Я ненавижу любить тебя

Я ненавижу любить тебя

Анастасия Дес

© Анастасия Дес, 2026

ISBN 978-5-0070-0533-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пролог. Девочка, которую никто не ждал

В день, когда отец увозил нас из родного города, я впервые поняла простую вещь: иногда предательство приезжает не с ножом, а на семейной машине.

Я сидела сзади, вцепившись в ремень безопасности так, будто он мог удержать не только меня, но и мою прежнюю жизнь. За стеклом таяли огни улиц, где я выросла, где знала каждый двор, каждую выбоину на асфальте и каждую лавочку, на которой мы с Сашкой обсуждали чужие поцелуи и свои будущие великие драмы. В наушниках играла грустная песня, выбранная не для красоты момента, а для обороны. Когда у тебя в ушах музыка, взрослые реже лезут в душу.

Отец называл этот переезд шансом. Повышение. Карьера. Руководящая должность в филиале крупной компании. Новый город. Новая квартира. Новая школа. Новые перспективы.

Он произносил слово «новое» так, будто оно автоматически означало «лучшее».

Для меня это звучало иначе.

Новое — значит чужое.

Новое — значит без меня.

— Насть, ты слышишь? — мама обернулась с переднего сиденья.

У нее были мои глаза и та же дурная привычка надеяться до последнего. Даже сейчас, когда мы молча уезжали из города, который не хотел нас отпускать, она пыталась говорить мягко, будто ласковый голос способен отменить чужое решение.

— Слышу, — соврала я.

Хотя на самом деле я слышала только дождь по стеклу и то, как внутри у меня трещит что-то очень хрупкое.

Мне было восемнадцать. Возраст, в котором девочки любят придумывать себе красивую взрослость. Я тоже придумывала. Думала, что уже умею отличать любовь от привычки, заботу от контроля, семью от тех людей, которые просто живут с тобой под одной крышей.

Как оказалось, нет.

Позади осталась школа, где я была не мебелью, а человеком. Позади осталась Сашка, которая ревела на прощание так честно, будто мы не города меняли, а эпоху. Позади осталась бабушкина квартира с запахом пирожков, горячего утюга и безопасности. Позади осталась моя комната, где я была собой без оглядки.

Впереди была пустота, завернутая в красивую упаковку.

Новый город встретил нас серым небом, бетонными коробками и тем выражением лица, с которым обычно смотрят на тех, кому тут еще только предстоит заслужить право на место. Отец привез нас в элитный жилой комплекс на окраине. Высотка из стекла и металла, охрана на въезде, безупречная плитка во дворе.

— Тут спокойно, — сказал он.

Спокойствие, построенное на пропускной системе и чужих деньгах, меня не впечатлило.

Квартира действительно была хорошей. Просторная кухня. Панорамные окна. Светлые стены. Идеально чужая жизнь.

— Настя, посмотри, какой вид, — мама распахнула шторы.

За окном был двор, похожий на каталог недвижимости. Ровные дорожки, детская площадка, тонкие деревья, которым явно было холодно жить в этом декоративном раю.

— Красиво, правда?

Красиво.

Как открытка, которую тебе дарят вместо дома.

— Я устала, — сказала я и ушла в комнату.

Отец вошел через несколько минут без стука. Он всегда так делал. В его вселенной уважение к чужим границам считалось слабостью, а не воспитанием.

— Через два дня пойдешь в гимназию, — сказал он. — Я уже все решил.

Я даже не села на кровати.

— Конечно, решил.

— Не начинай, Настя.

Вот что взрослые особенно любят говорить детям, когда сами давно уже начали все без них.

— Мы переехали ради будущего, — продолжил он. — Моего. Нашего. Твоего тоже.

Я повернулась к нему.

— Нет. Мы переехали ради твоих денег.

Иногда одна честная фраза звучит громче пощечины.

