Я ненавижу любить тебя

— А ты? — спросила я, когда он замолчал. — Чего хочешь ты?

Он провел большим пальцем по краю кружки.

— Чтобы однажды проснуться и не ждать удара.

Эта фраза врезалась в меня слишком глубоко. Потому что я поняла ее без перевода.

— Это много, — тихо сказала я.

— Поэтому и не планирую.

— Неправда.

Он поднял на меня взгляд.

— Что неправда?

— Ты планируешь. Просто боишься признаться себе, что тоже хочешь нормальной жизни.

Несколько секунд он молчал, и я уже решила, что сказала лишнее. Но потом Рома вдруг взял меня за руку.

Его пальцы были холодными.

Сжатие — осторожным.

А доверие в этом жесте — почти невыносимым.

— Ты опасно на меня смотришь, Настя, — хрипло сказал он.

— Как?

— Как будто я еще не совсем потерян.

Я переплела наши пальцы.

— А ты и не потерян.

Он отвел взгляд, но руку не убрал.

— Не обещай того, чего не сможешь выдержать.

— Я ничего не обещаю, — ответила я. — Я просто остаюсь.

Иногда любовь начинается не с поцелуя.

Иногда она начинается с фразы «я остаюсь», сказанной человеку, которого всю жизнь бросали первыми.

Мы сидели рядом до темноты. Он больше не играл. Я почти не говорила. Нам хватало того, что между нашими ладонями впервые было не электричество опасности, а тепло.

Когда я уходила, Рома проводил меня до двери подъезда.

— Настя.

— Что?

Он смотрел так, будто собирался сказать что-то большое, но не умел. В итоге произнес совсем другое:

— Не приходи ко мне слишком близко, если не готова увидеть некрасивое.

Я улыбнулась.

— Поздно. Я уже увидела. И все равно пришла.

На его лице появилось то редкое, короткое выражение, от которого у меня внутри становилось светло.

В тот вечер я поняла две вещи.

Первая: я уже по-настоящему влюбляюсь.

Вторая: самые темные люди иногда не пугают. Они просто слишком рано узнали, что свет ничего не гарантирует.

Глава 3. Первая любовь или первая ложь?

После вечера у Ромы все стало одновременно проще и опаснее.

Проще — потому что теперь между нами уже не стояла та ледяная вежливость, с которой люди обходят собственный интерес. Опаснее — потому что интерес превратился в чувство, а чувства никогда не спрашивают, удобно ли им начинаться именно сейчас.

Мы виделись почти каждый день. Он встречал меня после уроков. Иногда мы уходили к реке, иногда бродили по дворам, иногда просто сидели на лавке у моего дома и разговаривали о чем угодно, кроме того, что происходило между нами на самом деле.

Хотя это «что угодно» все равно постоянно сводилось к нам.

— Ты опять смотришь, — сказал он однажды.

— Куда?

— На меня. Так, будто пытаешься разгадать инструкцию по применению.

— А она есть?

— Нет. Я бракованная версия.

— Неправда, — фыркнула я. — Ты просто плохо прошел упаковку.

Он рассмеялся. По-настоящему. Низко, коротко, неожиданно.

Я тогда подумала: если мне когда-нибудь разобьют сердце, этот звук все равно останется со мной как улика, что счастье вообще существовало.

Влюбляться в Рому было страшно. Все вокруг уговаривало меня этого не делать. Репутация. Его резкость. Его исчезновения. Эти внезапные темные провалы, когда он не отвечал на сообщения, не брал трубку, а потом появлялся с таким лицом, будто опять кого-то хоронил внутри себя.

Но рядом со мной он был другим.

Не мягким. Не послушным. Не сказочным.

Просто настоящим.

А женские сердца, к сожалению, очень плохо защищены от настоящего.

В тот день, когда он впервые меня поцеловал, мы сидели в парке на облезлой скамейке и делили одну бутылку воды. Было холодно, но уходить не хотелось.

— Ты сегодня тихая, — заметил Рома.

— Думаю о тебе.

— Это вредно.

— Уже поздно.

