История герцогов Бургундии из дома Валуа (1364–1477). Том 2. Филипп Смелый

« — Хорошо, — сказал герцог Бретонский, — я хочу последовать вашему совету и сделаю так, как вы мне посоветовали». И действительно, он снял секвестр с замков коннетабля. Но это было еще не всё; королевский совет желал, чтобы деньги были возвращены; нужно было, чтобы герцог явился лично пред очи пэров Франции, оправдался и подчинился их суду. Именно этого должны были добиться от него сир де Куси и прочие депутаты: герцоги Бургундский и Беррийский особенно наказывали им говорить с ним мягко и ни в чем не настаивать. Они обещали сами выехать к нему навстречу до самого Блуа, чтобы воздать ему почести.

Никто не был лучше выбран для этого поручения, чем сир де Куси. Помимо того, что он был шурином герцога и его большим другом, это был сеньор, самый исполненный обаяния и убедительности во всем христианском мире; повсюду, где он бывал, во Франции, Англии, Германии, Ломбардии, никто не умел так нравиться, как он; это было у него в природе, и, кроме того, он повидал много стран, много людей и много дел. Герцог увидел его с великой радостью, взял за руку: «Ах, мой дорогой брат, — сказал он, — как я рад видеть вас в Бретани; вы любите охоту; прежде чем вы уедете, я устрою вам прекрасную охоту с гончими и с ловчими птицами». Сир де Куси и не думал говорить с ним о чем-либо, и вел с ним лишь праздные беседы в качестве времяпрепровождения, как подобает между знатными сеньорами, давно не видевшими друг друга. Затем мало-помалу, своими непринужденными и любезными манерами, своими мягкими и приятными речами, он сломил всю оставшуюся в нем злость; прочие тоже говорили весьма хорошо; но такой князь, как сир де Куси, лучше умел убедить другого князя.

Короче, герцог Бретонский отправился в Блуа. Герцог Беррийский прибыл туда, а вскоре после того туда же прибыл герцог Бургундский с великой пышностью, вместе с Гийомом де Эно, своим зятем, и Жаном, графом Неверским, своим старшим сыном. Герцог Бретонский не замедлил явиться. Свита у него была небольшая, он взял с собой почти только свой дом, что составляло около трехсот коней. Намерением его не было ехать в Париж: он хотел лишь повидать дядьев короля, а затем вернуться к себе. Когда они убеждали его довершить столь хорошо начатое и приехать в Париж, он отказывался и отговаривался слабым здоровьем; но ему предлагали носилки или повозку; затем — малочисленностью своего снаряжения; но ему отвечали, что это даже лучше, когда он [27] отправляется навестить своего верховного сеньора. Тогда герцог Бретонский говорил: «Но я встречу там мессира Оливье де Клиссона, который будет держать ко мне пылкие и неприятные речи, и вы видите, какие беды могут из этого воспоследовать. — Нет, — отвечал герцог Бургундский, — не бойтесь этого, мой дорогой кузен; мы торжественно клянемся вам, что вы не увидите, если сами того не пожелаете, ни коннетабля, ни Жана де Блуа; вы увидите лишь короля, который окажет вам великий прием, равно как и бароны и рыцари Франции». На этих заверениях герцог Бретонский согласился приехать в Париж. Он совершил свой торжественный въезд 23 июня 1388 года в сопровождении блестящей свиты рыцарей, между графом де Эно и графом Неверским. Он проследовал по улице Арп и мосту Сен-Мишель, посреди толпы народа, который последнее время только и слышал речи об этом герцоге Бретонском, столько раз посылали за ним, а он не хотел ехать. Он спешился у ворот Лувра и нашел там первых сеньоров королевства, ожидавших его: сира де Куси, графа Савойского, мессира Жана де Вьенна, мессира де ла Тремуйля, графа де Мо, мессира Жана де Руа и других. Он вошел к королю; все расступились по обе стороны; он преклонил колено, переступив порог, поднялся, преклонил колено вторично, затем, наконец, опустился на оба колена, приветствуя короля и обнажив голову: «Монсеньор, — сказал он, — я приехал повидать вас, да хранит вас Бог. — Великое спасибо, — сказал король; — мы очень желали вас видеть; у нас будет досуг поговорить вместе». Тогда он поднял его, и герцог приветствовал всех князей и сеньоров, которые там были. Королевские обер-гофмейстеры поднесли ему рукомой и полотенце, к которым он прикоснулся кончиками пальцев; мгновение спустя он откланялся королю и был с великой церемонией препровожден в свой отель [28]. Впоследствии он несколько раз виделся с королем и его дядьями и был принят самым любезным и самым публичным образом. Многие люди этому удивлялись. Коннетабль был очень недоволен таким обхождением с ним [29] и охотно прибегнул бы к насильственным действиям; он хотел попытаться, поднимет ли герцог залог поединка, который он бросил. Дядья короля прилагали все старания, чтобы успокоить его; это было нелегко. Наконец, он согласился положиться на то, что рассудит королевский совет. Но гнев его вспыхнул вновь, когда он узнал, что король, по просьбе своих дядьев, простил герцогу все оскорбление и все покушение; так что речь шла уже лишь о гражданском процессе между ним и этим князем. Однако он предстал перед королем в его совете и подал жалобу, припомнив все бесчинства герцога и бесчестящий образ его действий. Люди герцога Бретонского, выступавшие от его имени, оправдывали его как могли. Выслушав таким образом стороны, дело было отложено, и канцлер сказал, что король учинит правосудие, кому оное надлежит; состоялось еще множество совещаний совета; дело тянулось долго, как часто случалось с делами в те времена; наконец приговор был произнесен канцлером. Он приговаривал герцога Бретонского возвратить упомянутому коннетаблю де Клиссону город Жюгон и замки Жослен, Блен и Ла-Рош-Деррьен со всеми драгоценностями, сокровищами и мебелью, которые там находились, и сверх того сто тысяч франков в возмещение убытков. Таким образом был заключен между герцогом и коннетаблем мир, который едва ли мог продлиться долго.