Отец застыл. Я увидела, как у него дернулась скула, и поняла, что попала точно. Прежний папа, который носил меня на плечах и покупал сахарную вату в парке, исчез не за один день. Он стирался постепенно. Его съели амбиции, статус, чужие ожидания и собственная жадность до одобрения. Остался мужчина в дорогих часах, который путал любовь с обеспечением, а власть — с заботой.

— Ты еще поблагодаришь меня, — холодно сказал он.

— Не думаю.

Дверь хлопнула так, будто последнее слово в этом доме тоже принадлежало ему.

В ту ночь я почти не спала. Я лежала в новой комнате и слушала незнакомую тишину. У каждой квартиры есть свой голос. У нашей прежней были скрипучие половицы, кашель соседки за стеной и запах хлеба из пекарни напротив. У этой — гул лифта, шуршание шин под окнами и слишком аккуратная пустота.

А через два дня меня отвезли в новую школу.

Гимназия выглядела как место, где детей выращивают не для жизни, а для витрины. Стекло, бетон, мрамор в холле, огромный экран с достижениями учеников, идеально выглаженная форма, лица, на которых уже застыла ранняя взрослая надменность. Я в своей скромной белой блузке чувствовала себя не новой ученицей, а ошибкой доставки.

Директор посмотрел сначала на мое личное дело, потом на фамилию отца и только потом на меня. Это многое объясняло.

— У нас сильная школа, — сказал он. — Здесь высокие требования.

Я кивнула.

Здесь и люди, видимо, по прайсу.

Классная руководительница довела меня до 11 «А», открыла дверь и с тем привычным школьным бодрячеством, за которым прячется равнодушие, произнесла:

— Ребята, познакомьтесь. Это Настя. Переехала из другого города.

Двадцать пар глаз поднялись на меня одновременно.

Знаете это чувство, когда тебя еще никто не ударил, но воздух уже ведет себя как перед грозой?

Вот именно оно.

— Здравствуйте, — сказала я.

— И надолго к нам? — протянул с задней парты насмешливый женский голос.

Я сразу увидела ее. Девушка с безупречной укладкой, дорогими серьгами и лицом человека, который слишком рано решил, что может распределять чужую судьбу. Рядом сидели две подружки того же декоративно-жестокого типа.

— Надеюсь, до конца года, — ответила я.

Она усмехнулась.

— Посмотрим.

Так я впервые увидела Алису.

Классная посадила меня за первую парту к тихой девочке в очках.

— Лена, — шепнула она, когда я представилась.

Ее голос звучал так, будто она давно научилась выживать экономией слов.

Дальше все пошло как в плохом сне, где каждое движение слегка не твое. На русском я ощущала взгляды затылком. На математике решила уравнение быстрее остальных и тут же услышала за спиной тихое:

— Выслуживается.

— Смотрите, какая умная.

Иногда девочки ненавидят не за то, какая ты есть, а за то, что ты не вовремя оказалась на их территории.

К концу дня я устала так, словно прожила тут не шесть уроков, а маленькую вражескую жизнь. Кристина и Соня, которые сначала сделали вид, что рады познакомиться, уже говорили со мной как с временной неудобной вещью. Лена молчала. Учителя были заняты рейтингами. А школа успела дать понять главное: здесь слабость чуют быстрее, чем запах дорогих духов.

После уроков мне нужно было найти кабинет завуча. Я свернула не в тот коридор, дошла почти до гардероба и поняла это слишком поздно.

Из-за угла вышли Алиса и две ее подружки.

— О, новенькая, — протянула Алиса. — Потерялась?

Я попыталась держаться ровно.

— Ищу кабинет завуча.

— Мы можем помочь, — сказала она так ласково, что у меня внутри все насторожилось.

Ласка в исполнении таких девушек всегда пахнет хлоркой и неприятностями.

— Только сначала ответь. Ты правда решила, что можешь сюда просто прийти и жить, как будто ничего не изменилось?

— Я просто пришла учиться.

— Нет, — она шагнула ближе. — Ты пришла на чужую территорию.

Я не успела понять, за что именно она меня уже ненавидит. Может, за фамилию отца. Может, за то, что не опустила глаза сразу. Может, за то, что в любой стае новой девочке положена кровь, чтобы остальные не забывали правила.

