Возвращение в прошлое. Второй шанс на месть и любовь

— Ещё вот эту, — сказала она. — Видите? Бумага другая. Позже вложена.

— Берём три.

Снаружи скрипнула дверь.

Они замерли.

Шаги.

Слишком быстро.

Смотритель вернулся раньше.

Каэль одним движением сгреб книги, толкнул её к стене между шкафом и тяжёлой занавесью.

— Ни звука, — шепнул он.

Дверь кабинета открылась.

Свет фонаря качнулся по полу.

Кто-то вошёл.

Не смотритель.

Судя по походке, мужчина крупнее. Тяжелее. Двигался уверенно, как человек, знающий помещение.

Аделина стояла, прижатая к холодной стене, так близко к Каэлю, что его плечо упиралось в её плечо, а складка плаща касалась колена. Он прикрыл фонарь ладонью и погасил совсем. В темноте осталось только движение света от чужого фонаря через щель между занавесью и шкафом.

Мужчина у стола выругался сквозь зубы.

Шелест бумаги.

Значит, ищет.

Тоже за книгами?

Плохо.

Очень плохо.

Чужой фонарь остановился.

— Кто здесь? — негромко спросил голос.

Аделина узнала его мгновенно.

Веральд.

Казначейский клерк с галереи.

Сердце ударило так резко, что она испугалась, не услышит ли он.

Каэль чуть повернул голову. Его губы почти коснулись её виска, когда он беззвучно произнёс одно слово:

«Ждать».

Веральд сделал ещё шаг.

Свет скользнул ближе к занавеси.

Ещё один — и он увидит их обувь.

Аделина не успела подумать. Только действовала.

Она медленно вытянула руку вниз, нащупала у стены тяжёлую бронзовую подставку под свечу и, улучив момент, бросила её в другой конец комнаты.

Грохот был резкий, оглушительный.

Веральд дёрнулся, фонарь качнулся, и в ту же секунду Каэль выскользнул из тени, как удар.

В темноте всё случилось быстро. Слишком быстро для глаз. Глухой вскрик. Удар о стол. Короткая борьба. Потом тишина, в которой слышно только дыхание.

Когда Каэль снова зажёг заслонённый фонарь, Веральд уже лежал на полу лицом вниз, со стянутыми за спиной руками и кляпом из собственной шейной ленты во рту. Живой. В ярости. И совершенно беспомощный.

— Красиво, — тихо сказал Каэль, взглянув на опрокинутую подставку.

— Стараюсь.

— В следующий раз предупреждайте.

— В следующий раз двигайтесь медленнее.

Уголок его рта дёрнулся.

— Не могу. Привычка.

Он поднял Веральда за ворот, посадил к стене и посмотрел в лицо, как человек смотрит на будущий источник информации, а не на мужчину.

— Знаете его? — спросил он.

— Видела. На галерее во дворце. Тогда он передавал записку.

— Значит, память у вас всё-таки работает.

— Иногда.

Каэль задумался на секунду.

Потом отдал ей две книги, а сам взял Веральда за подбородок.

— Сейчас мы уйдём, — спокойно сказал он казначею. — Потом вы посидите здесь и подумаете, как объясните ночной визит. А если решите рассказать Дорну, что видели нас, сперва вспомните, сколько именно денег прошло через ваши руки. И кому эти книги попадут, если мне станет скучно.

Веральд что-то яростно промычал в кляп.

— Да, — сказал Каэль. — Я тоже не люблю церковных счетоводов.

Он поднял его, перетащил за ширму у стены и привязал к ножке тяжёлого шкафа с той деловитой лёгкостью, от которой у Аделины по спине прошёл холодок. Не от страха. От понимания, насколько часто он проделывал нечто подобное.

— Идём, — сказал Каэль.

Они вышли тем же путём, под шум дождя, с книгами под плащами.

На улице было уже почти пусто. Лис ждала в тёмном проходе напротив.

— У вас три минуты до второго обхода, — сообщила она. — Что это?

— Бессонница Вердена, — ответил Каэль, забирая у Аделины книги и передавая часть Лис.

