Возвращение в прошлое. Второй шанс на месть и любовь

О том, что у часовни видели леди Вейр, пока говорили мало.

Значит, человек Каэля вывел её вовремя.

Хорошо.

Аделина сидела в своей спальне у незажжённого камина и смотрела, как на столике догорает единственная свеча. Локоть пульсировал тупой болью. Платье, испорченное ножом и кровью, Мерта уже унесла, не задав ни одного вопроса, кроме одного:

— Вас теперь будут пытаться убить чаще или это случайность?

Аделина тогда посмотрела на неё и неожиданно рассмеялась.

Мерта не улыбнулась.

— Это серьёзный вопрос, миледи. Мне нужно понимать, стоит ли переселять часть слуг.

— Пока не чаще, — сказала Аделина. — Но предусмотрительность не помешает.

— Хорошо.

И только потом, на пороге, Мерта добавила:

— Слухи о лилиях я бы на вашем месте пресекла быстрее, чем слухи о покушении. У первых обычно длиннее жизнь.

Сейчас, в тишине комнаты, эта фраза казалась почти пророческой.

Потому что лилии снова прислали.

На этот раз не букет.

Один цветок.

Один-единственный белый стебель лежал на подоконнике её гостиной, будто его оставили там между вдохом и выдохом. Ни карточки, ни слуги, ни вазы.

Это уже был не флирт.

Это было напоминание, что Сайрен умеет входить туда, куда его не приглашали.

Он знает, где ты живёшь. Он может дотянуться.

Аделина не стала выбрасывать цветок сразу. Слишком явный жест. Пусть полежит до утра, а потом пропадёт вместе с золой из камина.

Она как раз думала о том, не стоит ли перевести Мирель в городской дом под надуманным предлогом, когда в стене за книжным шкафом трижды тихо стукнули.

Дом Вейр строили ещё в те времена, когда знать боялась не только пожара, но и визитов короны. Старые стены хранили проходы, о которых помнили не все.

Аделина поднялась.

Медленно отодвинула книгу о земельном праве, нажала на выщербленный камень в рамке.

Панель приоткрылась.

В тёмном проёме стоял Каэль.

На секунду ей показалось, что это дурная шутка памяти. Слишком многое в нём принадлежало сегодня не свету, а тени. Чёрный плащ, влажный подол, волосы, растрёпанные ветром, и тот взгляд, который, казалось, лучше чувствует полумрак, чем день.

— Ваши двери отвратительно охраняются, — сказал он.

Аделина опёрлась плечом о край шкафа.

— А ваши манеры?

— Тоже.

— Тогда вы удивительно последовательны.

Он скользнул внутрь комнаты, закрыл за собой панель и лишь потом позволил себе оглядеться.

Не как вор.

Как человек, который машинально отмечает все выходы.

— Мне сказали, вас не видели у часовни после первой минуты, — произнёс он. — Хорошо.

— Мне сказали, вы любите сообщать новости, уже известные собеседнику?

— Только когда эти новости мне стоили двух подкупленных служителей часовни и одного очень дорогого врача для случайно задетого стражника.

— Значит, вы пришли за возмещением?

— Нет. За ответами.

Он подошёл ближе и положил на стол кожаный мешочек.

Внутри глухо звякнул металл.

Аделина не притронулась.

— Что там?

— Пряжка от ремня стрелка. Клеймо мастерской, которую три года назад купил посредник дома Дорн. Я бы и сам вышел на него через неделю. С вашей шкатулкой — вышел за день. С вашим предупреждением — остался жив до вечера.

Он говорил спокойно, но под этим спокойствием лежало что-то жёсткое, натянутое.

Не злость уже.

Решение.

— И?

— И теперь я хочу знать, кто вы такая.

Лампа треснула. За окном ветер тронул ставни.

Аделина медленно подошла к столу и всё-таки развязала мешочек. Металлическая пряжка, бурое пятно у края, клеймо в виде разомкнутого круга. Ей ничего это не говорило. Каэль, как видно, уже проверил.

— Я уже сказала, — ответила она. — Женщина, которая хочет уничтожить Сайрена Дорна.

— Это желание. Не личность.

— Для начала вам хватит и этого.

— Нет.

Его голос стал тише.

От этого опаснее.

— Сегодня из-за вас изменился рисунок нападения. Люди, которые должны были уйти чисто, ушли ранеными и оставили мне след к Дорну. Это очень дорогой подарок, Аделина. Такие подарки не делают без причины.