— Здесь есть порядок, — продолжила Алиса. — И если хочешь дожить до выпускного без сюрпризов, будешь вести себя тихо.

Она подошла совсем близко, похлопала меня по щеке и улыбнулась.

— И никому не жалуйся. Умные девочки молчат красиво.

Я кивнула. Потому что иногда лучше отступить на шаг, чтобы понять, с кем вообще имеешь дело.

Домой я шла пешком. Ветер бил в лицо, небо было низким, как крышка. Мне хотелось позвонить Сашке, разреветься, попросить забрать меня обратно в ту жизнь, где меня звали по имени, а не «новенькая». Но я молчала.

Дома мама принесла чай и спросила, как прошел первый день.

— Нормально, — ответила я.

Удивительно, как легко это слово врет.

Ночью я плакала в подушку, чтобы никто не услышал.

Я еще не знала, что это были самые дешевые слезы в моей жизни.

Самые дорогие ждали впереди.

Глава 1. Парень с разбитыми костяшками

В новой школе я быстро поняла: чтобы тебя не добили, надо стать меньше собственной тени.

Я и стала.

Ходила вдоль стен. Садилась раньше остальных. Уходила сразу после звонка. На переменах делала вид, что пишу сообщения, лишь бы никто не заметил, что мне некому писать. Даже дышать старалась тихо, словно лишний вдох тоже может стать поводом.

Алиса не трогала меня открыто после разговора в коридоре. Она действовала умнее. То «случайно» задевала плечом. То роняла на мои тетради сок. То говорила ровно так громко, чтобы я слышала, но учитель — нет.

— Некоторые люди не понимают намеков.

— Некоторые слишком быстро забывают, где их место.

Я терпела. Не потому, что была слабой.

Потому что у одиноких девочек очень короткий список вариантов.

Лена, моя соседка по парте, оставалась тихой, как библиотека перед закрытием. Иногда я ловила на себе ее быстрый сочувствующий взгляд, но она тут же пряталась обратно в молчание. Я не осуждала. В этой школе каждый спасался тем способом, который еще не отобрали.

Единственным местом, где можно было выдохнуть, стал подоконник на третьем этаже в дальнем конце коридора. Там почти не ходили. Я садилась, подтягивала колени к груди и смотрела в окно. На серый двор. На машины. На свою новую жизнь, которая пока даже не пыталась прикинуться родной.

Именно там я впервые увидела его по-настоящему.

Он стоял внизу, прислонившись к стене школы, и курил так, будто дым был единственной вещью, которую он себе разрешал. Черная толстовка, капюшон, темные волосы, жесткая линия плеч. Даже из окна было видно: этот парень не просит у мира разрешения существовать.

Потом он поднял голову и посмотрел прямо на меня.

Между нами было три этажа, стекло и сырой апрельский воздух.

Этого оказалось достаточно, чтобы у меня сбилось дыхание.

Его взгляд не был наглым. Не был липким. Не был оценивающим.

Он просто будто видел.

А я к этому не привыкла.

Он бросил сигарету, раздавил ее подошвой и ушел. Но ощущение, что меня только что заметили, осталось.

— Это Корсаков, — сказала Лена на следующий день, когда я все-таки спросила. — Роман Корсаков. Лучше держись подальше.

— Почему?

Она помедлила.

— Потому что рядом с ним всегда что-то ломается.

Красиво. И тревожно.

Потом я стала замечать его в коридорах. Он действительно был не таким, как остальные. Даже школьная форма сидела на нем с каким-то внутренним вызовом. В компании своих приятелей Рома казался отдельной фигурой, словно случайно попал в общий кадр. Парни смеялись, толкались, орали друг другу в ухо. Он молчал. Иногда усмехался уголком губ. И почти никогда не расслаблял плечи.

Я несколько раз ловила его взгляд на себе.

Не длинный. Не навязчивый.

Но такой, после которого весь день чувствуешь себя человеком, у которого под кожей спрятан секрет.

