История герцогов Бургундии из дома Валуа (1364–1477). Том 2. Филипп Смелый

С этим налогом случилось то же, что и со столькими другими. Он был уплачен, но не послужил ни к общей пользе, ни к чести Франции. Великая экспедиция в Италию обратилась в ничто, как это часто бывало с самовластными решениями короля, против которых никто ничего не мог поделать в первый момент и которые затем отпадали сами собой [68].

К тому же королевский совет был разделен по этому вопросу, как и по всем другим. Если бы и начали войну в Италии, королю пришлось бы принять союз флорентийцев, которые тогда воевали с сеньором Миланским и с папой; они даже приходили умолять о помощи Францию, предлагая признать короля своим господином. Но герцог Туренский женился на дочери сеньора Миланского; она сама имела влияние на короля [69]; оба они противились войне в Италии, не противясь, однако, слишком открыто идеям короля.

Вскоре после того герцог Бургундский и герцог Бурбонский сами присоединились к этому мнению, и причина тому была столь разумна, что сторонники Авиньонского папы не осмеливались более противиться, как бы им это ни было досадно. Король Англии в самом деле только что отправил торжественное посольство, дабы предложить возобновить новые переговоры для достижения заключения прочного мира. Он объявлял, что его дядья, герцоги Глостер и Ланкастер, сами прибудут в Амьен для совещания с советом короля Франции, и в его присутствии, если он сочтет уместным. Такие предложения не могли быть отвергнуты, тем более что мир между Кастилией и Англией только что был заключен и скреплен браком инфанта Кастильского с дочерью герцога Ланкастерского.

Итак, от путешествия в Италию отказались; тогда флорентийцы ограничились призывом на помощь графа д'Арманьяка, шурина Карла Висконти, чей отец был лишен сеньории Миланской Галеаццо, отцом герцогини Туренской. Это предприятие, хотя и предпринимаемое уже не от имени короля, могло быть полезным для Франции. К тому же граф д'Арманьяк обязывался взять на свое жалованье и увести из королевства компании, которые все еще опустошали Овернь, Лимузен, Руэрг, Керси и Верхний Лангедок, где они имели еще множество крепостей для убежища и гарнизона. Герцог Бургундский, и особенно герцог Беррийский, великий сторонник папы Климента, благоприятствовали этому проекту, делая вид, что не одобряют его, из-за большого влияния герцогини Туренской [70]. Несмотря на усилия этой принцессы, был приказан сбор тальи в двести тысяч франков в провинциях, страдавших от компаний; за эту сумму они покинули страну, чтобы следовать за графом д'Арманьяком; герцоги Бургундский и Беррийский даже согласились предоставить им проход через свои владения, сколь бы тягостен ни был этот проход. Герцогиня Туренская продолжала ставить этому предприятию все возможные препятствия. Она извещала своего отца обо всем, что готовилось. Однако граф д'Арманьяк счастливо перешел горы и осадил Александрию; этот доблестный рыцарь погиб вскоре после того, попав в засаду, и ничего не было сделано для продолжения его предприятия. Сеньор Миланский, дабы отделаться от компаний, поспешил дать им по флорину на человека с условием покинуть страну. Тогда они распространились по Савойе и Дофине, где учиняли свои обычные грабежи. Однако были отданы приказы охранять от этих бандитов проходы через горы и реки, и множество их погибло от рук жителей или от холода и голода. Так закончили эти банды, которые с тех пор не смогли более объединиться; была только одна, Эмери де Северака, которая оказалась умнее. Она захватила врасплох отряд дофинских дворян, вооружившихся для ее истребления; епископ Валансский, принц Оранский, граф Валентинуа были взяты в плен. Эмери де Северак назначил за них выкуп, получил свободный пропуск и увел свою банду в страну Арманьяк. Эта неудача дофинских дворян покрыла их большим позором. Когда весть о том дошла до герцога Бургундского, он не удержался и сказал: «Я бы желал, чтобы они все погибли за то, что имели так мало чести и мужества. Лучше было умереть, чем терпеть такое бесчестье» [71].

