В руках у Сокрушителя: слишком хрупкая для него

— Это помогает проходить в узкие места и неприятные разговоры.

Гарра смотрела на неё долго.

Потом сказала:

— Доешь.

— Это согласие?

— Это отсрочка.

Через полчаса Алиса стояла у дверей северного крыла, сытая, умытая, в тёмно-синем платье, которое Гарра умудрилась подогнать по фигуре за ночь, и с блокнотом под мышкой. Брум держал за ней рулон ткани, образцы дерева и связку ключей, которую ему, судя по лицу, доверили впервые в жизни и уже пожалели.

Тарк вышел из оружейной в тот момент, когда Алиса подняла руку, чтобы постучать в дверь его кабинета.

Сегодня он был полностью одет.

Это должно было помочь.

Не помогло.

Чёрная рубаха сидела на нём слишком хорошо, ремни подчёркивали ширину груди, волосы у висков были ещё влажными после умывания. На правой руке новая повязка. Алиса машинально отметила: завязана лучше, чем вчера. Значит, кто-то всё-таки проверил.

Он посмотрел на Брума. На рулон ткани. На Гарру, которая стояла чуть позади с видом свидетеля будущего преступления.

Потом на Алису.

— Нет.

— Вы даже не спросили.

— Я увидел Брума с образцами ткани у моих дверей. Тут и спрашивать было не о чем.

— Очень драматично для мужчины, который спит в комнате с голыми стенами.

Гарра тихо втянула воздух.

Брум стал изучать потолок.

Тарк двинулся ближе.

— Ты всё-таки пошла расспрашивать.

— Нет. Я сделала выводы.

— По чему?

— По вам.

Это было слишком прямо.

Алиса поняла по тому, как в его лице что-то снова закрылось. Надо было легче. Шуткой. Уколом. Она умела. Почему рядом с ним в нужные моменты язык вдруг выбирал правду?

— Генерал, — сказала она уже деловым тоном. — Я готовлю замок к императорскому визиту. Ваши личные покои — часть образа хозяина. Если они выглядят как штрафная камера для самого себя, это работает против вас.

— Император не увидит мои покои.

— Вы уверены?

Он молчал.

Вот.

Не уверен.

— А если увидит ваш кабинет? Вашу спальню за открытой дверью? Вашу рабочую комнату? Если придворные заметят, что у слуг чистые комнаты теплее, чем у регента? Что они решат?

— Что я не растрачиваю ресурсы на себя.

— Что вы не умеете жить в мире, которым хотите управлять.

Тишина.

Резкая настолько, что Брум за её спиной перестал дышать.

Гарра прикрыла глаза, будто заранее прощалась с Алисиными шансами пережить утро.

Тарк смотрел на неё без движения.

Взгляд был тяжёлый. Не злой. Хуже. Очень внимательный.

— Повтори, — сказал он.

— Нет.

— Боишься?

— Нет. Просто вы услышали.

Его ноздри чуть раздулись.

Алиса ощутила это всем телом: ещё шаг, и он будет слишком близко. Ещё одно слово, и спор перейдёт в зону, где ей придётся признать, что она спорит не только ради стен и ковров.

Тарк повернулся к Гарре.

— Ключ.

Экономка открыла рот.

Закрыла.

Достала из связки тяжёлый чёрный ключ и вложила ему в руку.

Брум посмотрел на Алису так, будто она только что выиграла битву, не вынимая меча.

Тарк открыл дверь.

— Один час, — сказал он. — Ничего не трогать без моего разрешения.

— А если вещь трогает эстетическое чувство первой?

— Алиса.

— Хорошо. Один час.

Он вошёл первым.

Комната за дверью оказалась не спальней, а рабочим кабинетом. Большим, высоким, с узкими окнами, выходящими на северные скалы. Ветер бил в стекло мелкой ледяной крупой. У стены стоял стол, огромный даже для Тарка, заваленный картами, донесениями, кожаными папками и каменными грузами. Рядом — стойка с оружием. Ещё одна. Потом третья.