Тогда стало возможным предпринять войну против Гелдерна. Сир Гийом де ла Тремуйль и бургундские рыцари уже выказали там свою доблесть и дали почувствовать свое присутствие. Они захватили врасплох город Асселен, который разграбили их слуги; затем они поместили гарнизон в трех замках на берегу Мааса, которые атаковал герцог Гелдернский и которые были первопричиной его войны с герцогиней Брабантской. Но брабантцы были постыдно обращены в бегство в битве, где их было по меньшей мере шестеро против одного. Этот славный ратный подвиг немало увеличил гордость и самонадеянность герцога Гелдернского. Герцогиня Брабантская отправляла послание за посланием к своему племяннику герцогу Бургундскому, торопя с помощью из Франции; но хотя это дело и касалось ее, она не проявляла большего нетерпения, чем сам король Франции. Вызов герцога Гелдернского сильно оскорбил его; к тому же он ничего так не желал, как снискать себе славу на войне. Он находился в Монтеро, он привез с собой герцога Бретонского, которому очень не терпелось вернуться домой и который со дня на день ожидал окончательного решения своего дела. В то же время по всему королевству были разосланы приказы собрать людей оружия; ибо собирали поистине королевскую армию, почти столь же многочисленную, как та, с которой хотели идти на Англию. Делали также огромные запасы, и были наложены новые тальи [30]. Во главе всего этого дела стоял герцог Бургундский; если это стоило денег королевству, то его собственные владения не были более пощажены. Он заставил дать себе сто тысяч франков от городов Фландрии. Что касается Бургундии, Герцог ограничился тем, что заставил уступить себе вспомоществования и тальи, налагавшиеся там королевским советом [31].

Однако все разумные люди королевства и даже королевского совета полагали, что нет ничего бесполезнее, чем столько шума и расходов; достаточно было бы, говорили, послать против этого мелкого князя шесть-семь тысяч копий под началом одного из дядьев короля или коннетабля.

Герцог Бургундский хорошо видел, что это мнение разумно, и хотел бы помешать королю лично участвовать в войне с Гелдерном. Он мягко попытался убедить короля отказаться от этого. Но юный князь так распалился этой войной, что ответил своему дяде: «Если вы поедете без меня, это будет против моего удовольствия, и я не дам вам денег; это единственное мое средство вас принудить [32]». Королю в ту пору был двадцать один год, и он начинал иметь свою волю. Его дядья имели много врагов, даже в совете. Их поведение по отношению к коннетаблю особенно восстановило умы против них. Им надлежало поэтому не перечить королю, а угождать ему.