Та бросила быстрый взгляд на корешки.

— Хорошо. Я ухожу первой.

И исчезла раньше, чем дождь успел стереть силуэт.

До кареты они добрались молча.

Только внутри, когда колёса снова зашуршали по мокрой мостовой, Аделина наконец позволила себе выдохнуть.

— Значит, теперь у нас есть что-то настоящее, — сказала она.

— Возможно, — ответил Каэль. — Или достаточно, чтобы сделать вид.

— Вы всегда так радуетесь успеху?

— Только когда он не окончательный.

Он положил книги рядом, потом вдруг потянулся и взял её руку. Не за ладонь. За запястье.

— Что?

— Вы поранились.

На перчатке темнела тонкая полоса. Она даже не заметила, когда оцарапала кожу — вероятно, о край подставки или стола.

— Пустяки.

— У вас удивительная способность произносить это слово в самый неподходящий момент.

Он стянул с неё перчатку осторожно, осмотрел царапину. Действительно мелочь. Но под его пальцами кожа отозвалась так, словно рана была глубже.

— Вы слишком спокойно держались в темноте, — сказал он, не поднимая глаз. — Для женщины, которую якобы только недавно вывели в свет.

— А вы слишком много замечаете.

— Работа такая.

— И что вы заметили?

Он всё-таки посмотрел на неё.

Фонарь кареты качнулся, и свет на мгновение лёг на его лицо так, что глаза показались совсем тёмными.

— Что вы не испугались Веральда, — тихо сказал он. — Вы испугались, что вас найдут именно в этой комнате. Как человек, которого уже однажды ловили не там, где нужно.

У Аделины пересохло во рту.

— Вам обязательно делать из каждого разговора допрос?

— Нет. Иногда я делаю из них предложение.

— И какое же?

Каэль не отпустил её запястье.

— Когда вы решите, что можете рассказать правду не до конца, а хотя бы в той части, где она перестанет мешать нам обоим, приходите ко мне первой. Не к Тейн. Не к священникам. Не к себе в голову. Ко мне.

Сердце ударило один раз.

Тяжело.

Неловко.

Почти зло.

Потому что это прозвучало не как просьба. И не как приказ. Хуже. Как место, которое он обозначил между ними и которое теперь существовало, даже если она сделает вид, что не заметила.

— Вы слишком уверены, что я вообще когда-нибудь приду, — сказала она.

— Нет, — тихо ответил он. — Я просто надеюсь, что вы не настолько любите тонуть в одиночку.

Карета свернула к её улице.

Каэль отпустил её руку.

Слишком вовремя.

Она почти пожалела об этом и тут же возненавидела себя за саму мысль.

Когда экипаж остановился, он подал ей перчатку, а вместе с ней маленький, сложенный вчетверо лист.

— Что это?

— Перепишите завтра своей рукой. Любое письмо. Хоть список покупок. Мне нужно сравнить ваш почерк с одной заметкой в книге.

— И вы не могли сказать раньше?

— Мог. Но тогда вы бы успели придумать лишние вопросы.

Это было настолько похоже на правду, что спорить стало бессмысленно.

Аделина вышла из кареты под мелкий дождь.

У двери дома обернулась.

Каэль сидел в темноте, почти неразличимый за влажным стеклом.

Только когда карета тронулась, в окне на секунду блеснула его ладонь — короткий знак, не прощание даже, а подтверждение, что ночь состоялась и теперь уже не отмотается назад.

Аделина вошла в дом, сжимая в кармане сложенный лист.

На столике в прихожей её ждало новое письмо.

На этот раз с печатью.

От Сайрена.

Она сломала сургуч прямо на месте.

«Надеюсь, вчерашний вечер убедил вас, что я умею быть терпеливым.

Завтра в полдень я прошу у вас получаса разговора в саду храма Святой Эстры.

Отказать вы, разумеется, можете.

Но, думаю, не захотите.

С.Д.»

Святая Эстра.

Тот самый приют.

Тот самый счёт.

Тот самый узел.

Аделина медленно сложила письмо.

Вот теперь игра переставала быть вступлением.