В ожидании переговоров в Амьене дела герцога Бретонского снова начали занимать королевский совет; раздоры по этому поводу были не меньше, чем по всем остальным. Герцог Бретонский и коннетабль ненавидели друг друга более чем когда-либо. Первый чувствовал поддержку дядьев короля и особенно герцога Бургундского, который стал, как и герцог Беррийский, великим врагом коннетабля. Герцогиня Бургундская была первой причиной этой ненависти. Это была женщина с решительным характером и твердой волей; она была племянницей герцога Бретонского; так как она ненавидела всё, что ненавидел ее отец, и любила всё, что он любил, она питала живую привязанность к своему дяде; в самом деле, граф Фландрский всегда питал к нему братскую дружбу и помогал ему и утешал его во всех его невзгодах. Итак, мадам де Бургонь была госпожой в доме; ее муж боялся бы ей перечить, ибо она принесла ему великие наследства и родила прекрасных детей. Она воспылала жестокой ненавистью к коннетаблю, и вследствие этого Герцог также питал к нему все большую неприязнь [72]. Герцог Бретонский, зная, что его поддерживает столь могущественный князь, ни во что не ставил недоброжелательство короля, его совета и почти всех сеньоров Франции и шел своей дорогой без всякого беспокойства. Так, он не исполнил ничего из того, что предписывал королевский приговор, ни того, что он обещал в возмещение за обиду, нанесенную коннетаблю. Так, когда король пригласил его присоединиться со своими людьми оружия к армии, которая должна была идти в Италию, он публично насмехался над этим предприятием и продолжал не признавать власти Авиньонского папы. Так, он продолжал чеканить золотую и серебряную монету, тогда как вассалу дозволялось чеканить только медную монету; его судебные чиновники не признавали юрисдикции Парижского парламента; он доходил даже до того, что принимал от своих вассалов безусловную присягу без оговорки о сюзеренитете короля. Король был поэтому весьма озлоблен против него. Его раздражал этот дух мятежа и это вероломство. Коннетабль, со своей стороны, жаловался беспрестанно и, сам творя суд с оружием в руках, возбуждал великие смуты в Бретани. Его партия в королевском совете была многочисленна, и в данный момент он был там сильнее кого бы то ни было. Великие и верные услуги, оказанные им Франции в царствование короля и во времена его отца, снискали ему доверие и расположение всех сеньоров и короля; он был особенно любим герцогом Туренским [73].

Тем не менее король и его брат в то же время выказывали величайшую благосклонность врагу коннетабля. Это был мессир Пьер де Краон, родственник герцога Бретонского, человек весьма проницательный и ловкий. Он уже пользовался всей дружбой герцога Анжуйского, который во время своего предприятия против Неаполя доверил ему бóльшую часть своих сокровищ. Тогда говорили, что сир де Краон, по небрежности или алчности, дал своему господину нуждаться в средствах и деньгах в самый решительный момент и тем самым недостойно явился причиной его гибели. Сперва он спасся бегством от мщения, которое навлек на себя; герцогиня Анжуйская все еще преследовала его с требованием возврата сумм, которые, как она утверждала, он удержал. Считали, что ее жалоба тем более основательна, что он вел большой дом и слыл обладателем несметных сокровищ. Он сильно втерся своим умом и ловкостью в милость короля и особенно герцога Туренского; этот князь любил его до такой степени, что никогда с ним не расставался, всюду его с собою водил, посвящал во все свои тайны и даже часто носил платье, одинаковое с ним. Но Клиссон выдал свою дочь замуж за графа де Пентьевра, брата герцогини Анжуйской; он знал поэтому лучше кого-либо о проступках сира де Краона. Между ними часто происходили стычки, и коннетабль всегда обращался с ним весьма высокомерно. Таким образом, помимо дружбы и родства сира де Краона с герцогом Бретонским, между ним и коннетаблем были великие причины для ненависти; он поддерживал тайную переписку с герцогом Бретонским, извещая его обо всем, что происходило при Дворе [74].

Некое приключение внезапно превратило великую любовь герцога Туренского к сиру де Краону в яростный гнев. Князь был тогда красив, молод и влюбчив. Дамы и девицы легко ему нравились, и он вел веселую жизнь. Он пылко любил одну прекрасную парижскую девицу и предлагал ей до тысячи золотых корон за ее благосклонность. Так как он ничего не скрывал от сира де Краона, то привел его к этой девице. Краон совершил предательство, рассказав всё герцогине Туренской. Она призвала юную даму и сказала ей с гневом: «Как! вы хотите, значит, отнять у меня Монсеньора?» Бедная девица, вся испуганная, ответила, плача: «Никак нет, мадам, упаси боже; я не посмела бы и подумать. — Это правда, — продолжала герцогиня, — я всё знаю и хорошо осведомлена; Монсеньор вас любит, и вы его любите. Дело зашло даже так далеко, что он обещал вам тысячу золотых корон. Но вы отказались и поступили благоразумно. Я прощаю вас на сей раз и запрещаю вам, если дорожите жизнью, впредь иметь какие-либо беседы с Монсеньором. Откажите ему».