Какова бы ни была нетерпеливость и поспешность, с какими велось это предприятие, надлежало принять одну необходимую предосторожность. Герцогство Гелдернское было частью Германской империи; король Франции был обязан договорами, скрепленными клятвой перед папой, никогда не вступать с оружием на земли, подвластные сюзеренитету императора; посему было решено, что следует отправить посольство к императору, дабы изъяснить ему причины этого нападения и оскорбление, нанесенное королю герцогом Гелдернским. Сир Ги де Онкур и мэтр Ив д'Ориан из Парижского парламента были уполномочены для этого поручения [33]. В ожидании ответа, тем не менее, тронулись в путь. Было две дороги: одна через Брабант, более легкая, где армия должна была найти больше средств пропитания; другая — через французские провинции и Шампань, а затем нужно было с большим трудом пересекать обширный Арденнский лес. Король написал герцогине Брабантской, испрашивая у нее пропуска. Она охотно бы согласилась; но добрые города Брабанта и рыцари этой страны, думая о всех опустошениях, которые учинят французы, решительно отказали; они сказали, что запрутся в своих городах и замках и будут обращаться с королевской армией как с вражеской. Герцогиня посоветовала им отправить депутатов к королю, чтобы передать этот ответ; она не желала, чтобы такой отказ мог быть приписан ей. Герцог Бургундский оказал покровительство посланцам Брабанта и способствовал выбору другого пути. Таким образом, пришлось выслать вперед две тысячи пятьсот рабочих, чтобы валить деревья, вырубать кустарник и изгороди в Арденнской области, дабы проложить путь этой великой армии и всем ее обозам, в коих насчитывали двенадцать тысяч повозок, не считая вьючного скота.

Это решение — щадить Брабант, рискуя остаться без продовольствия и заставляя армию много страдать, — усилило ропот против герцога Бургундского. Ему больше, чем когда-либо, ставили в упрек, что он думает лишь о выгоде своих собственных владений; ибо Брабант должен был достаться ему. Понадобился весь его авторитет и его искусство хорошо говорить, чтобы ему удалось одержать верх в королевском совете; при дворе начинали с каждым днем уставать от его непререкаемой власти [34]. Дабы несколько пощадить провинции своего королевства, которые так много претерпели, король приказал, чтобы люди оружия ничего не брали без оплаты; так как им не выплачивали жалованье, они не соблюдали этого повеления, и страна много страдала. В Шалоне король получил ответ от императора Германии. Он весьма хорошо принял двух посланцев и удовольствовался тем, что сказал им: «Я удивляюсь, что мой кузен, король Франции, поднял столько людей и сделал столь большие расходы. Ему стоило лишь обратиться ко мне. Я бы и без таких приготовлений привел этого герцога Гелдернского к благоразумию. — Государь, — ответили посланцы, — король, наш господин, никогда не смотрит на расходы, когда дело касается его чести. — В таком случае, — сказал император, — он может действовать по своей воле, а я и не думаю этим тревожиться [35]».