— Сколько мечей нужно одному кабинету? — спросила Алиса.

— Все.

— Неправильный ответ.

Он прошёл к столу и встал рядом, скрестив руки на груди.

Алиса осмотрела помещение.

Чисто. Безукоризненно. Ни пыли, ни хаоса. Но от этого только хуже.

Здесь не было жизни.

Стул, стол, карты, оружие, камин, который грел скорее честь, чем воздух. На подоконнике — ничего. На стенах — знаки побед, списки павших, клинки, рога убитых чудовищ. Ни одной мягкой вещи. Ни одной книги, раскрытой не по делу. Ни чашки, забытой потому, что хозяин отвлёкся. Даже беспорядок был служебным.

Алиса прошла вдоль стола.

— Вы здесь работаете?

— Да.

— Едите?

— Иногда.

— Спите?

— Нет.

Он ответил слишком быстро.

Она посмотрела на диван у стены. Узкий. Кожаный. Без подушки.

— На этом можно признаться во всех грехах, но не отдохнуть.

— Это не для отдыха.

— Конечно. Отдых, судя по всему, в вашем доме считается вражеской пропагандой.

Брум тихо кашлянул.

Тарк даже не повернулся.

— Что бы ты изменила? — спросил он.

Алиса не сразу ответила.

В его голосе впервые не было вызова. Было что-то почти опасное: он правда хотел знать.

Она открыла блокнот.

— Свет. Здесь холодный северный свет днём и факелы ночью. Нужны лампы ниже уровня глаз, чтобы вечером пространство не ощущалось как караульня. Камин — прочистить и поставить экран, чтобы тепло шло в комнату, а не в легенду о вашем терпении. Стол оставить, но убрать половину оружия. Не всё. Я понимаю, что это ваш язык. Но сейчас кабинет кричит: «Я жду нападения». Нужно, чтобы он говорил: «Я контролирую север».

Тарк слушал.

Очень внимательно.

Алиса почувствовала, что увлекается. Это было её. Не порталы, не ритуалы, не древние бычьи обычаи. Пространство. Его привычки. Его ложь. Его правда.

— Здесь нужен второй стол ниже, — продолжила она. — Для писцов, карт, переговоров с людьми человеческого роста. Или для меня, если вы всё-таки хотите, чтобы я работала не стоя на ящике.

— Я не говорил, что хочу тебя здесь.

— А я не говорила, что спрашиваю.

В этот раз улыбнулся Брум.

Тарк заметил.

— Брум.

— Да, генерал?

— Запиши стол.

Брум чуть не выронил рулон ткани.

— Да, генерал.

Алиса отвернулась, чтобы не улыбнуться слишком широко.

За кабинетом была спальня.

Дверь туда Тарк открыл сам, но перед порогом задержался на половину секунды.

Алиса увидела.

Она вошла медленнее.

И сразу поняла, что ошибалась.

Комната не была штрафной камерой.

Она была местом, куда человек приходит только тогда, когда уже не может стоять.

Огромная кровать у стены. Без изголовья, без полога, без нормальных подушек, с тяжёлым тёмным покрывалом, натянутым ровно, как военный приказ. Возле окна — чаша с водой. У камина — сапоги, поставленные носами к двери. На стене — один меч. Не декоративный. Рабочий. На расстоянии вытянутой руки от кровати.

Шкаф. Сундук. Узкий стул.

И больше ничего.

Даже запах здесь был другой. Не пыль, не сырость. Чистая кожа, холодный камень, слабый можжевельник и что-то едва уловимое — его.

Алиса вдруг почувствовала, что вторгается.

Не в комнату. В одиночество.

Она закрыла блокнот.

Тарк заметил.

— Пиши, — сказал он.

— Сначала посмотрю.

Она прошла к окну. Оно выходило на пропасть и дальние горы. Вид был прекрасный и беспощадный. Просыпаться под таким небом каждый день — всё равно что открывать глаза перед судом.

— Шторы, — сказала она тихо.

— Зачем? Вид хороший.

— Именно.