Она подняла на него взгляд.

— Вы пришли благодарить или подозревать?

— И то и другое.

— Чудесно. Значит, мы уже понимаем друг друга.

Он смотрел долго.

Потом вдруг медленно кивнул.

— Возможно.

В этой короткой уступке было больше уважения, чем в любом красивом слове.

Каэль снял перчатку, провёл пальцами по столешнице, задержался взглядом на книге, которую она не успела убрать. Семейные земельные описи, пометки на полях, вложенные бумажки.

— Вы работаете быстро, — сказал он.

— Время — единственная роскошь, которой у меня теперь нет.

— Снова «теперь».

Она ничего не ответила.

Он подошёл к окну, заметил белую лилию на подоконнике и остановился.

— Дорн?

— Какой вы догадливый.

— Я знаю запах его внимания. Оно обычно гниёт медленно, но заметно.

Её пальцы сжались на спинке стула.

— Похоже, вы его изучали.

— Приходилось. Он талантлив. Это раздражает.

Каэль повернулся к ней, держа цветок двумя пальцами, как улику.

— Он уже ухаживает за вами достаточно открыто, чтобы о вас говорили. Это осложнит всё.

— Знаю.

— Насколько далеко вы готовы зайти, чтобы остаться рядом с ним?

Вопрос прозвучал ровно.

Но между строк было другое.

Не только про интригу.

Про предел.

Про цену.

— Настолько, насколько потребуется, — сказала Аделина.

— Опасный ответ.

— Вы ожидали безопасного?

— Нет. Но хотел убедиться, что услышал правильно.

Он положил лилию обратно на подоконник.

— Значит, так. У меня есть человек в казначействе и человек в городской страже. Через них я раскрою, кто оплачивал сегодняшнее нападение и через какие счета шли переводы. Но если Дорн догадается, что кто-то подтянулся к нему через Веральда, он срежет хвосты за сутки.

— Поэтому я должна отвлечь его, — сказала Аделина.

— Поэтому вы должны сделать так, чтобы он думал, будто вы заняты только им.

Она уже и сама пришла к этой мысли.

И всё же, когда Каэль произнёс её вслух, внутри что-то неприятно сжалось. Снова подойти ближе. Снова позволить Сайрену поверить, что дверь приоткрыта. Снова выдерживать его взгляд, его голос, его спокойную настойчивость.

— Вы считаете, я не справлюсь? — спросила она.

— Я считаю, — ответил Каэль, — что вы справитесь слишком хорошо. И это меня беспокоит сильнее.

Слова повисли между ними.

Она вскинула голову.

— Вы оскорбляете меня или предупреждаете?

— Пока выбираю.

— Тогда выберите быстрее.

Он сделал шаг к ней.

Потом ещё один.

Остановился очень близко. Так, что между ними оставалось меньше ладони воздуха.

Не прикосновение.

Хуже.

Та дистанция, на которой уже оба знают о теле другого, но ещё делают вид, что говорят только о деле.

— Я предупреждаю, — тихо сказал Каэль. — Дорн опасен не потому, что умеет резать горла. С этим справились бы и дети наёмных кварталов. Он опасен потому, что заставляет людей делать шаг ему навстречу, считая этот шаг своим выбором. Я не хочу однажды обнаружить, что вы подошли к нему слишком близко и начали объяснять это стратегией.

Аделина не шелохнулась.

В его голосе не было ревности. Пока нет.

Только жёсткий, почти злой интерес к тому, насколько глубока трещина внутри неё самой.

— Вам не кажется, — сказала она, — что вы говорите так, словно уже имеете право вмешиваться?

— Нет.

— А мне кажется.

— Хорошо. Значит, мы оба видим проблему.

Она должна была отступить.

Вместо этого подняла подбородок.

— Вы ошибаетесь в одном, Морвейн.

— В чём же?

— Я уже подходила к нему слишком близко.

Впервые за всё время у него изменилось лицо по-настоящему.

Не сильно.

Но достаточно.

Потому что он понял: здесь что-то глубже светского каприза, глубже неожиданной вражды, глубже игры дома против дома.

— Объясните, — тихо сказал он.

— Нет.

— Тогда я буду строить догадки.

— Стройте.

— Могу ошибиться.

— Ошибайтесь.

Он смотрел на неё так долго, что тишина начала гудеть.

