беррийский застал страну еще довольно изобильной, ибо тот брал только с тех, кто мог платить. Но этот — самый алчный из людей. Ему все равно, как приходят деньги, лишь бы они у него были. Также он никого не пощадил… И как он употребил эти финансы? Столь же дурно, как и многие сеньоры прошлого и нынешнего времени» [57]. Все эти речи тронули короля; он хотел вершить правосудие, и его совет сильно склонял его к тому. Он сперва поручил архиепископу Реймсскому и сеньорам де Шеврёзу и д'Эстутвилю провести расследование о поборах, разоривших Лангедок. Тогда-то прелат и умер почти скоропостижно. Все думали, что он был отравлен. Одни полагали, что это случилось из-за того, что опасались его усердия в комиссии, на которую он был назначен; более же вообще приписывали его смерть доминиканцам, столь сильную ненависть питали они к нему [58].

Король твердо вознамерился облегчить участь этих несчастных провинций, и именно поэтому он не желал, чтобы его советники были стеснены и устрашены присутствием принцев. Герцог Бургундский не выказал своей досады перед королем; но когда он остался с герцогом Беррийским, то сказал ему: «Ну что ж! вот король отправляется в Лангедок, дабы провести расследование о тех, кто им управлял. Вот он собирается вести переговоры с графом де Фуа, самым горделивым сеньором, какой только есть, и который никогда не заботился ни об одном короле христианского мира. Он берет с собой в совет только Ла Ривьера, Ле Мерсье, Монтегю и Ле Бега де Вилена. Что вы скажете на это, брат мой? — Король, наш племянник, молод, — ответил герцог Беррийский, — и берет в советники людей совсем новых; если он им поверит, его обманут, и это плохо кончится, вот увидите. Что до настоящего, нам нужно это терпеть. Придет время, когда мы заставим раскаяться во всем и этих советников, и самого короля. Клянусь Богом! пусть делают что хотят: мы вернемся в свои владения. Мы от этого не менее два самых могущественных в королевстве, и пока мы вместе, никто ничего не может сделать против нас».

Итак, герцог Беррийский вернулся в свой апанаж в Оверни, а герцог Бургундский — в Дижон, где снова занялся некоторыми делами, начатыми им до путешествия короля. Самым важным была покупка графства Шароле, фьефа, зависимого от герцогства Бургундского, которым владел Бернар, граф д'Арманьяк. Это владение было весьма обширным, и обладание им должно было сильно увеличить богатство и могущество Герцога. Продажа была совершена за шестьдесят тысяч золотых франков, и герцог Альберт Баварский согласился, чтобы половина приданого герцогини Остренантской, остававшаяся на хранении в сокровищнице Богоматери в Камбре, получила это назначение и это обеспечение. Штатам снова пришлось заниматься изысканием средств для уплаты долгов Герцога. Так как он наделал их и вне герцогства, а Штаты не считали, что эти долги относятся к интересам Бургундии, было оговорено, что большая часть субсидии будет непосредственно выплачена кредиторам герцогства.

Приблизительно в это время один из могущественнейших сеньоров Бургундии, Жан де Шалон, велевший убить одного из сержантов Герцога, был схвачен по его приказу в Конфлане близ Парижа. Герцог приказал арестовать его там Гийому де ла Тремуйлю, Филиппу де Бару и нескольким другим своим рыцарям, которые доставили его в тюрьму замка Лилль. Оттуда он был переведен в Бургундию, и герцогиня, на основании писем Герцога, находившегося во Фландрии, дважды созывала большой совет, образованный из рыцарей, церковников и бальи главных городов и территорий Бургундии. Было проведено расследование по поводу этого убийства и некоторых других обвинений, выдвинутых против Жана де Шалона. По результатам этого расследования кастелян Жуня был призван выдать виновных, укрывшихся в этом замке, сеньором коего был сир де Шалон. Кастелян отказался, утверждая, что Жунь — прямой фьеф Империи.

Однако первые сеньоры Бургундии проявляли участие к Жану де Шалону и выступали поручителями за него. Герцог Беррийский присоединялся к ним. С другой стороны, прокурор герцога Бургундского требовал правосудия и добивался осуждения виновного. Герцог, в затруднении, велел принести себе документы начатого процесса; принимая во внимание долгую службу дома Шалонов, он заменил уголовное наказание гражданским: что в те времена было весьма употребительно, особенно когда князья нуждались в деньгах. Итак, он конфисковал часть имущества Жана де Шалона и приказал снести и срыть барьеры и ворота замков, которые ему оставляли. Виновному также было предписано основать на месте убийства часовню, бенефиций которой находился бы в ведении Герцога.