Армия продолжила свой путь, перешла Маас в Музоне, вступила в герцогство Юлихское и начала его опустошать. Герцог Юлихский, однако, не был ни причастен к поведению своего сына; напротив, он употреблял всю свою власть, чтобы смирить его гордыню. Это и пришел представить королю и его дядьям епископ Льежский, умоляя пощадить эту несчастную страну. Королевский совет решил, что нужно, чтобы герцог Юлихский сам явился с извинениями. Он действительно прибыл, представленный герцогом Лотарингским и своим братом архиепископом Кёльнским; весьма смиренно, на коленях, он заверил короля, что прилагал усилия воспротивиться безумству своего сына, но тщетно, ибо герцог Гелдернский поступает лишь по своему разумению; что, однако, он просит дозволения отправиться к нему, дабы снова попытаться сделать его более благоразумным. Он предлагал, если не сможет в этом преуспеть, открыть свои собственные города и замки для королевской армии, дабы занять их гарнизонами [36]. Король поднял его и, взглянув на своего брата, дядьев и людей своего совета, которые там находились, ответил, что обсудит это. Герцог Бургундский, которого это дело касалось более чем кого-либо, как наследник Брабанта, и ради которого король и армия туда пришли, найдя его предложения разумными, одобрил их. Всё было улажено. Герцогу Юлихскому был оказан великий прием; он принес верность и оммаж за сеньорию Вьерзон, которую ему возвратили, и вновь стал человеком короля. Затем он отправился в Неймеген к своему сыну; сперва он застал его столь же самонадеянным и не желающим слушать никаких доводов. Герцог Гелдернский рассчитывал на помощь короля Англии. Когда отец его и архиепископ Кёльнский представляли ему, что англичане всецело заняты своими внутренними раздорами, что экспедиция в Испанию и война в Шотландии разорили их армию и финансы, он отговаривался союзами, которые поклялся соблюдать: «Вы хотите меня обесчестить, — говорил он; — я не могу теперь стать другом короля Франции, которого я вызвал, и врагом короля Англии, который имеет мое слово и мою печать. Оставьте меня следовать моему замыслу. Я мало пекусь об угрозах французов. Воды, дожди, холод будут сражаться за меня; а наступит январь, от них здесь мало останется. Немцы из-за Рейна уже собрались отрядами. Это самые свирепые грабители в мире; они следуют за французской армией и держатся рядом, словно тучи хищных птиц; они захватывают фуражиров, отстающих; как только какой-нибудь рыцарь хочет отойти в сторону и рискнуть, его тотчас берут в плен или убивают. Чем больше французов, тем меньше они найдут, чем прокормиться. Если останутся вместе — умрут с голоду; если разделятся — наши люди с ними легко справятся [37]». Герцог Юлихский не мог поколебать его никакими доводами, какие приводил; целых шесть дней отец говорил с ним так напрасно. Герцогиня Юлихская, его мать, также пришла умолять его. Его дядя, архиепископ Кёльнский, человек великой мудрости, был не более услышан. Наконец, герцог Юлихский разгневался на такое упрямство и серьезно пригрозил лишить его наследства. Тогда герцог Гелдернский сказал ему: «Мой долг — повиноваться вам, и я согласен, ради любви к вам, выслушать предложения; но сохраните мою честь».

И вот что было условлено: а именно, что он дезавуирует свое письмо с вызовом, сказав, что он доверил свою печать рыцарям, уполномоченным вести переговоры о его союзе с королем Англии, и что это они без его ведома написали письмо; что, впрочем, он не расторгнет свой союз, но обязуется под присягой никогда не воевать с королем Франции, не предупредив его за год вперед.

Король и его дядья удовольствовались этим соглашением, тем охотнее, что то, что герцог Гелдернский думал об их войске, было не совсем лишено истины, и оно начинало сильно страдать. Герцог Юлихский привел своего сына в лагерь короля, тот извинился в предписанных выражениях и принес клятву на коленях; затем он был очень хорошо принят королем и ужинал за его столом. Он попросил, чтобы ему возвратили пленных, взятых у него, и это было дозволено. Но когда король попросил также и своих пленных, а среди них были важные, как, например, сир де Бусико и сир де Жиак, сын канцлера, герцог Гелдернский ответил: «Государь, я лишь бедный человек, и когда я захотел защищаться против вас, я помог себе, как мог лучше, рыцарями из-за Рейна, обещав им оставить всю прибыль, какую они смогут получить на этой войне. Я не могу отнять у них их пленников, ни лишить их выкупа. Они пошли бы войной на меня самого [38]». Король хорошо видел, что большего ему не добиться. Он подумал, что такому великому князю, как он, подобает не входить в такие подробности и позволить бедным людям хорошо устроить свои дела [39]. Герцог Бургундский способствовал тому, чтобы сделать все эти переговоры легкими. Он оплатил из своих средств выкуп сира де Жиака, своего камергера, и некоторых других рыцарей. Он также возместил герцогу Юлихскому часть убытков, причиненных в его землях.

