История герцогов Бургундии из дома Валуа (1364–1477). Том 2. Филипп Смелый

Герцог Бретонский повел его за руку из покоя в покой, тщательно всё ему показывая; они вместе выпили в погребе; затем, когда они оказались у большой башни, герцог Бретонский сказал ему: «Сир Оливье, нет человека, который бы так хорошо, как вы, разбирался в каменных работах, ибо вы создали прекраснейшие, особенно в вашем замке Клиссон: поднимитесь на мою башню и скажите мне, как вы ее находите. Я изменю в ней то, что вы раскритикуете. Поднимитесь; я останусь здесь ненадолго с сиром де Лавалем». Коннетабль поднялся по лестнице; но едва он миновал первый этаж, как подосланные люди заперли за ним дверь, набросились на него и заковали в цепи, говоря: «Монсеньор, простите нас, ибо таков приказ». Сир де Лаваль, услышав шум и заметив, что дверь закрывается, заподозрил неладное; он взглянул на герцога Бретонского и увидел, что тот совсем побледнел. «Ах! Монсеньор, что вы хотите сделать? — сказал он. — Не имейте, прошу вас, никакого дурного умысла против моего шурина. — Сир де Лаваль, — ответил герцог Бретонский, — садитесь на коня и уезжайте. — Нет, Монсеньор, я не уеду без коннетабля», — возразил сир де Лаваль. Тут подошел сир де Бомануар, который также спросил о коннетабле. Герцог в ярости выхватил кинжал и бросился на него: «Хочешь ли, чтобы с тобой обошлись, как с твоим господином? — сказал он ему. — Монсеньор, — отвечал сир де Бомануар, — полагаю, что с моим господином обходятся хорошо. — Я спрашиваю тебя еще раз: хочешь ли, чтобы с тобой обошлись, как с ним? — Да, Монсеньор». Тогда герцог Бретонский, бледный и дрожащий, поднял кинжал, говоря: «Я выколю тебе глаз; ты будешь кривым, как он». Сир де Бомануар преклонил колено и сказал: «Монсеньор, в вас столько доброты и благородства, что, если будет угодно Богу, вы будете справедливы к нам. Мы в вашей власти; мы пришли сюда по вашей просьбе и по вашему приглашению в вашем обществе; не бесчестите себя, исполняя безумную мысль, которая вами владеет; это вызовет слишком много толков. — Ну хорошо, — сказал герцог Бретонский, — с тобой не обойдутся ни хуже, ни лучше, чем с ним». Он приказал заковать его и запереть.

Весть быстро распространилась по замку и городу; все были поражены изумлением и полагали, что герцог Бретонский собирается предать смерти коннетабля и сира де Бомануара. Рыцари говорили: «Никогда еще князь не покрывал себя таким бесчестием, как герцог Бретонский. Он просил коннетабля отобедать у него; он сам пришел к нему в отель, пил его вино, просил его посетить свой замок: а затем держит его пленником. Никогда не бывало ничего подобного, ни в Бретани, ни где-либо еще? О чем думает герцог? Вот он навеки обесчещен и опозорен? Никто более не будет доверять князьям, раз герцог так заманил в свой замок и обманул ложью этих мудрых и доблестных мужей. Кому можно и должно доверять более, чем своему сеньору? Не должен ли сеньор всегда творить правосудие своим людям? Если бы мелкий рыцарь совершил подобное, он был бы обесчещен!.. Что скажет король Франции, когда узнает эти новости? Вот и его война с Англией сорвана! Герцог Бретонский ясно показывает, что у него на сердце и как он весь — англичанин. Королю Франции надлежит отомстить за это деяние… И что теперь должны делать рыцари и оруженосцы Бретани? Им следовало бы осадить замок Эрмин, взять Герцога живого или мертвого и привести этого вероломного князя к королю Франции». Другие, более хладнокровные, добавляли: «Сир де Лаваль остался с ним, это сеньор мудрый и благоразумный, он сумеет наставить Герцога на истинный путь».