Он повернул голову. Несколько секунд просто смотрел. Не смеялся. Не уходил в привычную иронию. И в этом взгляде было столько напряжения, что мне захотелось либо сбежать, либо сделать шаг вперед. Желательно одновременно.

— Настя, — сказал он хрипло. — Ты не понимаешь, во что лезешь.

— Тогда объясни.

Он качнул головой, словно злился не на меня, а на то, как трудно ему говорить честно.

— Я не тот парень, с которым бывает спокойно.

— Неправда, — ответила я. — Это с тобой мне как раз спокойно. Страшно мне без тебя.

Наверное, именно после этой фразы он меня и поцеловал.

Первый поцелуй не был киношным. Никаких фейерверков, фоновой музыки и красивого ветра, вовремя подхватывающего волосы. Только холодный воздух, его ладонь на моей щеке и ощущение, что мир наконец попал в фокус.

Он поцеловал меня осторожно. Будто давал мне шанс отступить.

Я не отступила.

Когда он отстранился, в его глазах было столько неверия, будто он сам не ожидал, что я останусь на месте.

— Прости, — сказал он.

— За что?

— За то, что хотел это слишком давно.

Сердце у меня тогда решило вести себя как дурочка на качелях.

— Не извиняйся, — прошептала я.

Второй поцелуй был уже другим. Смелее. Глубже. Не вопрос, а признание.

С того дня мы официально не договаривались ни о чем. Но к концу недели вся школа уже знала, что я — «девочка Корсакова».

Меня это раздражало.

И почему-то делало счастливой.

Правда, счастье очень быстро показало зубы.

Однажды после уроков я увидела Рому у подъезда с высоким светловолосым парнем. Они спорили. Нет, не так. Между ними искрило такой ненавистью, что воздух звенел.

Я подошла ближе.

— Рома?

Он резко обернулся.

На секунду в его глазах мелькнул страх. Не за себя. За меня.

— Уйди, Настя.

— Что происходит?

— Я сказал, уйди.

Светловолосый парень усмехнулся.

— А это и есть твоя новая хорошая девочка? Симпатичная.

Мне не понравилось, как он на меня посмотрел. Слишком липко. Слишком уверенно.

— Закрой рот, Денис, — процедил Рома.

— А то что? Снова будешь строить из себя героя? Или расскажешь ей, кто ты такой на самом деле?

Дальше все понеслось слишком быстро. Слова. Толчок. Удар. Кровь на губе у Ромы. Мои пальцы, вцепившиеся ему в куртку. И ярость, с которой он смотрел на Дениса, как на человека, давно перешедшего ту черту, за которой вежливость уже выглядит глупостью.

Потом Денис ушел, бросив напоследок:

— Ты еще пожалеешь, Корсаков. И девочка твоя тоже.

Мне стало холодно даже в куртке.

— Кто это? — спросила я.

Рома вытер кровь тыльной стороной ладони.

— Никто, с кем тебе надо разговаривать.

— Не ври мне.

Он раздраженно провел рукой по волосам.

— Денис Лавров. Когда-то мы крутились в одной компании. Теперь — нет.

— Он опасный?

Рома посмотрел мне в глаза.

— Да.

Вот за что я любила его еще до того, как призналась себе в этом по-честному: если он решался на правду, то не выдавал мне красивую версию мира. Он давал настоящую. Даже если та была с трещиной.

После той драки что-то изменилось. Я стала острее чувствовать, что между мной и Ромой есть не только притяжение, но и чужая тьма, которой я пока не знаю цены. Он мог быть ласковым. Мог быть внимательным. Мог проводить меня до подъезда и писать ночью короткое «дома?». Но иногда уходил внутрь себя так резко, будто захлопывал дверь прямо перед моим лицом.

И все же, когда через пару дней он взял мою ладонь на пустой остановке и тихо спросил:

— Ты со мной вообще зачем?

Я ответила сразу:

— Потому что рядом с тобой мне не надо притворяться, что меня не больно.

Он долго молчал. Потом наклонился и коснулся лбом моего лба.

— Это очень плохая причина, Настя.

— А у меня других нет.

Мы оба знали: я уже слишком глубоко.