Он не понял.

Она не объяснила сразу.

На столике возле кровати лежали три вещи: нож, маленький каменный амулет и деревянная фигурка.

Алиса остановилась.

Фигурка изображала бычка. Неловко вырезанного, с слишком большими рогами и смешным хвостом. Детская работа. Или подарок ребёнку.

Она не потянулась.

Только посмотрела.

И этого хватило.

— Не трогай, — сказал Тарк.

Голос стал низким.

— Я не трогаю.

— Даже не спрашивай.

Алиса кивнула.

— Хорошо.

Она отошла к камину. Там стояло кресло. Если это можно было назвать креслом. Скорее деревянная конструкция, созданная человеком, который однажды слышал о сидении, но счёл мягкость моральным падением.

— Это убрать.

— Нет.

— Почему?

— Привык.

— К боли в спине?

— К порядку.

Алиса повернулась.

Тарк стоял у двери. Не вошёл глубоко в комнату. Огромный хозяин собственных покоев держался так, будто оказался на чужой территории.

И тут она поняла.

Он здесь не отдыхал.

Он здесь сдавался.

Каждую ночь. Без свидетелей. Без права выглядеть слабым. Без права попросить тепла.

Алиса вдруг перестала хотеть спорить.

— Тарк, — сказала она.

Он напрягся от собственного имени.

— Что?

— Кто выбирал эту комнату?

— Она была отца.

Ответ прозвучал ровно.

Но в нём было слишком много ровности.

— А до него?

— Его отца.

— То есть вы живёте в спальне мёртвых мужчин.

Гарра за спиной тихо охнула.

Тарк не шелохнулся.

Алиса пожалела. Снова поздно.

— Я не это имела в виду.

— Именно это.

— Я хотела сказать…

— Что дом врёт?

Он повторил её вчерашние слова без насмешки.

Алиса сжала блокнот.

— Да.

Тарк прошёл к столу. Взял деревянного бычка. На его огромной ладони фигурка выглядела крошечной, почти нелепой.

— Его вырезала мать, — сказал он.

Гарра опустила глаза.

Брум стал тише, чем мебель.

Алиса не двигалась.

— Она была человеком, — продолжил Тарк. — Маленькой. Упрямой. Громкой, когда считала, что все вокруг идиоты.

Алиса нервно усмехнулась.

— Звучит как достойная женщина.

— Её ненавидели.

Вот и всё.

Два слова — и комната стала ещё холоднее.

Тарк посмотрел на фигурку, но говорил не с ней.

— После её отъезда отец убрал всё, что напоминало о ней. Кроме этого. Я спрятал.

— Она уехала сама?

Он поднял взгляд.

Алиса поняла: вопрос был запрещённым.

Но он ответил.

— Ей помогли понять, что Роггард станет сильнее без человеческой слабости.

Тишина.

Где-то в камине осыпался пепел.

Алиса почувствовала злость. Горячую, чистую, совсем неуместную. На мёртвого отца, на придворных, на замок, на всех, кто решил, что тепло делает камень хуже.

Она подошла к столу.

Медленно.

Не к Тарку. К пустому месту рядом.

— Можно? — спросила она.

Он понял не сразу.

Потом посмотрел на фигурку.

Его пальцы сжались.

И разжались.

Он протянул бычка ей.

Алиса взяла двумя руками. Дерево было гладкое от времени. Маленькие рога смешно торчали в стороны, одна нога короче другой. В этой неровности было больше жизни, чем во всей спальне.

Она поставила фигурку не обратно на край, где её можно было спрятать за ножом.

А на середину столика.

Тарк смотрел на её руки.

— Так лучше, — сказала она.

— Почему?

— Потому что это не стыдная вещь.

Он молчал. Дольше, чем позволял обычный спор.

Алиса уже решила, что перешла черту.

Потом Тарк сказал:

— Что ещё?

Она выдохнула.