Именно этим и занимался сир де Лаваль, и нельзя было терять времени. Ибо трижды герцог Бретонский приказывал снять с коннетабля оковы и трижды приставлял его голову к плахе, затем приказал сиру де Бавалану, губернатору замка, бросить его в мешке в воду. «Ах! монсеньор, — восклицал сир де Лаваль, распростершись на коленях, — ради Бога, пощадите! не совершайте такой жестокости против моего шурина коннетабля. Он не заслужил смерти; кто может так сильно гневить вас против него? Если он оскорбил вас, клянусь вам, что он или я искупим своим телом или своим имуществом, по вашей воле, нанесенную вам обиду. Монсеньор, ради Бога, вспомните, как вы оба были товарищами юности и воспитывались в одном отеле с герцогом Ланкастерским, сим благородным князем. Вспомните, с какой верностью он служил вам до мира с королем Франции; он помог вам вернуть ваше наследство, и вы всегда находили в нем доброго советчика и доброго воина; на вашей службе он потерял этот глаз. — Сир де Лаваль, — отвечал герцог Бретонский, — оставьте меня поступать по моей воле, Клиссон слишком оскорбил меня; настал час отмщения, я ничего не желаю от вас, уезжайте, дайте мне свершить мою жестокость; я хочу, чтобы он умер. — Монсеньор, — продолжал сир де Лаваль, — ради бога, пощадите! удержите немного ваш гнев, выслушайте доводы рассудка. Если вы его казните, ни один князь не понесет такого бесчестия; в Бретани не будет ни рыцаря, ни оруженосца, ни города, ни замка, ни доброго города, которые бы не возненавидели вас смертельно и не захотели изгнать вас из вашего наследства; король Англии и его совет даже не будут вам за это признательны. Вы себя погубите из-за жизни одного человека. Примите другое решение, ибо это никуда не годится; погубить себя перед Богом и миром, предательски умертвив столь великого барона и столь благородного рыцаря, как сир де Клиссон. Подумайте же, что вы пригласили его на обед, что вы сами приняли его приглашение, что вы привели его в свой замок, выказывая ему величайшую любовь, что вы вместе пили как добрые друзья: и вы хотите его предать смерти! Коль вы так его ненавидите, назначьте ему выкуп, потребуйте у него любую сумму, какую пожелаете; если у него есть города или замки, которые вам подходят, потребуйте их, я ручаюсь, что он вам их отдаст».

Ничто не могло унять ярость герцога Бретонского. Когда этот князь гневался, он ничего более не слышал и никого не признавал. Сир де Бавалан также бросился к его ногам и умолял его не бесчестить себя. «Чтобы мне больше об этом не говорили, Бавалан, — ответил он, — я хочу получить удовлетворение от этого злого человека, который меня оскорбил! Делай, что я тебе сказал, или ты ответишь мне за это своей жизнью».

Так прошла ночь, сир де Лаваль почти ни на шаг не отходил от герцога Бретонского и возобновлял свои мольбы, не уставая. Наконец под утро к нему вернулись лучшие мысли, он подумал о великой беде, в которую ввергается, о бесчестии, которым покрывает себя, о вероломстве своего поступка. Он был погружен в эти размышления, когда сир де Бавалан вошел в его покои. «Монсеньор, — сказал он, — ваша воля исполнена; хотя это мне дорого стоило». При этих словах герцог Бретонский начал отчаиваться; он хотел умереть; он рыдал навзрыд. «Ах, дурной слуга, — говорил он сиру де Бавалану, — что послушался моего безумного гнева и предал смерти столь благородного рыцаря». Но сир де Бавалан мог лишь напомнить ему его собственные слова. «Монсеньор, — отвечал он, — вспомните, каким образом вы мне это приказали и какие угрозы вы мне высказали». Герцог Бретонский заперся один и даже отказывался от пищи. К вечеру сир де Бавалан вернулся. «Ах! что вы пришли делать, — сказал герцог, — и зачем показываться мне на глаза? Лучше бы мне умереть. Дал бы Бог, чтобы я умер! Какое лекарство можно приложить к злу, которое вы мне причинили?» Тогда сир де Бавалан ответил ему: «Монсеньор, успокойтесь, мессир де Клиссон не умер. Видя гнев, который вас обуревал, я дал вам приказать согласно вашей воле; но поразмыслив о том, что из этого могло бы воспоследовать, я убоялся, что вы когда-нибудь сильно огорчитесь, если я сделаю то, что вы приказали». Герцог Бретонский вдруг почувствовал себя очень довольным, он несколько раз обнял сира де Бавалана, говоря ему: «Бавалан, мой дорогой друг, ты был добрым слугой своему господину, ты оказал мне лучшую услугу, какую один человек может оказать другому. Я буду признателен тебе всю жизнь и даю тебе десять тысяч флоринов из моей казны».