Потом вдруг поднял руку.

Аделина напряглась, сама этого не желая.

Он заметил.

Конечно, заметил.

Но вместо того чтобы коснуться её лица или запястья, просто взял с её плеча едва заметную нитку тёмного шёлка и показал на ладони.

— Вы держитесь, как человек, который ждёт удара даже там, где его не будет, — сказал он. — И это не похоже на обычную нелюбовь к назойливому поклоннику.

Слова вошли глубже, чем ей хотелось бы.

— А вы наблюдательнее, чем полезно для долгой жизни.

— Возможно.

Он отпустил нитку.

Отступил на шаг.

Воздух снова стало легче втянуть в лёгкие, и именно это выдало, насколько близко он стоял.

— Хорошо, — сказал Каэль. — Ваши тайны пока останутся вашими. Но мои условия выслушаете.

— Говорите.

— Первое. Больше никаких появлений на месте засад без предупреждения.

— Это уже было.

— Второе. Любая информация о Дорне передаётся сразу, даже если вам кажется, что она мелкая.

— Приемлемо.

— Третье. Если он пригласит вас куда-то за город или предложит что-то, что вы не сможете отказом обратить против него, вы сначала сообщите мне.

— Вы любите приказы.

— Я люблю живых союзников.

Она медленно кивнула.

— А мои условия?

— Слушаю.

— Вы не трогаете Неру и людей моего дома без моего ведома.

— Справедливо.

— Мирель под негласной охраной.

— Уже.

Аделина моргнула.

— Что?

— С сегодняшнего вечера. Две женщины у цветочницы напротив и один мальчишка у булочной на углу. Вас, к слову, тоже.

У неё отняло секунду, чтобы решить, злиться или быть благодарной.

— Вы распоряжаетесь моими улицами без спроса?

— Спрос уже был. У часовни. Вы сказали, что хотите союза.

И это было настолько похоже на правду, что возразить сразу не вышло.

— Вы несносны, — сказала она.

— Согласен.

Он улыбнулся. В этот раз чуть теплее. Совсем чуть-чуть. И от этой скупой перемены в лице он стал опаснее, а не мягче.

Потому что улыбка шла ему слишком хорошо.

— Есть ещё четвёртое условие, — сказал Каэль.

— Как удобно.

— Когда придёт время и Дорн сделает шаг, который позволит сломать его публично, вы не станете торопиться с ножом. Мне нужен не мёртвый герой войны. Мне нужен разоблачённый человек, которого столица увидит насквозь.

— Вы хотите не просто его падения.

— Я хочу, чтобы после него не осталось легенды.

Она медленно опустила взгляд на пряжку в мешочке.

Вот.

Именно поэтому он был ей нужен.

Не только как враг Сайрена. Не только как человек, которого тот боялся. А как мужчина, понимающий главное: убить — мало. Надо отнять право красиво называться тем, кем ты никогда не был.

— С этим я согласна, — сказала она.

— Хорошо.

Он забрал мешочек со стола и спрятал во внутренний карман.

— Тогда мы договорились.

— Вы забыли главную часть любой сделки.

— Какую?

— Залог.

Каэль вскинул бровь.

— Вам мало ключа и сегодняшнего предупреждения?

— Мне нужен не ваш долг, Морвейн. Мне нужно понять, что вы не исчезнете на неделю, как только добудете своё.

Он посмотрел на неё странно. Почти удивлённо.

Потом расстегнул тонкую цепочку на шее и снял маленький металлический знак — плоскую чёрную пластину, на которой серебром был выбит узкий полумесяц.

— Это носят только мои связные, которым дозволено говорить от моего имени, — сказал он. — Если понадобится срочно найти меня, покажете это в трактире «Три свечи» на Нижнем склоне. Вам проведут записку.

Он положил знак ей на ладонь.

Тёплый от его кожи.

Лёгкий.

Слишком доверительный жест для человека, который полчаса назад допрашивал её почти как врага.

— Вы уверены? — спросила она.

— Нет.

— Тогда почему?

Он задержал взгляд на её лице.

— Потому что сегодня вы пришли туда, где могли умереть. Либо вы безумны, либо серьёзны. В обоих случаях мне выгодно знать о вас больше.

Аделина сжала пластину в пальцах.

— Утешает.

— Я старался.

За стеной дома проехала карета. Где-то внизу хлопнула дверь. Мир продолжал жить так, будто в этой комнате только что не сместилась целая ось.