Потом была школьная неделя, в которой все будто специально стало притворяться нормальным. Алиса меня игнорировала. Учителя говорили о пробниках и выпускном. Кристина вдруг вспомнила о дружелюбии, Соня — об улыбке.

— В субботу будет вечеринка, — сказала Кристина на перемене, садясь ко мне на край парты. — У Дениса дома. Придешь?

Имя ударило как тревожный звонок.

— У Дениса?

— Ну да. Не бойся, там будут все. Просто музыка, еда, тусовка. Тебе пора перестать сидеть одной.

Я хотела отказаться сразу. Но во мне жила та глупая, очень женская надежда, что если люди улыбаются достаточно убедительно, то, может быть, они и правда решили перестать быть чудовищами.

К тому же Рома в тот день был странно молчалив и куда-то сорвался после уроков. Я не хотела снова выглядеть девочкой, которая висит только на одном человеке и боится остального мира.

— Ладно, — сказала я. — Ненадолго.

И уже в момент, когда слова вышли изо рта, почувствовала, как внутри что-то нехорошо сжалось.

Интуиция у женщин редко кричит.

Обычно она шепчет.

И именно поэтому ее так удобно предавать.

Вечеринка была в доме Дениса.

Когда я пришла, музыка уже била в стены, а воздух был густой от алкоголя, духов и чужого желания забыть себя погромче. Кристина встретила меня слишком радостно. Алиса улыбнулась слишком спокойно. Денис вышел из кухни с двумя стаканами в руках слишком вовремя.

Все эти «слишком» я поняла только потом.

— Держи, сок, — сказал он.

Я взяла стакан. Холодный. Сладкий. С кислинкой.

— Ну что, новенькая, как тебе наша компания? — спросил он, садясь рядом.

— Нормально.

— Жалко, что ты с Корсаковым.

— А тебе-то что?

Он улыбнулся. Красиво. Пусто.

— Просто мне жаль хороших девочек, которые выбирают не тех мужчин.

Я хотела ответить колкостью, но в эту секунду пол под ногами будто качнулся.

Потом еще раз.

Музыка отдалилась. Лица поплыли. Я попыталась встать и не смогла.

— Что… вы мне дали?

— Сок, — усмехнулся Денис. — Ты же сама видела.

Я вцепилась пальцами в край дивана. В ушах шумело. Комната распадалась на пятна света и чужие равнодушные лица.

— Помогите, — прошептала я.

Никто не двинулся.

Алиса смотрела на меня с тем холодным любопытством, с которым иногда наблюдают не за человеком, а за тем, как красиво у него отнимают почву под ногами.

— Отнесите ее в спальню, — сказал Денис.

Меня подхватили под руки. Я пыталась сопротивляться, но тело стало чужим и тяжелым. Сознание мерцало, как лампа перед отключением.

Последнее, что я запомнила, — темный проем комнаты, резкий смех в коридоре и фигуру Дениса, нависшую надо мной.

А потом мир выключили.

Глава 4. Нулевой день

Я очнулась от холода и чужого запаха — тяжелого, сладкого, липкого, как если бы по комнате пролили дешевый алкоголь и забыли открыть окно.

Сначала я не поняла, где нахожусь. В висках стучало, язык был сухим, тело казалось не моим — тяжелым, ватным, слишком далеким от головы. А потом я увидела потолок, незнакомые шторы, темный торшер в углу и Дениса, сидящего на краю кровати так спокойно, будто все происходящее было не преступлением, а заранее согласованным свиданием.

— Очнулась, — сказал он с такой будничной усмешкой, что меня передернуло. — А я уже думал, ты проспишь самое интересное.

Я попыталась сесть, но мир накренился. Комната качнулась, и меня снова вдавило в матрас.

— Что вы мне дали? — спросила я. Вернее, попыталась спросить. Голос звучал так, словно его кто-то неделю держал в морозилке.

— Да ничего страшного, — пожал он плечами. — Расслабляющее. Ты слишком нервная для вечеринок.

Он потянулся ко мне, и я резко дернулась, хотя тело слушалось плохо.

— Не трогай меня.

— Почему сразу так грубо? — Денис наклонился ближе. — Ты сама пришла. Сама выпила. Сама осталась.