Как ни рад был герцог Бретонский, что не совершил столь дурного поступка, ненависть его к коннетаблю ничуть не уменьшилась. Он велел позвать сира де Лаваля и сказал ему: «Ступайте к коннетаблю, скажите ему хорошенько, что он — человек, которого я ненавижу больше всех на свете. Если бы вы не оказались там, он никогда не вышел бы отсюда живым; но, дав мне пищу для размышлений, ваши слова спасли его. Потребуйте у него сто тысяч франков, чтобы он уступил мне город Жюгон и три замка — Блен, Жослен и Ла-Рош-Деррьен. Тогда я его освобожу, хотя, по моему мнению, его освобождение однажды принесет мне великий вред». Сир де Лаваль спустился в башню; он нашел коннетабля, закованного в тройные цепи, в сыром подземелье, покрытого лишь жалким плащом, который бросил ему из жалости один из стерегущих его оруженосцев. Тот ожидал лишь смерти и согласился на выкуп, которого с него требовали. «Брат мой де Лаваль, ступайте, — сказал он, — в мой замок Клиссон, чтобы взять сто тысяч франков, которых желает герцог. — Я не уйду отсюда, пока вы не выйдете, — ответил сир де Лаваль; — герцог слишком жесток, он может раскаяться в мое отсутствие; стоит ему снова быть охваченным какой-либо безумной и неистовой фантазией, и всему конец. Я скажу ему, чтобы он освободил сира де Бомануара для отправки туда».

Герцог согласился на это: «Пусть снимут с них цепи, — сказал он, — и уладьте с ними весь договор, ибо я не желаю их видеть». Их вывели из подземелья, им подали трапезу. Слуги герцога Бретонского выказывали великую радость; ибо они повиновались своему сеньору с великим сожалением [22].

Тем временем весть разнеслась повсюду, что герцог Бретонский предательски задержал и собирается предать смерти коннетабля Франции. Всё его войско, находившееся в Трегье, готовое отплыть в Англию, было возмущено этим вероломством и тем, что экспедиция таким образом сорвана. Адмирал де Вьенн и сир де Куси, которые также собирались отплыть из Онфлёра, были еще более изумлены таким приключением и не хотели в него верить. Сперва они подумывали распустить всех людей оружия: «Отправимся-ка к королю в Париж, — сказал адмирал, — может быть, ему понадобятся наши люди, чтобы послать их против этого герцога. Думаете ли вы, что король Франции должен позволить, чтобы это дело так прошло? Клянусь Богом, нет. Сорвав наше путешествие и таким образом погубив наши приготовления, герцог наносит ему ущерб по меньшей мере в двести тысяч флоринов, не говоря уже об оскорблении, нанесенном его коннетаблю, который, быть может, и не выйдет оттуда живым».