Каэль подошёл к скрытому проходу, уже собираясь уйти, но на пороге обернулся.

— И ещё одно.

— Что?

— Когда Дорн снова пришлёт цветы, не держите их в комнате, где спите.

Она замерла.

— Почему?

— Потому что человек, который любит вторгаться знаками, иногда начинает с запаха, а заканчивает ядом. И потому что я слишком не люблю, когда мои полезные знакомства умирают красиво.

Он ушёл прежде, чем она успела ответить.

Панель встала на место.

Комната снова стала прежней. Книги. Стол. Догорающая свеча. Один белый цветок на подоконнике.

Только теперь под ладонью у неё лежал его знак, а в воздухе ещё держался слабый запах дождя и холодной улицы, принесённый им с собой.

Аделина подошла к окну.

Взяла лилию.

Сломала стебель пополам.

Потом ещё раз.

И бросила в камин.

Пламя схватило белые лепестки не сразу. Сначала они лишь потемнели по краям, съёжились, словно не хотели принимать огонь.

Потом всё-таки сдались.

Она смотрела, как цветок чернеет.

Думала о Сайрене.

О Каэле.

О площади Пепла.

О том, как странно меняется чувство опасности, когда рядом вдруг появляется человек, который не просит тебя быть мягче, чтобы тебе было легче доверять.

На столе лежал знак с полумесяцем.

В соседней комнате спала Мирель, ещё ничего не зная о той войне, которая уже идёт к их дому.

А где-то в другом конце города Сайрен, возможно, тоже смотрел в ночь и перестраивал свою следующую линию.

— Попробуй, — тихо сказала Аделина огню.

И уже не поняла, кому именно.

ГЛАВА 7

Утром столица решила, что нападение у часовни следует считать знаком.

Никто не мог объяснить, знаком чего именно. Поэтому каждый вкладывал в него собственный смысл. Церковь видела в этом разложение нравов. Знать — слабость городской стражи. Купцы — риск для маршрутов. Придворные дамы — просто новую тему для разговора между сменой перчаток и подачей десерта.

Двор любил трагедии ровно до той секунды, пока они не требовали личной храбрости.

Аделина узнала это ещё в первой жизни.

Теперь просто перестала удивляться.

Она сидела за завтраком с отцом и Мирель в малой столовой дома Вейр, когда слуга подал утреннюю подборку писем. Отец, лорд Рейнар Вейр, разрезал печати коротким серебряным ножом с тем выражением усталой сосредоточенности, которое, как когда-то казалось Аделине, делало его старше, чем он был. Теперь она смотрела на него иначе. Видела не только человека, проигрывающего борьбу за влияние. Видела мужчину, которому осталось жить меньше трёх лет, если ничего не изменить.

Эта мысль приходила всё чаще. И всё ещё резала.

Мирель сидела напротив, в светло-сером утреннем платье, слишком юная, чтобы уже уметь скрывать любопытство. Ей было семнадцать. В прошлой жизни в этом возрасте она ещё верила, что взрослые, когда шепчутся о будущем дома, говорят о чём-то управляемом.

Потом Сайрен быстро отучил её от этой веры.

— Ты совсем ничего не ешь, — заметил отец, отрывая взгляд от письма.

— У меня мигрень.

— Уже третий день подряд, — тихо сказала Мирель. — Это из-за двора?

Аделина подняла на неё взгляд.

Мирель не была дурой. В семье её считали мягкой, потому что она редко спорила вслух. Но тихие люди часто видят больше тех, кто привык говорить первым.

— Двор редко улучшает самочувствие, — ответила Аделина.

Отец хмыкнул.

— Это звучит так, будто ты наконец начала смотреть на него правильно.

В прошлой жизни она бы улыбнулась. Или попыталась сгладить. Сейчас просто спросила:

— Что там в письмах?

Отец отложил один лист.

— Ничего нового. Один кузен опять пишет о долгах. Городской управляющий жалуется на арендаторов. И лорд Дорн выражает тревогу по поводу вчерашнего происшествия у часовни.

Вилка в пальцах Аделины не дрогнула.

Это уже было хорошо.

— Как трогательно, — сказала она.

Мирель подняла глаза от чашки.

— Лорд Дорн пишет тебе?

— Нет. Моему отцу.

— Сочувствует, — сухо пояснил Рейнар. — Поскольку, по слухам, моя дочь оказалась неподалёку от места нападения.