— Я не оставалась, — выдохнула я. — Меня сюда притащили.

— Какая теперь разница.

Вот именно тогда, на этом дурацком «какая теперь разница», меня по-настоящему затрясло. Не потому, что я вдруг поняла опасность. Я поняла ее раньше — еще там, в гостиной, когда пол ушел у меня из-под ног. Меня затрясло, потому что я увидела его лицо без маски. Не красивого мальчика из богатой школы. Не самоуверенного придурка с вечеринок. А человека, который искренне считает, что если девочка не может толком двигаться, то у нее больше нет права на «нет».

— Уйди, — сказала я. — Пожалуйста.

Он рассмеялся.

— Вот это уже интереснее. Когда вы, хорошие девочки, наконец перестаете строить характер и начинаете просить.

Дальше все стало происходить очень быстро и в то же время чудовищно медленно. Его пальцы на пуговицах моей блузки. Моя попытка схватить его за запястье. Собственный страх, который разливался по телу не криком, а ледяной, почти медицинской ясностью.

Если сейчас никто не войдет, дальше будет хуже.

Я закричала. Вернее, попыталась. Из горла вышел только сиплый, жалкий звук.

— Тише, — процедил Денис и зажал мне рот ладонью. — Не позорься.

В этот момент дверь распахнулась.

Некрасиво, неэффектно — с таким грохотом, будто кто-то выбил не только замок, но и весь воздух из комнаты.

— Убери от нее руки.

Есть голоса, после которых в человеке срабатывает что-то древнее. Даже не разум. Инстинкт. Голос Ромы был именно таким.

Денис отшатнулся так резко, что едва не упал. Я увидела Рому в дверях — мокрые волосы, куртка, тяжелое дыхание, и в глазах у него не злость даже, а та холодная темнота, которую я раньше замечала только в секунду до драки.

— Корсаков, ты чего несешься? — пробормотал Денис, пытаясь вернуть себе наглость. — Это вообще не то, что ты…

— Я сказал, — очень тихо повторил Рома. — Убери от нее руки.

И в этой тишине было столько угрозы, что даже мне стало страшно.

Денис отступил еще на шаг. А Рома уже был рядом со мной.

— Настя, — сказал он, и голос у него изменился. Стал ниже, мягче, почти осторожным. — Ты меня слышишь?

Я кивнула. На самом деле не слышала половину слов — в ушах шумело. Но его лицо я видела ясно. И этого оказалось достаточно, чтобы внутри что-то не сломалось окончательно.

— Помоги мне, — прошептала я.

— Я здесь.

Он стянул с кровати плед, укрыл меня, а потом медленно повернулся к Денису. И вот тогда я поняла, почему Ромы боятся даже те, кто считает себя бессмертным.

Он не орал. Не размахивал руками. Не угрожал театрально.

Он просто шел.

Первый удар был коротким и таким точным, что Денис сразу потерял равновесие. Второй — в челюсть. Третий я уже почти не видела, потому что снова закружилась голова. Я только слышала глухой звук чужого тела о пол и крик из коридора. Кто-то вбежал в комнату, кто-то пытался оттащить Рому, кто-то матерился.

— Хватит, — чужой голос. Кажется, Илья. — Ты его реально убьешь.

— Отойди.

— Ром, хорош.

— Я сказал: отойди.

Я приподнялась на локтях и поняла, что еще секунда — и действительно будет кровь, которую уже нельзя отмотать обратно.

— Рома! — крикнула я, собрав остатки воздуха. — Хватит. Пожалуйста.

Он замер.

Это было почти физически ощутимо — как будто в комнате резко остановился поезд. Он смотрел на Дениса, лежащего на полу, и дышал так тяжело, словно каждое следующее решение давалось ему через боль. А потом повернулся ко мне.

— Поехали домой, — сказал он.

Не «ты как». Не «прости». Не «я его убью потом».

Поехали домой.

Это было самое правильное, что вообще можно было сказать в ту ночь.