Вот теперь кто-то из них наконец сделал ход, после которого доска уже не останется прежней.

ГЛАВА 10

Письмо Сайрена пахло сухими травами и дорогим воском.

Он всегда выбирал бумагу, которую хотелось запомнить пальцами. Даже когда писал всего несколько строк. Даже когда на этих строках не было ничего, кроме вежливости, угрозы и уверенности, что ты всё равно придёшь.

Аделина перечитала записку ещё раз, хотя не было ни одной причины. Смысл не менялся. Менялось только ощущение под кожей.

Святая Эстра.

Из всех садов столицы он выбрал именно тот, что примыкал к храму и приюту, чьи книги они с Каэлем украли ночью.

Слишком прямой ход для случайности.

Слишком тонкий для признания.

Он или зовёт её на собственное поле, зная, что там ему спокойнее, или проверяет, дрогнет ли она от одного названия.

Возможно, и то и другое.

Утром она переписала для Каэля короткий список покупок своей рукой, как он просил. Бумагу сложила вчетверо, запечатала простым воском и передала через мальчишку, который относил в «Три свечи» заказ на специи от кухни. Мальчишка не знал, что несёт. Кухарка — тоже. Мерта только один раз посмотрела на свёрток и сказала:

— Если это любовная записка, миледи, то у вас чудовищный почерк для нежностей.

— Это не любовная записка.

— Тогда слава богу. Для угроз он подходит гораздо лучше.

К полудню небо расчистилось. Солнце вышло бледное, холодное, будто ему не особенно хотелось заниматься этим днём. Хорошо. Свет, который не пытается быть ласковым, Аделине нравился больше.

Храм Святой Эстры стоял на восточной стороне города, в квартале, где богатство всегда старалось выглядеть благочестиво. Белый камень. Чистые ступени. Подрезанные кусты. Широкий двор, куда бедняки приходили за милостыней, а знатные дамы — за добрым мнением о себе.

Сад располагался за главным зданием, за низкой аркой, увитой ещё не распустившимися розами. Там было тихо. Слишком тихо для места в столице. Тихо так, будто любой звук заранее проходит через чужое одобрение.

Сайрен ждал у солнечных часов.

Разумеется.

На нём был тёмный сюртук без герба, перчатки цвета мокрого пепла и то выражение лица, с которым он в прошлой жизни приходил говорить о чём-то «важном». Вежливость, за которой уже стоит решение.

Он поклонился.

— Благодарю, что пришли.

— Вы в письме заранее объяснили, что отказать я могу, — сказала Аделина. — Это почти принуждает прийти хотя бы из любопытства.

— Любопытство вам идёт.

— А вам — самоуверенность. Значит, мы оба сегодня в выигрышном положении.

Он жестом предложил идти рядом.

Она не хотела касаться этой прогулки даже тенью согласия, но остаться у арки было бы детским упрямством. Поэтому пошла.

Сад оказался ещё аккуратнее, чем снаружи. Каменные дорожки, низкие деревья в ровных квадратах земли, статуя святой у пруда и несколько скамеек, на которых сидели две пожилые прихожанки с такими прямыми спинами, будто благочестие тоже должно держать осанку.

— Вы выбрали тихое место, — сказала Аделина.

— Я выбрал место, где нам не помешают шумом.

— Но помогут чужими ушами.

— Уши есть везде.

— Тогда зачем вообще стараться?

Он посмотрел на неё с чуть заметной улыбкой.

— Чтобы отличать случайных слушателей от полезных.

Они прошли мимо клумбы с поздними белыми цветами. Цветы были слишком похожи на лилии, чтобы ей это понравилось.

— Вы хотели говорить о чём-то конкретном? — спросила она. — Или мне просто следует быть польщённой тем, что вы выкраиваете время между войной, двором и чужими жизнями?

— Сегодня — о вас.

— Какая роскошь.

— Не совсем. Скорее о том, что происходит вокруг вас.

Он остановился. Так, что ей пришлось тоже остановиться, если не хотелось продолжать путь одной.

— После часовни о вас говорят больше, чем прежде, — сказал Сайрен. — И мне это не нравится.