— Шторы. Тяжёлые, тёмно-зелёные, с подкладкой. Не чтобы закрывать вид навсегда. Чтобы вы выбирали, когда на него смотреть. Кровать развернуть чуть к камину. Изголовье обязательно. Мягкое, но прочное. Оружие оставить одно, если вам так спокойнее, но не у самой головы. Кресло заменить. Добавить ковёр. Не роскошный. Тёплый. Чтобы утром первые ощущения были не камень и долг.

— А что?

Алиса подняла на него взгляд.

— Дом.

Он будто не знал, что ответить.

И это было страннее любого рыка.

Брум зашуршал бумагой, старательно записывая каждое слово. Гарра молчала, но её лицо изменилось. Не смягчилось. Гарра не была создана для мягкости. Но в глазах у неё появилось усталое согласие.

Алиса снова открыла блокнот.

— Сундук не трогаем, — сказала она. — Фигурку оставляем. Всё остальное обсуждаем.

— Ты сказала, что ничего не будешь трогать без разрешения.

— Фигурку вы мне дали.

— Ты опасно точна в формулировках.

— Спасибо. Это помогает в спорах с доставкой.

Тарк покачал головой.

И вдруг подошёл.

Близко.

Так близко, что в комнате стало труднее дышать.

Он взял с кровати край тёмного покрывала, потом образец ткани, который Брум держал на весу. Пальцы Тарка случайно задели пальцы Алисы.

Всего на секунду.

Тепло. Шероховатость. Вес.

Она замерла.

Он тоже.

Ни Брум, ни Гарра, конечно, ничего не заметили. Вероятно, только потому, что оба были воспитаны в редкой школе «не видеть очевидного ради выживания».

Тарк убрал руку первым.

— Этот цвет, — сказал он, глядя на ткань, а не на неё. — Похож на мох у северной реки.

Алиса провела большим пальцем по месту, где только что были его пальцы.

— Значит, он останется.

— Я не сказал, что нравится.

— Вы сказали лучше.

Он перевёл на неё взгляд.

— Что именно?

— Что помните, где видели такое живым.

Тарк ничего не ответил.

Но когда они выходили из спальни, деревянный бычок остался на столике.

На виду.

И Алиса поняла, что это была не просто правка интерьера.

Это была первая вещь в Роггарде, которую удалось вернуть из ссылки.

Глава 9. Урок сервировки для рогатых

Фарфор умер первым.

Он продержался меньше минуты.

Чашка, тонкая, белая, с золотым краем, жалобно хрустнула в пальцах воина по имени Дорн. Дорн застыл, глядя на осколки в ладони. На его лице было такое горе, будто он случайно убил домашнее животное.

— Я не сжимал, — сказал он.

Алиса посмотрела на его руку. Пальцы толщиной с ручки кресла, когти аккуратно подпилены, ладонь покрыта короткой рыжей шерстью.

— Верю.

— Она сама.

— Тоже верю.

За длинным столом в малом зале сидели двенадцать тауров, две таурши, Брум, Руна с видом человека, пришедшего смотреть театр, и Гарра, которая держалась так, будто лично отвечала перед предками за каждую вилку.

Перед ними лежали тарелки, салфетки, приборы, кубки, чаши, ложки, щипцы, кувшины и несколько предметов, назначение которых Алиса пока не разгадала. Один похожий на серебряный коготь инструмент она на всякий случай убрала подальше от еды.

— Хорошо, — сказала она. — Первый вывод: тонкий фарфор людям. Не таурским воинам.

— Мы можем научиться, — мрачно сказал Дорн.

Он был огромен даже среди своих, с белым пятном на носу и трагическим складом бровей.

— Можете, — согласилась Алиса. — Но зачем? Сервировка должна помогать гостю есть, а не заставлять его чувствовать себя преступником у посуды.

Гарра кашлянула.

— Императорский двор использует фарфор.

— Императорский двор пусть сам его и склеивает. У нас другая задача.

— Какая? — спросил Брум, уже приготовив перо.

Алиса подошла к доске, которую приказала поставить утром. На ней углём было написано:

Приём гостей в Роггарде.

1. Сила.

2. Порядок.