Через пару дней я поняла еще кое-что. Дом напротив, который я видела из своего окна, был не просто домом. В одном из его окон по вечерам загорался свет. Иногда к стеклу подходил силуэт с тем самым разворотом плеч.

Рома жил напротив.

Мы были разделены двором, двумя подъездами и всем тем, что люди называют «не стоит даже начинать». Но иногда мне казалось, что расстояние между двумя окнами честнее, чем расстояние между людьми за одной партой.

Самые страшные вещи в жизни часто начинаются тихо.

Моя история с Ромой началась именно так.

А потом наступила пятница.

Я задержалась после шестого урока, чтобы дописать конспект по истории. Когда вышла из класса, коридор уже опустел. Лампы гудели, этаж казался заброшенным, и мне сразу стало не по себе.

Я почти дошла до лестницы, когда дорогу мне перегородили Алиса, Даша, Карина и еще одна девочка из параллели.

— Новенькая, а мы тебя ищем, — пропела Алиса.

Все, что случилось дальше, я помнила слишком хорошо и слишком телом.

— Что вам нужно? — спросила я, уже чувствуя беду.

— Поговорить, — сказала Алиса и кивнула в сторону женского туалета. — Пройдем.

— Я не хочу с вами никуда идти.

— А кто тебя спрашивает? — Даша вцепилась мне в руку.

Они затащили меня в туалет. Я пыталась вырваться, но их было больше, и они были уверены в своей безнаказанности. Это почти всегда делает людей особенно смелыми.

— Что вам от меня надо? — спросила я, когда меня толкнули к раковинам.

— Ты достала, — сказала Алиса. — Своим лицом, своим молчанием, своим видом, будто ты тут не хуже нас.

Я не успела даже понять, какое именно преступление совершила, чтобы заслужить их ярость.

Дальше все происходило быстро и мерзко.

— Мы знаем, что ты ходила жаловаться, — прошипела Даша.

— Я не жаловалась.

— Врешь.

Пощечина. Вкус крови. Чужие пальцы в волосах. Холодный пол. Приказ встать на колени.

— Нет, — сказала я.

Голос дрожал, но слово прозвучало.

Иногда у человека отнимают почти все, а он все равно цепляется именно за это. За свое «нет».

За отказ не стать грязнее, чем те, кто тебя ломает.

Они били меня за него.

Уговаривали. Унижали. Тянули за волосы. Давили руками на плечи. Алиса держала грязную тряпку и смотрела так, будто ей доставляет удовольствие не моя боль, а само ощущение власти.

— Лижи, — повторяла она.

Я зажмурилась.

— Пошла ты.

Удар в живот вышиб воздух. В голове загудело. Мир сузился до кафеля, чужих рук и унижения, которое пытались запихнуть мне в рот как что-то обязательное.

А потом дверь распахнулась.

— А ну отпустили ее.

Есть голоса, после которых в комнате становится холоднее.

Голос Ромы был именно таким.

Меня отпустили сразу. Как будто все эти смелые девочки внезапно вспомнили, что за пределами их стаи существует страх.

Сквозь боль я увидела его в дверях. Высокий. Темный. Невыносимо спокойный. В его глазах не было привычного для подростковых разборок азарта. Только опасная тишина.

— Корсаков, это не твое дело, — попыталась выговорить Алиса.

— Я сказал. Отпустили.

Он подошел ко мне, протянул руку:

— Вставай.

Я вложила пальцы в его ладонь и только тогда поняла, как сильно дрожу. Он поднял меня осторожно, будто я была не вещью после драки, а человеком, которого нельзя дожимать даже прикосновением.

— Ты в порядке? — тихо спросил он, окидывая взглядом мою разбитую губу и уже темнеющую скулу.

— Да, — соврала я.

Он повернулся к Алисе.

— Я, кажется, слишком вежливо попросил тебя исчезнуть из ее жизни.

— Мы шутили.

— Тогда смейся где-нибудь подальше отсюда.