— Вы слишком щедро делитесь своими чувствами, лорд Дорн. Я не просила.

— А я не спрашивал, хотите ли вы слушать.

Это прозвучало мягко.

Почти лениво.

И потому было особенно неприятно.

— Что именно вам не нравится? — спросила Аделина. — Слухи? Моё имя? Или то, что в этих слухах упоминают не вас одного?

На мгновение ветер качнул ветку над их головами. Тень листьев скользнула по его лицу, и глаза стали темнее.

— Мне не нравится, когда рядом с вами начинают мелькать люди вроде Морвейна.

Она почти рассмеялась.

— Вряд ли вы вправе выбирать, кто мелькает в поле моего зрения.

— Пока нет.

Вот.

Именно так.

Спокойно.

Без нажима.

Без крика.

Как будто слово «пока» — просто часть фразы, а не тонкая игла, введённая под кожу.

— Тогда, возможно, вам стоит учиться терпению, — сказала она.

— Я умею быть терпеливым. Но предпочитаю не тратить это качество на вещи, которых можно избежать.

— И вы считаете мной вещь, которой можно избежать?

— Наоборот. Я считаю, что вас лучше держать подальше от тех, кто уже выбрал сторону.

Она посмотрела прямо на него.

— А вы, конечно, ещё не выбрали.

— Я выбираю только то, в чём намерен победить.

Её пальцы в перчатках сжались.

И всё же она заставила себя ответить ровно:

— Тогда, надеюсь, вы не слишком привязаны к результату.

Сайрен долго не сводил с неё глаз.

Потом медленно сделал вдох.

— Вам кто-то солгал обо мне, Аделина?

Вопрос был задан почти тихо.

Не как ловушка. Хуже. Как будто он действительно допускает, что причина её холодности внешняя, привнесённая кем-то ещё. В прошлой жизни такое участие обезоруживало.

Теперь только злило.

— Нет.

— Тогда почему вы смотрите на меня так, будто уже знаете, чем всё кончится?

Мир на одну секунду сузился до его лица.

До этого вопроса.

До боли в затылке, которая пришла так резко, будто память отреагировала раньше разума.

Она вспомнила помост.

Вспомнила белые перчатки.

Вспомнила тот же голос, только ниже, глуше, произносящий: «Ты всегда задавала вопросы слишком поздно».

Аделина отвела взгляд к пруду.

— Вы приписываете себе слишком много значения.

— Я редко ошибаюсь в том, как на меня смотрят женщины.

— Тогда вам давно пора расширить опыт.

За их спинами на дорожке послышались шаги. Епископ Верден шёл к центральной аллее вместе с настоятельницей приюта. Увидев Сайрена, он на миг замедлился, потом сделал вид, что не заметил их и продолжил путь, только пальцы на чётках двигались чуть быстрее.

Аделина увидела.

Сайрен тоже.

— Знаете, что мне в вас особенно нравится? — спросил он, когда епископ скрылся за деревьями.

— Смелая уверенность, что мне должно быть интересно.

— Вы замечаете то, что другие пропускают.

От этого хотелось или уйти, или ударить его веером по лицу. Вместо этого она сказала:

— Значит, вы не напрасно привели меня в место, где церковные люди слишком старательно делают вид, что вас не знают.

Он чуть склонил голову.

Признание без признания.

— Осторожнее, — произнёс Сайрен. — Я начинаю думать, что вы ищете в моих словах больше, чем я даю.

— А я начинаю думать, что вы говорите больше, чем планируете.

По лицу его скользнула та самая тень удовольствия, которую она уже успела возненавидеть.

Он любил, когда сопротивление оказывалось умным.

— Возможно, нам стоит признать очевидное, — сказал он. — Вы мне интересны. И я не собираюсь делать вид, будто это мимолётно.

— Какая беда.

— Для вас?

— Для вашего самолюбия. Я ведь по-прежнему не обещаю вам ничего взамен.

Он подошёл ближе.

Не касаясь.

Никогда сначала не касаясь.

— Мне не нужны обещания сегодня, — сказал Сайрен. — Мне нужно время.