Был конец октября, король вновь направился во Францию. Стояла дурная погода, дороги были непроходимы. Обозы увязали в грязи или терялись в разлившихся реках. Герцог Бургундский, желая утишить некое возмущение в своем городе Вердене, еще замедлил марш, направившись туда. Переправа через Маас была трудной, много людей утонуло. Все роптали на Герцога, и эти бедствия ставили ему в вину. Мало-помалу те из королевского совета, кто был против его дядьев, успешно восстанавливали его против них. Особенно герцог Туренский, брат короля, старался дать ему знать мнение столь многих верных служителей и убедить его, что герцоги Бургундский и Беррийский всегда действуют в свою пользу или в пользу своих приверженцев, никогда — для общего блага. Король прибыл в Реймс накануне Дня всех святых; отпраздновав этот день и назавтра День поминовения усопших, он собрал большой совет в зале архиепископства, где он остановился. Его дядья, его брат, его кузены, главные прелаты и сеньоры находились там. Канцлер изложил сперва, что король повелел поставить на обсуждение: подобает ли, чтобы отныне он управлял своим королевством самолично. Затем, обратившись к Пьеру Аселену де Монтегю, кардиналу Ланскому, он попросил его высказать свое мнение. Кардинал хотел сперва отказаться говорить первым, но по прямому приказу короля показал, что король достиг подобающего возраста, что он теперь хорошо знает положение и нужды своего королевства, и заявил, что дабы предотвратить последствия ненависти, которую сеньоры питают друг к другу во вред общему благу, он полагает, что король один должен иметь управление своим королевством и не находиться более ни под чьим управлением. При этом он указал, не называя их, на дядьев короля, и особенно на герцога Бургундского. Архиепископ Реймсский и военачальники также были этого мнения; обсуждение таким образом завершилось; король, взяв слово, любезно поблагодарил своих дядьев за заботу, какую они брали на себя о его особе, и за труды, кои они понесли по делам королевства, прося их сохранять к нему всегда свое расположение. Они были весьма удивлены и не ожидали столь внезапной перемены. Они откланялись королю, потребовав больших возмещений и наград. Герцог Беррийский отправился в свое наместничество в Лангедок, а герцог Бургундский — в свои владения, заботы о которых вполне могли его занять; он от этого не был более доволен, что теряет таким образом власть и управление королевством. Его слуги были еще более огорчены, ибо они находили в этом свою выгоду, и именно они получали все должности и милости; впрочем, дело показалось всем добрым и разумным [40].

Король был приятен своей особой, кроток и благосклонен; его лицо, его учтивые и не гордые манеры нравились всем. Нельзя было увидеть его, не почувствовав к нему расположения, столько было в его облике грации и доброты. Народ испытывал к нему нежность и с удовольствием смотрел, как он проезжает по улицам. Говорили, что у него много смысла и прямоты. Старинные друзья и служители короля Карла V тогда снова взяли верх. Коннетабль, сир де Куси и сир де ла Ривьер начали иметь большую долю в управлении; Жан Ле Мерсье, сир де Новиан, великий друг короля, сир де Монтегю, сир де Вилен также имели большой кредит. Все они входили в совет из двенадцати лиц, который тогда был поставлен во главе дел [41]. Герцог Бурбонский, которого все уважали, сохранил доверие короля.

Народ был особенно рад этой перемене. Налоги были уменьшены. Было упразднено множество пенсий и бесполезных должностей, которые даровали дядья короля. Добрый город Париж вернул себе часть своих вольностей. Ему возвратили купеческого прево, но сделали его королевским чиновником, а не коммунальным, как в прежние времена.

Вскоре после того кардинал Ланский, который первым высказал свое мнение в Реймсском совете, скоропостижно скончался. Он настоятельно просил перед смертью, чтобы никакого расследования или наказания не назначали по поводу его смерти. Однако его тело было вскрыто, и ясно увидели, что он был отравлен.

Герцог вернулся в Бургундию и занялся приведением своих дел в порядок. Он был все более и более обременен долгами. Ничто не могло удовлетворить его великолепие и расходы. Он собрал Штаты в Дижоне и добился от них субсидии в 25 000 ливров, из коих 1 000 ливров была даже прямо делегирована кредиторам, поставлявшим его дом. Сборщик налога должен был, для большей верности, платить им непосредственно.

В то же время Герцог был поражен состоянием нечистоты, в котором пребывал его добрый город Дижон; невозможно было в зимнее и дождливое время проходить по нему пешком или проезжать верхом без больших затруднений; он повелел, по обсуждении его советом и людьми его счетов, после заслушания церковных лиц, мэра и эшевенов означенного города, вымостить его. Жители должны были чистить и выравнивать улицу перед своим домом, и комиссары могли даже облагать богатых повинностью за бедных. Эти комиссары назначались из мэра и эшевенов для горожан, а духовенство назначало своих. Мощение производилось за счет герцогства, и с первого же года Герцог выделил на это две тысячи золотых франков. Работы продолжались шесть лет [42].

Ему также пришлось предпринять войну против архиепископа Безансонского, который утверждал, что хартия императора Фридриха I дает ему право чеканить монету. Герцог приказал секвестровать церковное имущество архиепископа, хотя этот прелат и утверждал, что его церковное имущество является прямым владением Империи. Папа, дабы уладить это разногласие, назначил архиепископа кардиналом и призвал его к себе [43].