Она побелела. Еще минуту назад королева класса. Сейчас — просто девчонка, которая внезапно поняла, что нашла себе неправильную жертву.

Они ушли быстро.

Когда дверь за ними закрылась, колени у меня предательски дрогнули.

— Сядь, — сказал Рома.

— Я сама.

— Настя.

Странно, как сильно может успокаивать человек, которого все считают опасным.

Он вывел меня через черный ход, посадил на скамейку за спортплощадкой и через минуту вернулся с аптечкой. Его движения были резкими, но не грубыми. Внешне он выглядел как парень, который умеет ломать челюсти. На деле же перекись на мою губу наносил так осторожно, будто боялся причинить лишнюю боль.

— Жжет? — спросил он.

— Терпимо.

— Врешь.

— Немного.

Он усмехнулся, и я впервые увидела на его лице не мрак, а что-то живое.

— Почему ты помог мне? — спросила я.

Рома опустил взгляд на мои пальцы, которыми я вцепилась в край скамейки.

— Потому что не люблю, когда стая рвет одного.

— Ты сказал «из ее жизни». Значит, раньше уже говорил с Алисой?

Он не сразу ответил.

— Да.

— Из-за меня?

— Да.

Сердце ударилось о ребра так, будто тоже хотело вырваться наружу.

— Зачем?

Он посмотрел на меня в упор.

— Потому что ты и так держишься из последних сил. А смотреть, как тебя добивают, я не собирался.

У некоторых девушек бабочки в животе появляются от комплиментов.

У меня — от честности, сказанной низким хриплым голосом.

— Я не слабая, — сказала я.

— Знаю, — кивнул он. — Слабые не говорят «нет» с разбитой губой.

Эта фраза попала куда глубже, чем он, возможно, хотел.

Когда он закончил с аптечкой, мы пошли к моему дому пешком. Он не спрашивал разрешения проводить. Я не спрашивала, почему рядом с ним вдруг стало легче дышать.

Иногда безопасность приходит не в белом пальто.

Иногда она приходит с разбитыми костяшками.

У подъезда Рома остановился.

— Если они подойдут еще раз, говоришь мне сразу.

— Хорошо.

— Я серьезно.

— Я тоже.

Он задержал на мне взгляд чуть дольше, чем нужно для обычной вежливости. А потом развернулся и ушел в сумерки.

Я смотрела ему вслед и понимала страшную, прекрасную вещь.

В тот вечер я впервые за долгое время улыбнулась.

И впервые испугалась не школы, а того, что один опасный парень стал казаться мне самым безопасным местом в этом городе.

Глава 2. Тени прошлого

После того вечера воздух вокруг меня изменился.

Алиса больше не цепляла меня открыто. Ее подружки отворачивались. Кристина с Соней вдруг вспомнили, что умеют здороваться. Даже учителя стали смотреть чуть внимательнее, словно почувствовали, что у новенькой внезапно появился невидимый щит.

Щит звали Рома Корсаков.

И это было одновременно самой успокаивающей и самой тревожной мыслью последних недель.

Мы начали видеться почти каждый день. Сначала случайно. Потом будто бы случайно. Потом уже честно.

Он ждал меня после уроков у ворот школы, засунув руки в карманы и делая вид, что просто стоит. Мы шли по городу, по набережной, по дворам, где пахло мокрым асфальтом и дешевым кофе из автоматов. Иногда говорили. Иногда молчали.

С ним молчание не унижало.

Это редкий дар.

Я привыкла, что рядом со мной люди либо требуют, либо оценивают, либо объясняют, кем мне удобнее быть. Рома ничего не требовал. Он просто шел рядом, и от этого у меня внутри медленно таял лед, который я уже почти привыкла считать характером.

Однажды мы сидели на скамейке у реки. Вода была темной, тяжелой, ветер лез под воротник.

— Ты всегда такой молчаливый? — спросила я.

— Нет, — ответил он. — Иногда я еще бываю злым.

— Я заметила.

— И все равно ходишь со мной.

— А ты все равно меня зовешь.