Он помог мне сесть, застегнул блузку дрожащими пальцами, накинул мне на плечи свою куртку и поднял на руки. В гостиной действительно никого толком не осталось. Музыка была выключена. Воздух пах страхом и чужой трусостью. Алиса стояла у стены белая как мел. Кристина плакала. Кто-то отвел глаза. Никто не сказал ни слова.

Уже на улице меня начало трясти сильнее. Некрасиво, не как в кино — по-настоящему. Так сильно, что зубы стучали.

— Дыши, — сказал Рома, усаживая меня в машину. — Смотри на меня. Только на меня.

Я смотрела. На его руки на руле. На напряженную челюсть. На профиль, который в темноте казался вырезанным из черного металла.

— Откуда ты узнал? — спросила я, когда мы выехали со двора.

— Кристина позвонила. Сказала, что Денис готовит какую-то дрянь. Я не сразу понял, насколько все плохо.

Он ударил ладонью по рулю.

— Я не должен был отпускать тебя туда.

— Ты не виноват.

— Я знал, что рядом с ним опасно.

— Рома.

Он замолчал.

Иногда мужчину проще остановить не доводами, а тем, что ты все еще здесь.

Дома было пусто. Мама была на смене, отец в командировке. И в этой пустой квартире меня впервые за весь вечер отпустило ровно настолько, чтобы я смогла заплакать.

Некрасиво. Не тихо. Не в подушку.

Я плакала в прихожей, пока Рома снимал с меня ботинки, пока вел меня в комнату, пока накрывал одеялом. Плакала всем телом, как будто оно наконец сообразило, что выжило и теперь имеет право распасться.

— Всё, — шептал он, сидя рядом. — Всё. Я с тобой.

Это, конечно, было неправдой. Не в смысле его присутствия. Он действительно был рядом. Неправдой было слово «всё». Ничего не закончилось. Ни страх, ни стыд, ни ужас от мысли, что могло случиться дальше. Но иногда человеку нужна не точность формулировок, а просто чужой голос, который не дает провалиться в темноту.

Через какое-то время я спросила:

— Ты уйдешь?

Он посмотрел на меня так, будто я оскорбила его самой постановкой вопроса.

— Нет.

— Не оставляй меня одну.

— Не оставлю.

Он принес мне воды. Потом мокрое полотенце. Потом долго сидел на полу у кровати, прислонившись спиной к стене, и молчал. Я видела его сбоку. Разбитые костяшки. Небольшую ссадину на виске. Слишком прямую спину человека, который сейчас держится на одной злости и силе воли.

— Рома.

— Мм?

— Спасибо.

Он закрыл глаза.

— Не говори так, будто я сделал что-то хорошее. Я просто успел вовремя.

Иногда разница между этими двумя вещами и есть жизнь.

Я протянула руку, и он сразу взял ее, осторожно, словно боялся причинить боль даже пальцами. Так мы и сидели — я под одеялом, он на полу, ладонь в ладони. Без героизма. Без признаний. Без странной, фальшивой красоты, которую взрослые так любят приписывать спасению.

Той ночью мне не нужно было ничего, кроме этого.

Уже под утро, когда слезы закончились раньше сил, я провалилась в тяжелый сон. Последнее, что помню, — его куртка на спинке стула, серый свет за окном и Ромин силуэт рядом.

Я тогда еще не знала, что именно в такие ночи люди иногда принимают самые страшные и самые взрослые решения. Не потому, что хотят красиво поступить. А потому, что по-другому уже не умеют.

Глава 5. Тот, кто остался

Рома уехал. Просто исчез, оставив после себя пустоту, которая заполнила всю мою квартиру, всю мою голову, все мои сны.

Три дня я не выходила из дома. Лежала на кровати, смотрела в потолок и перечитывала его записку снова и снова. «Прости. Я должен уехать. Не ищи меня». Что это значило? Куда он уехал? Надолго? Почему не взял меня с собой?

Мама волновалась. Приносила чай, суп, уговаривала поесть. Я отказывалась. Отец звонил из командировки, говорил, чтобы я брала себя в руки, что «мальчики приходят и уходят, а учеба остается». Я бросала трубку.