3. Уважение.

4. Никто не голоден и не унижен.

— Мы не изображаем человеческий двор, — сказала она. — Мы показываем Роггард. Если вы будете держать крошечные чашечки двумя пальцами и потеть от ужаса, гости увидят не воспитание, а стыд. А нам стыд не нужен.

Дорн осторожно поднял голову.

Брум перестал писать.

Гарра смотрела на Алису странно.

— Вам нужны предметы под ваши руки, — продолжила Алиса. — Тяжёлые кубки, которые красиво выглядят в большой ладони. Тарелки с широким краем. Салфетки не кружевные, а плотные. Подносы такие, чтобы их удобно держать, а не как жертвенное блюдо.

Руна одобрительно стукнула кулаком по столу. Три ложки подпрыгнули.

— Говорит дело.

— Руна, не ломай реквизит.

— Я нежно.

— Если это нежно, мне страшно за ваши свидания.

Несколько воинов заржали.

Не засмеялись. Именно заржали, низко, грудно, с фырканьем. Алиса на секунду растерялась, потом сама улыбнулась. Смех у них был заразительный, как перекаты бочек в погребе.

У двери кто-то остановился.

Она почувствовала это спиной.

Тарк.

Конечно.

Не мог же он пропустить момент, когда двенадцать его воинов учились складывать салфетки.

Алиса не повернулась.

— Продолжаем. Салфетка кладётся не так, будто вы сдаёте оружие, а спокойно. Дорн, покажи.

Дорн взял салфетку.

Та исчезла в его ладони.

— Нет, — сказала Алиса. — Мы не душим ткань.

— Я держу.

— Ты угрожаешь.

Он ослабил пальцы. Салфетка упала на стол комком.

Дорн покраснел. Под шерстью это выглядело темнее на скулах.

Алиса подошла, взяла вторую салфетку и положила её на свою ладонь.

— Смотри. У тебя ладонь большая. Используй это. Не зажимай пальцами. Дай ткани лежать. Вот так.

Она протянула салфетку ему.

Дорн послушно раскрыл ладонь. Алиса положила ткань сверху, потом двумя пальцами поправила край.

Край лежал криво.

Потому что стол был ей высоковат, а Дорн слишком нервничал.

Она поднялась на цыпочки.

Из дверей донеслось тихое:

— Брум.

Брум вскочил.

— Генерал?

— Принеси подставку.

Алиса всё-таки обернулась.

Тарк стоял у входа, опираясь плечом на косяк. Тёмная рубаха, волосы собраны кожаным шнуром, лицо серьёзное. Но глаза…

В глазах было что-то почти тёплое.

Он смотрел не на салфетки.

На неё.

Так внимательно, что у Алисы на мгновение сбился голос.

Глупость.

Она преподавала клиентам разницу между «скандинавским минимализмом» и «у нас денег хватило только на белый». Она могла справиться с одним рогатым генералом у дверей.

Даже если этот генерал вчера позволил ей поставить детскую фигурку на свой столик.

— Спасибо, — сказала она.

— Ты не должна тянуться.

— Я много чего не должна. Список растёт.

Он не ответил.

Брум принёс деревянную подставку. Алиса встала на неё и сразу почувствовала себя более цивилизованно.

— Итак. Повторяем. Салфетка. Кубок. Нож.

— Какой нож? — оживился один из воинов.

— Столовый.

Он разочарованно посмотрел на маленький нож у тарелки.

— Это не нож.

— Это нож для еды.

— Им нельзя убить.

— За столом это обычно плюс.

Руна снова расхохоталась.

Тарк у двери опустил голову. Кажется, скрывал улыбку.

Алиса решила не смотреть, потому что это мешало рабочему процессу.

Она разбила урок на части. Как встречать гостя. Куда сажать старшего. Как наливать напитки, не создавая водопад. Почему нельзя ставить локти на стол, если твои локти занимают половину соседнего места. Как предлагать добавку человеку, не нависая над ним как башня правосудия.

— Брум, ты гость. Дорн, ты подаёшь хлеб.