Но хотя Герцог уже не принимал столь большого участия в управлении королевством, король, его племянник, не имел намерения удалять его от своей особы, и он вскоре вернулся во Францию. Его призывали туда уже не для дел, а чтобы почтить своим присутствием и украсить своим великолепием непрерывные празднества, которые давал король. Никогда еще князь не имел такой пылкости, такой великой деятельности для пышных церемоний, турниров, всевозможных увеселений.

Также и надежды, которые народ возлагал на некоторое облегчение, длились недолго. Расходы производились не теми же людьми, но от этого они не уменьшились. Король был весьма щедр и расточителен. Где его отец дал бы сто экю, он давал тысячу [44]. Финансы нисколько не служили благу общего дела, а уходили целиком в частные кошельки. Счетная палата сколько ни представляла возражения против этих чрезмерных злоупотреблений, дела шли своим чередом. Вскоре не замедлили увеличить габель на соль и изменить монеты, дабы извлечь из этого выгоду. Сир де Новиан, управлявший финансами, придумал, дабы лучше сохранить королевскую казну, хранить ее не в монете, а в слитках, как делал король Карл V. Он даже предпринял отлить из нее статую оленя. Это было тело эмблемы короля, и, без сомнения, полагали этим приохотить его не тратить это золото. Успели отлить только голову оленя; дальше идти не смогли [45].

Первый большой праздник был дан для посвящения в рыцари короля Сицилийского и герцога Мэнского, сыновей герцога Анжуйского, погибшего несколькими годами ранее в своей итальянской экспедиции, и вдова которого нашла убежище при короле. В Сен-Дени он торжественно отпраздновал эту церемонию. Он сам дал удар мечом плашмя своим юным кузенам. Всё было тщательно соблюдено, как предписывали обычай и правила рыцарства. В течение трех последующих дней проходили большие турниры. В первый день рыцари сражались на копьях, и король был принимающим сторону; он носил эмблему золотого солнца; его свиту составляли принцы его крови и все главные сеньоры королевства. Каждого рыцаря подводила ко входу на ристалище великолепно разодетая дама, ведшая его коня за золотую ленту, а сама восседавшая на иноходце. Когда въезжали на ристалище, дама сходила, целовала рыцаря, увещевала его вести себя доблестно, затем поднималась на помосты, которые были возведены и покрыты коврами.

На второй день принимающим сторону в турнире был герцог Неверский, старший сын герцога Бургундского. Он носил серебряное солнце и также выступил с большим блеском. Это был день оруженосцев.

На третий день ристалище было открыто для всех желающих, а вечером состоялась большая маскарадная процессия, где, говорят, произошло множество любовных приключений, весьма предосудительных и ставших причиной множества ненависти и мщений [46].

Сразу после этого празднества король велел отслужить другую церемонию в Сен-Дени. Дабы почтить память мессира Дюгеклена, коннетабля Франции, ему отслужили великую заупокойную службу. Его старый соратник, сир де Клиссон, возглавлял траурную процессию, облаченный во все черное, в сопровождении двух маршалов Франции, Оливье Дюгеклена, брата покойного, и нескольких других рыцарей. Епископ Осеррский, который служил мессу, вышел вместе с королем ко входу в хор. Там герцог Бургундский, герцоги Бурбонский, Лотарингский и Барский, сиры де Клиссон, де Лаваль и д'Альбре преподнесли двух боевых коней и двух турнирных коней. Епископ возложил на них руку, затем сиры де Бомануар и де Лонгвиль и еще шестеро принесли щиты. Герцог Туренский, брат короля, граф Неверский, принц Наваррский и Анри де Бар шествовали следом, неся острием вверх мечи коннетабля. Другие рыцари держали шлемы, иные — знамена с его гербами. Все эти приношения были выставлены перед алтарем; тогда прелат взошел на кафедру и произнес похвальное слово этому доброму коннетаблю [47]. Когда он дошел до слов: «Плачьте, люди оружия, сир Бертран скончался, который так вас любил и который в свое время совершил столь славные подвиги. Да помилует Бог его душу, ибо ни у кого не было души столь доброй» [48]; тогда князья и рыцари залились слезами. Для всех было великим удовлетворением то, что король воздал почести столь благородному и столь доблестному рыцарю.