Он посмотрел на меня боковым взглядом. Уголок его рта дрогнул.

— Ты странная.

— Спасибо.

— Это не комплимент.

— А я решила, что комплимент.

— Тогда ладно.

Рядом с ним мне впервые за долгое время хотелось быть не удобной, а настоящей. Это, наверное, и называется началом влюбленности. Не когда у тебя кружится голова от красивого лица, а когда рядом с человеком перестает быть стыдно за собственную душу.

Хотя лицо у него тоже было таким, от которого женская логика периодически сворачивалась в клубок и делала вид, что ее нет дома.

Я замечала в нем детали. Ссадину на костяшках. Привычку смотреть не в глаза, когда речь заходила о семье. Напряжение в плечах, которое не отпускало его даже в самые тихие минуты. Иногда мне казалось, что он весь собран из силы. Иногда — что из усталости.

Однажды я спросила у Лены:

— Почему все так боятся Корсакова?

Она вздрогнула, как от сквозняка.

— Потому что с ним лучше не связываться.

— Это я уже слышала.

— Настя, — она сняла очки и потерла переносицу. — Есть люди, про которых ходят слухи. А есть люди, вокруг которых слухи вырастают потому, что всем удобно объяснять ими собственный страх. Рома из вторых.

Это был самый длинный ее ответ за все время, и я запомнила его лучше половины школьной программы.

Но слухи все равно лезли в уши. Что он дерется. Что водится с плохой компанией. Что его отец сидит. Что мать пьет. Что рядом с ним лучше не задерживаться, если тебе дорога репутация.

Только вот репутация — очень странная валюта. Ее чаще всего требуют беречь именно те, кому плевать на твою жизнь.

Однажды после школы мы зашли в маленький музыкальный магазин. Рома долго рассматривал старые гитары, не прикасаясь. Я поймала этот взгляд.

— Ты играешь?

— Когда-то играл.

— Почему бросил?

— В какой-то момент стало не до красивых звуков.

Через день он сам позвал меня к себе.

Я шла через двор с таким сердцем, будто оно собиралось сдавать экзамен отдельно от меня. Дом напротив перестал быть просто домом. Теперь там жил парень, который смотрел на меня так, словно видел не фасад, а шрамы под ним.

Квартира встретила меня запахом крепкого чая, дешевого порошка и какой-то невыразимой усталости, которая бывает в домах, где слишком долго никто не чувствовал себя защищенным. Мать Ромы я не увидела. Он сказал только:

— Ее нет.

И я не стала уточнять.

У него в комнате было мало вещей. Кровать. Стол. Старая полка. Гитара в углу. И ощущение, что тут слишком давно никто не верил в светлое будущее, чтобы покупать для него декор.

— Садись, — сказал Рома.

Он налил мне чай в кружку с отколотой ручкой и сел напротив. Некоторое время мы молчали. Потом он взял гитару.

— Сыграешь? — спросила я.

— Не смейся.

— Я серьезно.

Он провел пальцами по струнам. Поначалу неуверенно. Потом музыка пошла ровнее. Простая мелодия, чуть грустная, без показной виртуозности. Но живая. Очень.

Я смотрела на него и думала, что иногда человеку не нужен красивый фасад. Ему достаточно одного момента, в котором он перестает защищаться.

— Ты талантливый, — тихо сказала я, когда он закончил.

Рома поморщился.

— Не надо.

— Чего?

— Делать из меня что-то хорошее.

— А если ты уже хороший?

Он усмехнулся без радости.

— Ты меня не знаешь.

— Так расскажи.

Он долго молчал. А потом, глядя куда-то в стену, заговорил.

Отец сидел. За убийство. Мать после этого сломалась и стала пить. Он сам учился скорее по инерции и упрямству, чем ради мечты. Работал где придется. Дрался. Выкручивался. Выживал. Говорил об этом спокойно, но это спокойствие было хуже крика.

Когда человек рассказывает о своей боли без пауз на жалость, ты слышишь не только слова. Ты слышишь цену.