Через несколько дней сир де Бомануар передал четыре крепости людям герцога Бретонского и собрал сто тысяч франков. Коннетабль был освобожден и пробыл в Бретани недолго. Он сел на доброго коня в сопровождении лишь одного пажа и большими переходами прибыл в Париж. Он остановился ненадолго в своем отеле; затем без промедления отправился в Лувр к королю и его двум дядьям, герцогу Бургундскому и герцогу Беррийскому. Его приключение уже было известно; но его не ожидали так скоро. Его сопровождали люди его дома и большая свита. Ему отворили двери королевской опочивальни, как обычно; он вошел и, преклонив колено, обратился к королю: «Всемилостивейший государь, ваш отец, да упокоит Бог его душу, назначил меня коннетаблем Франции. Я исполнял эту должность верно. Не думаю, чтобы кто-либо мог меня в этом упрекнуть. И если кто-либо, кроме вас и монсеньоров ваших дядьев, пожелает сказать, что я плохо с нею справлялся, что я изменил вам и благородной короне Франции, я бросил бы здесь залог поединка». Все хранили молчание, и коннетабль продолжал: «И вот, дорогой государь, мой благородный король, случилось так, что, пока я исполнял мою должность коннетабля, герцог Бретонский задержал меня пленником в своем замке Эрмин и хотел предать меня смерти, без иного повода, кроме своего гнева и своей воли. По сути, он дошел бы до этого, если бы Бог и мой брат де Лаваль не спасли меня. Для моего освобождения мне пришлось заплатить сто тысяч франков и уступить четыре мои крепости. Благородный король, оскорбление, нанесенное мне герцогом Бретонским, в значительной мере касается вашего королевского величества. Война, которую я и мои сподвижники собирались вести за вас, остановлена. Посему я возвращаю вам должность коннетабля. Отдайте ее тому, кому пожелаете; я же более не могу исполнять ее с честью. — Коннетабль, — сказал король, — мы хорошо знали, что вам причинены ущерб и оскорбление. Это в ущерб нам и нашему королевству; мы без промедления призовем наших пэров Франции и обсудим, что надлежит делать. Не имейте заботы, правосудие вам будет оказано». Он протянул руку коннетаблю и поднял его, добавив: «Мы не хотим, чтобы вы оставляли вашу должность, сохраняйте ее, пока это будет нашей волей». Тогда сир де Клиссон вновь преклонил колено: «Дорогой государь, — сказал он, — обида, нанесенная мне герцогом Бретонским, столь занимает мои мысли, что я не смог бы уделить достаточного внимания для исполнения столь великой должности. Имеешь дело со всякого рода людьми, нужно каждому отвечать, а я чувствую, что не смог бы делать это надлежащим образом. Обеспечьте же, по крайней мере на время, вашу должность коннетабля. Я же остаюсь всегда к вашим услугам. — То, что он предлагает, разумно, — сказал тогда герцог Бургундский, — вы подумаете об этом, монсеньор. — Это правда, — сказал король». Коннетабль затем стал говорить отдельно с герцогами Бургундским и Беррийским, рассказывая им свое приключение в подробностях; ибо именно они управляли всем в королевстве. Но он вскоре заметил, что они не воспринимают дело так живо, как король. Герцог Беррийский имел на то свои причины; он только что заключил тайный договор с герцогом Бретонским, и все его усилия тогда были направлены на то, чтобы получить через его посредство руку дочери герцога Ланкастерского. Короче, вместо того чтобы пожалеть его, они порицали его за неблагоразумие, за то, что покинул свое войско, доверился герцогу Бретонскому, дал завести себя в его замок. «Монсеньор, — говорил коннетабль, — он выказывал мне столь любезные виды, что я не смел отказываться. — Ах, — сказал герцог Бургундский, — именно любезные виды скрывают обманы. Коннетабль, я считал вас более осмотрительным. Ступайте, ступайте, об этом подумают». Сир де Клиссон вернулся в свой отель, весьма опечаленный таким приемом. Однако главные сеньоры парламента и совета поспешили навестить его, уверяя, что всё устроится и что он будет отомщен за обиду, задевающую честь короны. Адмирал Франции, сир де Куси, сир де Сен-Поль советовали ему удалиться в свой замок Монлери и предоставить им вести это дело. «Оно не может на этом остановиться, — говорили они, — пэры Франции распорядятся». Должность коннетабля осталась таким образом вакантной. Говорили, что сир де ла Тремуйль вот-вот получит ее. Но он был слишком осмотрителен, чтобы отнимать такую должность у сира Оливье де Клиссона.

В самом деле, все сеньоры и даже народ непрестанно говорили об этом оскорблении, нанесенном герцогом Бретонским. «Король, — говорили, — молод и не понимает последствий. Будь он постарше, он бы сильно этим возмутился». Самые старые добавляли, вспоминая прошлое: что за подобное деяние королевство некогда пришло в великое волнение. «Когда король Наваррский велел убить мессира Карла Испанского, коннетабля Франции, король Иоанн никогда ему этого не простил и лишил его всех его земель в Нормандии. И если бы мудрый король Карл был еще жив, он, так любивший коннетабля, думаете ли вы, не пришел бы к нему на помощь? Клянусь Богом, он начал бы войну с герцогом Бретонским и отнял бы у него его герцогство, чего бы это ему ни стоило». Кроме того, напоминали, что герцог Бретонский всегда предавал короля ради англичан, что он своими маневрами заключил перемирие, которое недавно спасло их армию во Фландрии; что с тех пор он сорвал осаду Бреста; наконец, что он враг королевства [23].