На четвертый день я заставила себя встать. Посмотрела в зеркало и не узнала себя — бледное лицо, синяки под глазами, потухший взгляд. Раньше я думала, что знаю, что такое боль. Теперь поняла: настоящая боль — это когда человек, без которого ты не можешь дышать, исчезает, даже не попрощавшись.

Я пошла в школу. Не потому, что хотела, а потому что не могла больше сидеть в четырех стенах.

В коридоре меня встретили шепотом. Кто-то смотрел с жалостью, кто-то — с любопытством. Весть о том, что случилось на вечеринке, разлетелась по всей школе. Но правду никто не знал — только то, что Рома избил Дениса, а меня увез.

Алиса и ее подружки делали вид, что меня не существует. Денис в школу не пришел — говорили, он в больнице с переломанными ребрами и сломанной челюстью.

Кристина подошла ко мне на перемене.

— Настя, прости, — сказала она, теребя край рукава. — Я не знала, что он задумал. Правда. Когда поняла, сразу позвонила Роме.

— Ты могла предупредить меня раньше, — ответила я холодно.

— Я испугалась, — она опустила глаза. — Денис сказал, если я кому-то расскажу, он… он сделает то же самое со мной.

Я посмотрела на нее. В ее глазах стояли слезы. И хотя обида еще кипела во мне, я не могла не поверить ей.

— Ладно, — сказала я. — Проехали.

Она облегченно выдохнула и обняла меня. Я не отстранилась.

С того дня Кристина стала моей единственной подругой в этой школе. Мы сидели вместе на уроках, ходили в столовую, болтали о пустяках. Но я не рассказывала ей о Роме. О том, что он значил для меня. О том, как я скучаю.

Она и сама догадывалась.

— Он вернется, — сказала она однажды, когда мы сидели на подоконнике и смотрели на серый двор. — Рома не из тех, кто бросает своих.

— Откуда ты знаешь? — спросила я.

— Потому что он тебя любит, — ответила она. — Я видела, как он на тебя смотрит. Такими глазами не смотрят на ту, которую собираются бросить.

Я хотела в это верить. Но с каждым днем надежда таяла, как снег под весенним солнцем.

Прошла неделя. Рома не звонил, не писал. Его телефон был выключен. Я пробовала дозвониться до его друзей — Илья сказал, что Рома предупредил его, что уезжает, но куда — не сказал. «Не лезь, Настя, — посоветовал Илья. — Ему нужно разобраться с делами. Он вернется, когда сможет».

Я пыталась жить дальше. Училась, гуляла с Кристиной, помогала маме по дому. Но внутри меня было пусто. Как будто кто-то вырвал часть души и унес с собой.

Однажды, возвращаясь из школы, я увидела его.

Нет, не Рому. Другого парня. Он стоял у моего подъезда, прислонившись к стене, и смотрел в телефон. Высокий, светловолосый, в дорогом черном пальто. Когда я подошла ближе, он поднял голову.

У него были необычные глаза — серые, почти прозрачные, с длинными темными ресницами. Идеальные черты лица, словно вырезанные скульптором. Красивый. Очень красивый. Но холодный, как лед.

— Настя? — спросил он.

— Да, — я насторожилась. — А вы кто?

— Кирилл, — он убрал телефон в карман. — Мы учимся в одной школе. 11 «Б».

— Я тебя не помню.

— Естественно, — он усмехнулся. — Ты смотришь только на Корсакова.

Я вздрогнула от того, как он произнес эту фамилию — с насмешкой, почти с презрением.

— Что тебе нужно? — спросила я.

— Поговорить, — он кивнул в сторону лавочки у подъезда. — Присядем?

— У меня мало времени.

— У меня тоже, — он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то хищное. — Но этот разговор стоит того.

Мы сели. Кирилл смотрел на меня в упор, и я чувствовала себя под микроскопом.

— Что ты знаешь о Роме? — спросил он.

— Достаточно.

— Неужели? — он подался вперед. — Ты знаешь, что его отец — не просто уголовник? Что он был правой рукой криминального авторитета? Что после того, как его посадили, этот авторитет решил, что Рома должен отрабатывать долг отца?

У меня похолодело внутри.

— Что ты несешь?