Герцог Бургундский добился в то же время от короля, чтобы в случае смерти его жены управление владениями, доставшимися от нее, переходило к нему, с исключением его детей [59].

Несколько месяцев спустя после того, как король вернулся из своего путешествия в Лангедок, генуэзцы отправили к нему посольство, умоляя о помощи и о содействии французских рыцарей против сарацинов африканского побережья, чьи корабли беспрестанно тревожили торговлю на итальянских берегах. Они даже часто совершали набеги на сушу и опустошали ее. Острова Корсика, Сардиния, Майорка, Эльба, Монтекристо, Пьяноза постоянно подвергались их грабежам; и вся торговля христиан на Средиземном море уже не могла вестись в безопасности. Генуэзцы, видя, что Франция и Англия находятся в мире на три года, сочли, что это предприятие, достойное рыцарей обеих наций, — наказать дерзость этих неверных. Они предлагали предоставить свои корабли для переправы и снабдить продовольствием и припасами всякого рода. Это предложение было встречено с великой поспешностью рыцарями и оруженосцами, искавшими случая отличиться. Герцог Туренский пожелал быть предводителем этого крестового похода; не было в самом деле ничего столь рыцарственного и столь авантюрного, как этот юный принц. Он был покровителем и как бы главой всех юных дворян; он помышлял, как и они, лишь о том, чтобы найти случай снискать славу и пронести далеко честь Франции.

Но дядья короля и его совет не захотели на это согласиться, не находя, что это путешествие подобает первому принцу королевского дома. Был избран герцог Бурбонский и получил от короля милость идти таким образом по стопам доброго короля Людовика Святого. Благороднейшие рыцари королевства домогались чести сопровождать его. Под его началом был даже граф Дерби, сын герцога Ланкастерского, который впоследствии стал королем Англии. Сир де Куси, адмирал де Вьенн, сир Ги де ла Тремуйль, мессир Филипп де Бар, сир д'Аркур, граф д'Э поспешили, как добрые и истинные христиане, отправиться сражаться с сарацинами. Они также искали отвлечения от двора [60], они видели там рождение стольких раздоров и совершение стольких малопочтенных дел, что это было великим отвращением для верных слуг короля. Сир де ла Ривьер, сир де Новиан, коннетабль управляли всем. Народы были разорены налогами, употребления которых никто не видел, разве что многие люди обогащались и производились самые безумные траты. Герцог Беррийский был отстранен от управления Лангедоком. Его фаворит Бетизак, чьи все поборы и грабежи он дозволял, был сожжен как еретик; это было средство, которое употребили, дабы процесс не казался направленным против самого герцога Беррийского; ибо этот князь дозволял все грабежи Бетизака и извлек из них выгоду [61]. Он только и искал случая отомстить за столько оскорблений, которые приписывал особенно коннетаблю. С другой стороны, великая зависть начинала подниматься между герцогом Туренским и герцогом Бургундским. Брат короля, как ни богат он стал благодаря приданому в миллион, которое принесла ему мадам Валентина, и несмотря на прекрасные владения, которые он купил, не мог не завидовать той великой мощи, тем богатствам, тому великолепию своего дяди, которые делали его величайшим в королевстве. Герцог Бургундский сожалел, что не стоит более во главе совета. Он приписывал, и справедливо, эту немилость влиянию герцога Туренского и его жены, которая умела очень нравиться королю [62].