Дядья короля вскоре увидели, что, дабы несколько успокоить все толки, надлежит заняться этим делом и оказать правосудие коннетаблю. Решено было сначала отправить к герцогу Бретонскому трех мудрых и почтенных мужей, чтобы выслушать его доводы и побудить его прибыть к королю. Епископ Бове, адмирал Жан де Вьенн и сир де Бёй были выбраны для этого посольства. Они сперва отправились в Монлери для совещания с коннетаблем. Епископ Бове там заболел и умер, весьма оплакиваемый, ибо это был достойный человек, бывший канцлером Франции. Епископ Лангрский был поставлен на его место, и три депутата направились в Бретань. В Нанте им сказали, что герцог в Ванне; они отправились туда. Епископ Лангрский взял слово: «Сир герцог, — сказал он, — мы посланы королем, нашим господином, и монсеньорами его дядьями, дабы сказать вам, сколь они удивлены, что вы воспрепятствовали экспедиции в Англию, задержав пленником коннетабля; более того, вы назначили за него выкуп и лишили его части его наследства. Мы уполномочены королем и монсеньорами его дядьями сказать вам, и мы говорим вам, чтобы вы возвратили мессиру Оливье де Клиссону, коннетаблю Франции, города и замки, которые вы у него взяли, а также его деньги. Таково мнение совета короля, и кроме того, чтобы вы прибыли в Париж оправдаться перед ним. Вы приходитесь ему родственником, и в нем столько кротости и терпения, что он благосклонно примет ваши извинения. К тому же монсеньор Бургундский и монсеньор Беррийский приложат к тому усилия, и вы останетесь кузеном и другом короля. Говорил ли я согласно вашей мысли, мессир де Вьенн и мессир де Бёй? — Да, — ответили они [24].

Герцог сказал им, что хочет поразмыслить над их требованиями, а тем временем принял их с величайшей учтивостью, как подобало посланцам короля, его господина. Они обедали за его столом; на следующий день он пригласил их и ответил им так: «Мои добрые сеньоры, я не сделал мессиру Оливье де Клиссону ничего, в чем бы раскаивался, разве что в том, что отпустил его так дешево и сохранил ему жизнь. Но это из-за его должности, а не из-за его особы, ибо я ненавижу его смертельно. Что касается войны с Англией, я нисколько не думал ей препятствовать. Врагов берут там, где их находят; к тому же, если бы он и умер, дела королевства Французского шли бы не хуже, а лучше, чем по его совету. Посему я сохраню его замки, разве что король прогонит меня оттуда; что до его денег, они послужили мне для уплаты долгов, сделанных из-за дурных дел, которые коннетабль мне причинил».

Депутаты не смогли добиться от него иного ответа. Ненависть, которую он питал к коннетаблю, ослепляла его и лишала всякого рассудка; он всё сожалел, что не велел его умертвить, и бросал вызов всем силам и гневу короля Франции, не думая об опасности, которой себя подвергал. Тем не менее он готовился к войне, и, так как дворянство было против него, он старался снискать любовь и внушить страх добрым городам своего герцогства; в то же время он вел переговоры с англичанами и молодым королем Наваррским.

Такого рода дело занимало королевский совет, когда прибыл вызов от герцога Гелдернского, а вскоре после того — посольство от герцогини Брабантской, умолявшей короля даровать ей помощь и защиту. Каково бы ни было желание герцога Бургундского привести к повиновению герцога Гелдернского, необходимо было прежде уладить разногласия, разделявшие короля и герцога Бретонского. Война с Гелдерном была не так проста, как можно было сперва подумать. Англичане были союзниками этого герцога; германские государства могли принять его сторону: не следовало начинать эту экспедицию, оставляя у себя в тылу силы герцога Бретонского; сеньоры королевского совета не потерпели бы этого. Это хорошо видели герцоги Бургундский и Беррийский; даже начали роптать против них, особенно против герцога Бургундского, говоря, что эта война с Гелдерном касается только его и ему следует идти туда одному, не уводя короля и не оставляя королевство на милость бретонцев [25].

Герцог Бретонский был вызван явиться лично к королю в Орлеан в 1388 году; но он и не думал повиноваться. Герцог Беррийский захотел предпринять еще одну попытку, он послал к нему своего кузена графа Этампского, из французского королевского дома, потомка ветви Эврё, доблестного рыцаря, слывшего искусным переговорщиком; сколько ни прилагал он кротости и терпения, несмотря на уверения в дружбе, которые он передавал ему от имени дядьев короля, несмотря на обещания, которые он ему давал, крепостей и владений в обмен на владения коннетабля, он не смог привести его к благоразумию; он получил от него лишь хороший прием и богатые дары для короля Франции.

Однако в назначенный день, после того как герцога Бретонского долго прождали, сир де Клиссон преклонил колено перед королем, говоря, что подтверждает всё, что уже говорил: а именно, что герцог поступил с ним как ложный, изменнический и вероломный сеньор, и если кто-либо захочет утверждать обратное, он бросает перчатку и требует поединка; никто не поднял перчатку. Король вернулся в Париж, более чем когда-либо возмущенный против герцога Бретонского и серьезно помышляя отомстить за своего коннетабля.