Дорн взял блюдо с хлебом.

Подошёл к Бруму.

Нависающая над Брумом гора мышц, рогов и ответственности произнесла:

— Хлеба.

Брум сжал перо.

— Я бы взял из страха.

— Именно, — сказала Алиса. — Дорн, попробуй так: «Желаете хлеба?» И блюдо ниже. Ниже. Ещё ниже. Не надо подносить его к лицу как доказательство.

Дорн попробовал.

Получилось почти нежно.

Все зааплодировали.

Дорн поклонился с таким достоинством, будто взял крепость.

Через час зал изменился.

Не внешне. Внутри.

Тауры перестали бояться предметов. Предметы перестали выглядеть чужими. Алиса заметила, что они начали подсказывать друг другу. Двигать стулья удобнее. Передавать большие блюда двумя руками, а не пытаться копировать придворную мелкость. Один предложил сделать ручки у кувшинов толще. Другая — вышить на салфетках клановые знаки, чтобы рассадка читалась без криков распорядителя.

Вот.

Вот ради этого.

Алиса стояла на подставке, смотрела, как большой грубый зал вдруг собирает в себе будущий порядок, и чувствовала то самое рабочее счастье, которое редко кому объяснишь. Не восторг. Не радость даже. Удовлетворение от того, что хаос начал принимать форму.

— Ты улыбаешься, — сказал Тарк.

Он подошёл незаметно.

Для существа его размера это было нечестно.

Алиса повернула голову. Они оказались почти на одном уровне из-за подставки. Не совсем, но разница стала меньше, и от этого близость почему-то ощущалась острее.

— У меня получается, — сказала она.

— У них получается.

— Я великодушно разделю славу.

Его взгляд прошёл по залу.

Дорн в этот момент торжественно наливал воду в кубок и пролил всего треть.

— Я думал, они будут смеяться, — сказал Тарк.

— Они и смеются.

— Над собой. Не над тобой.

Алиса встретила его взгляд.

— А это важно?

— Да.

Он сказал это просто. Без пояснений.

Но Алиса поняла. Здесь смех мог быть оружием. Особенно против маленькой человечки, которая взялась учить великанов пользоваться салфетками.

Она хотела ответить что-нибудь лёгкое.

Не успела.

Дорн снова хрустнул чем-то.

Все замерли.

Он медленно поднял руку. На этот раз сломалась ложка.

— Она была слабая, — сказал он.

— Это мы запишем на её надгробии, — сказала Алиса.

Зал взорвался смехом.

Тарк тоже усмехнулся.

Алиса увидела. И это было опаснее всех разбитых чашек.

После урока Руна утащила половину участников на кухню обсуждать новые блюда, Гарра пошла проверять кладовые, а Брум остался складывать записи. Алиса спустилась с подставки и едва не оступилась. Ноги затекли.

Тарк поймал её за локоть.

Сразу.

Только пальцами. Осторожно.

Но его ладонь всё равно обхватила её почти полностью.

Алиса замерла.

Он тоже.

На этот раз рядом не было Брума, который делал вид, что ничего не видит. Точнее, Брум был, но стоял спиной и очень громко шуршал бумагами. Такой талант нельзя было не ценить.

— Осторожнее, — сказал Тарк.

— Подставка напала внезапно.

— Я казню её.

— Сначала допросите. Вдруг она работала не одна.

Он поднял на неё глаза.

Уголок его рта дрогнул.

Пальцы на её локте не сжимались. Даже наоборот — он держал так бережно, будто учился. Алиса вдруг вспомнила его слова: «Я не умею беречь маленькое. Но учусь».

И дыхание стало чуть тоньше.

Она могла бы отступить.

Не отступила.

Он мог бы отпустить.

Не отпустил.

Между ними повисло несколько секунд — спокойных не по случайности и длинных не по приличию.

Потом в дверях прозвучал чужой голос:

— Прошу простить. Я, кажется, прибыл в самый трогательный момент военной подготовки.

Тарк отпустил её мгновенно.