— Время на что?

— На то, чтобы вы поняли, что я не из тех мужчин, которых имеет смысл отталкивать по привычке.

Гнев пришёл мгновенно.

Такой быстрый, что она даже не сразу поняла, откуда именно он поднялся — из настоящего или из той жизни, где он однажды убедил её, будто осторожность и правда была лишь дурной привычкой, мешающей счастью.

— Вы ошибаетесь в одном, — сказала Аделина. — Мои решения — не привычки.

— Хорошо. Тогда пусть будут решения. Я всё равно намерен их изменить.

Прекрасно.

Вот и прозвучало.

Не скрытая вежливость. Не светская игра. Прямое желание переделать волю другого человека под собственную.

В стороне у арки мелькнуло движение. Маленькая фигура в куртке, слишком большой для худого плеча. Мальчишка. Лет двенадцати. Лицо в серой пыли, будто он недавно лазил по трубам или работал у печей. Он нёс корзину с сухими булками, но двигался так, словно искал не кухню, а возможность подслушать.

Заметив взгляд Аделины, мальчишка дёрнулся.

И в ту же секунду из боковой двери приюта вышел человек в тёмной одежде, схватил его за ворот и что-то резко зашептал в лицо. Мальчишка побледнел и прижал корзину к животу, как щит.

Аделина успела увидеть главное.

Человек у двери был не священником. Не слугой храма. Один из тех, кого она видела на музыкальном вечере за спиной Вердена. Не из военных. Из церковных счетоводов. Тех, что носят записи как ножи — под одеждой, ближе к телу.

— Вас отвлёк ребёнок? — спросил Сайрен.

— Скорее взрослый, который слишком грубо с ним говорит.

Он даже не повернул головы.

— Приюты редко бывают местом нежностей.

— Странный выбор формулировки для человека, который хотел произвести впечатление именно этим садом.

Теперь он всё-таки посмотрел туда, куда смотрела она.

Мальчишка уже исчез. Человек в тёмном стоял у двери, опустив голову, будто просто ждал распоряжений.

— Я не выбирал сад ради впечатления, — сказал Сайрен. — Я выбрал его ради разговора.

— И что же вы хотели услышать в итоге? Что я перестану смотреть на Морвейна? Что стану принимать ваши цветы с благодарностью? Что вы можете распоряжаться тем, с кем мне говорить?

— Я хотел, — произнёс он тихо, — чтобы вы поняли одну простую вещь. Пока вы рядом со мной, вам не понадобится опасное общество.

Слово «пока» он не сказал.

Но оно было в каждом звуке.

Аделина заставила себя улыбнуться.

Очень слабо.

Очень холодно.

— Удивительно, — сказала она. — Вы даже не заметили, что всё, что вы предлагаете, звучит как клетка с хорошим замком.

Сайрен выдержал паузу.

Потом ответил:

— Только для тех, кто боится безопасности.

Безопасности.

У неё на секунду потемнело в глазах.

Потому что именно этим словом он потом называл её запертые двери, её охрану, её просматриваемые письма, её поездки только с сопровождением, её жизнь, в которой каждый удобный шаг был шагом внутрь клетки.

— В таком случае, — тихо произнесла Аделина, — мне, вероятно, стоит порадоваться, что я люблю свежий воздух.

Она развернулась, давая понять, что разговор окончен.

Сайрен не остановил. Только сказал вслед:

— Завтра я нанесу визит вашему отцу.

Она замерла.

Не обернулась сразу.

Сделала это только через секунду. Этого хватило, чтобы гнев снова стал холодным, полезным.

— По какому поводу?

— Официальному. Вы ведь любите ясность.

— Я люблю, когда меня предупреждают до того, как пытаются сделать частью чужого решения.

— Считайте, что я только что предупредил.

Он поклонился.

Так же безупречно, как всегда.

Так же спокойно.

И от этой спокойной уверенности её затопило старое, почти телесное желание вырвать из его рук саму способность решать за других.

Когда она вышла за арку в главный двор, дыхание уже сбилось, хотя шла быстро, а не бежала.