Во время войны в Африке произошло еще одно обстоятельство, повредившее кредиту герцога Бургундского. Король Англии, наслышанный обо всех великолепиях французского двора и особенно о прекрасном празднестве, устроенном по случаю въезда королевы, о котором было столько шума, захотел также отличиться каким-нибудь большим увеселением. Он велел объявить турнир и разослал герольдов объявить о нем во Франции, Германии, Фландрии, Шотландии. Когда весть достигла Эно, Гийом, граф Остренантский, зять герцога Бургундского, молодой, щедрый и скорый в решениях, задумал отправиться показать себя на этом празднестве и повидать Англию. Он сперва поговорил об этом с отцом. «Мой дорогой сын, — сказал ему граф Альберт, — тебе нечего делать в Англии. Ты женился на дочери герцога Бургундского, и твоя сестра вышла замуж за его сына. Мы соединены и связаны союзом с королевским домом Франции, не нужно искать других дружб и других союзов». Молодой граф настаивал: «Вы сами себе господин, — добавил отец, — делайте что хотите; но для блага мира было бы лучше туда не ездить» [63]. Граф Остренантский отправился; он выступил с большим блеском на этом турнире и завоевал приз, присужденный дамами. Король и королева Англии оказали ему величайший прием и, дабы более почтить его, предложили ему орден Подвязки. После некоторых колебаний он принял его и был очень неправ. Все французские рыцари, прибывшие на празднества, начали говорить, что, приняв цвета и девиз короля Англии, он ясно показывает, что у него нет французского сердца; что безумие с его стороны так признавать дружбу, выказываемую ему королем Франции и герцогом Туренским, и что он скоро в этом раскается. Добавляли, что тот, кто получает ленту Подвязки, приносит присягу королю Англии никогда не воевать против него; что это значит стать его человеком; и много других речей, не имевших большой правдивости. Однако когда король узнал об этом, он подумал так же и был весьма разгневан. «Пусть-ка теперь придет, — говорил он, — просить меня дать его брату епископство Камбре! Все эти люди из Эно самонадеянны и полны гордыни; они всегда предпочитали Англию Франции. Я хочу, чтобы он принес мне оммаж за свое графство Остренантское, или я присоединю его к королевству». Королевский совет был того же мнения, и герцог Бургундский, несмотря на огорчение, которое он испытывал, не мог этому воспротивиться. Граф Остренантский, получая столь суровые письма и приказы от короля Франции, хорошо видел, что поставил себя в затруднительное положение. Никто не мог уладить это дело, кроме герцога Бургундского. Уже говорили о войне в Эно. Коннетабль и сир де Куси, возвращавшийся из крестового похода, были довольно склонны к этому мнению; но сир де Новиан и сир де ла Ривьер выказывали больше мудрости. Граф Остренантский последовал совету своего тестя: он прибыл в Париж принести оммаж за графство Эно и таким образом примирился с Францией [64].

Однако крестовый поход длился недолго; после осады Туниса заключили договор с сарацинами; они уплатили крупную сумму и обещали более не тревожить торговлю христиан. Так как болезни и жара ежедневно уносили множество людей оружия, удовольствовались этим малым успехом. Это предприятие снова пробудило в короле и герцоге Туренском вкус к войне с неверными и к прославлению христианской веры. «Если бы мы могли, — говорил король, — иметь добрый и долгий мир с англичанами, если бы мы восстановили единство Церкви, мы исполнили бы обет нашего деда короля Иоанна и его отца Филиппа, которые оба приняли крест и обещали отправиться в Святую Землю». Видя нетерпение короля употребить свою молодость на какую-нибудь войну, ему посоветовали сперва подумать о восстановлении мира в Римской церкви. Сир де ла Ривьер, а также, говорили, сир де ла Тремуйль, большие друзья папы Климента, пользовались своим кредитом, чтобы склонить короля и Герцога переправиться в Италию и с оружием в руках изгнать папу Урбана. Они представляли это предприятие славным и легким. Явился еще один отшельник, желавший говорить с королем и повелевавший ему от имени Бога прекратить схизму; но тот уже не удостоился личной встречи с королем [65].

Итак, проект высадки в Италии был утвержден; надлежало выступить около марта 1391 года с многочисленной армией; у короля и его брата под началом было бы четыре тысячи копий; у герцогов Бургундского и Беррийского — по две тысячи; у Коннетабля — две тысячи; у герцога Бурбонского — тысяча; у сира де Сен-Поля и сира де Куси — тысяча [66]. Люди оружия должны были получить вперед три месяца своего жалованья. Нужно было, следовательно, наложить новые тальи. Эта причина заставила забыть обстоятельство, которое несколькими месяцами ранее помешало их требовать; в то время как королевский совет собирался в Сен-Жермене, дабы распорядиться о налогах, разразилась столь ужасная гроза, и буря причинила столько опустошений в лесу, что сочли, будто воля небес против этого побора, на который народ роптал все более и более [67].