Война действительно должна была начаться; уже, получив известие, что английская армия находится в море, сир де Клиссон предупредительно захватил Сен-Мало и Сен-Матье, два порта в Бретани. Тогда герцог впервые начал размышлять о том, какую партию ему избрать. Он посоветовался со своими советниками; они сказали ему: «Сир, вам надлежит либо отказаться от вашего замысла, либо решиться потерять многое и разорить всё ваше наследство. Не время рисковать им, когда мадам ваша жена беременна; оставайтесь лучше в мире, коль скоро вам дают к тому средство. Король Наваррский — помощь небольшая, говорят, что герцог Ланкастерский отдает свою дочь за герцога Беррийского; так что вы не можете рассчитывать на Англию. Вот король Франции, который желает теперь отомстить за своего коннетабля и честь своей короны. Он собрал большое войско, чтобы идти против герцога Гелдернского, и, говорят, собирается обратить его целиком против вас. К тому же лучшая часть прелатов, баронов, рыцарей, городов и добрых городов страны — против вас. Итак, мы говорим вам, поскольку вы спрашиваете у нас совета, что настало время или никогда подумать о том, как не потерять ваше наследство, которое стоило вам стольких крови, пота и трудов. Мы хорошо знаем, что вы смертельно ненавидите мессира Оливье де Клиссона и что он вас оскорбил; но, в конце концов, он коннетабль Франции: король, его дядья, бароны королевства поддерживают его против вас. К вам снова отправляют, как говорят, адмирала Франции и сира де ла Ривьера, и, должно быть, дело приняло серьезный оборот, коль скоро сир де Куси, ваш шурин, едет на сей раз с ними. Если вы начнете войну с французами, после всего, что мы сказали, это будет не по нашему совету и не по совету кого-либо, кто вас любит. Что вам делать с этими тремя замками, которые вы отняли у мессира де Клиссона и которые обойдутся вам дороже в охране за три года, чем принесут дохода за двенадцать? Возвратите их по своей доброй воле, мягко и без всякого принуждения; это успокоит умы и вернет вам друзей. Монсеньор герцог Бургундский будет вам за это признателен; вы не хуже нас знаете, сколь он могуществен и какой вред может вам причинить. Он всегда вас любил из-за вашей доброй подруги и кузины мадам де Бургонь, своей жены; у него есть дети, которые являются вашими ближайшими родственниками. Вот с кем надобно сближаться и родниться, а не с англичанами, которые вам никто и которые всегда думают о своих выгодах, никогда о ваших, как вам небезызвестно; вы часто это испытывали и, будучи воспитаны у них, должны их знать [26].»

Герцог Бретонский, слыша, как его совет говорит столь разумно, не знал, что отвечать и что думать. Он расхаживал по комнате и опирался на окно, глядя во двор. Затем он обернулся к своим советникам: «Я хорошо вижу, — сказал он, — что вы даете мне добрые советы, и я в них нуждаюсь; но как поставить дружбу на место ненависти? как смогу я полюбить Оливье де Клиссона, который оскорблял меня столько раз? Ах! зачем я не велел его убить, когда он был в моих руках!»

« — Э! если бы он и был убит, — сказали советники, — продвинулись ли бы вы от этого дальше, Монсеньор, и могли ли бы вы лучше удержать его замки и наследство? Мы подведомственны Парижскому парламенту; после его смерти Жан де Блуа и виконт де Роган, его зятья и наследники, обратились бы в палату этого парламента, чтобы истребовать его наследство, и у вас был бы тот же процесс, что и сегодня. Вы его проиграете, ибо у вас нет никого, кто бы отвечал на жалобы, по которым мессир Оливье де Клиссон привлек вас к суду во дворец в Париже. Всё это заставляет дурно говорить о вас во Франции. Гораздо лучше, до исхода процесса, возвратить замки, не дожидаясь приговора. Вы избежите таким образом всей народной молвы, столь опасной для чести; вы заключите мир с теми, кто должен быть вашими друзьями, с королем Франции, вашим верховным и природным господином, с герцогом Бургундским, вашим родичем. Посмотрите, как ваш кузен-герман, граф Фландрский, хорошо себя чувствовал, заручившись их доброй волей: без короля, его дядьев и дворян королевства Франции он был бы навсегда изгнан из своего наследства.»