Пауза.

Тонкая. Неприятная.

— Это были не просто слухи, — сказал он. — Ты действительно была там?

Мирель сразу напряглась.

Аделина положила вилку.

Вот он. Первый домашний допрос. Не обвиняющий. Хуже. Тот, где тебя ещё считают своей и потому ждут правды.

— Я ехала после визита к кузине Лорен, — сказала она. — Велела остановить карету, увидев суматоху. Всё произошло слишком быстро.

Полуправда. Самый удобный вид лжи.

Отец смотрел на неё несколько мгновений. Он не был человеком, который часто ловил чужую фальшь, но дочерей знал лучше большинства.

— И как ты оказалась настолько близко, что тебя заметили?

— Возможно, потому что стояла ближе других.

— Аделина.

В его голосе появилась тяжесть.

Не гнев. Усталое предупреждение.

— В столице и без того слишком любят говорить. Я не хочу, чтобы твоё имя связывали с Морвейном.

Мирель осторожно спросила:

— Почему? Он и правда настолько опасен?

Отец откинулся на спинку стула.

— Любой человек опасен, если у него нет законного места в мире, но есть достаточно ума, чтобы обойтись без закона.

Аделина посмотрела в окно.

Интересно, сказал бы отец то же самое о Сайрене, знай он, как тот однажды обойдёт весь мир именно законом.

— Значит, лучше иметь законное место? — спросила она.

— Лучше иметь положение, за которое не придётся платить кровью каждую неделю.

Она чуть не усмехнулась.

Иногда старые мужчины говорят о порядке так, будто кровь — издержка беспорядка. А не его основа.

— А лорд Дорн, как я понимаю, положение имеет, — сказала она.

Отец не ответил сразу.

— Он имеет будущее, — наконец произнёс Рейнар. — И это при дворе часто одно и то же.

Мирель неловко перевела взгляд с него на Аделину.

— Ты ему нравишься? — спросила она.

В столовой стало слишком тихо.

В прошлой жизни Аделина бы смутилась.

Теперь только почувствовала, как в горле поднимается холод.

— Возможно, — сказала она.

— А тебе?

— Нет.

Ответ прозвучал так быстро, что даже отец посмотрел на неё внимательнее.

Мирель моргнула.

— Но он красивый.

— Мирель.

— Что? Я не сказала, что это довод. Только что многие так думают.

Отец тихо выдохнул, как человек, у которого внезапно разболелся старый шрам.

— Многие думают то, что им удобно. Красота редко мешает карьере, если за ней есть характер.

— А если за ней есть расчёт? — спросила Аделина.

Рейнар снова взял письмо от Сайрена.

— Тогда всё зависит от того, чей расчёт окажется длиннее.

Это замечание задержалось в воздухе дольше, чем должно было.

Аделина отвернулась к окну, пряча лицо. Потому что на секунду ей показалось, что отец смотрит прямо в ту яму, которой ещё не было видно никому, кроме неё.

Когда завтрак закончился, Мирель задержалась у двери.

— Ада.

Только она звала её так. Когда были детьми. Когда хотела что-то важное, но не знала, как подобрать слова.

— Что?

— Ты правда в порядке?

Лгать сестре оказалось труднее.

— Нет, — сказала Аделина.

Мирель подошла ближе.

— Это из-за вчерашнего?

Из-за вчерашнего. Из-за пяти лет. Из-за верёвки. Из-за того, что иногда в свете утренних окон она всё ещё чувствует на шее петлю, а ночью просыпается от мысли, что дверь открывается и сейчас войдёт Сайрен с тем спокойным лицом, за которым уже принято решение.

— Отчасти.

Мирель помолчала.

Потом очень тихо спросила:

— Он тебя пугает?

Аделина не сразу поняла, о ком речь.

— Кто?

— Дорн.

Вот оно.

Младшая сестра, которую все считают слишком юной, увидела главное быстрее их отца.

— Почему ты спрашиваешь?

Мирель отвела взгляд.

— Потому что вчера на музыкальном вечере он смотрел на тебя так, будто вы уже о чём-то договорились, а ты об этом жалеешь. Мне это не понравилось.

На секунду Аделине стало нечем дышать.

Не от страха.

От странной, болезненной нежности.

Мирель заметила за один вечер то, на что самой Аделине когда-то понадобились годы.

— Ты слишком наблюдательна для человека, который якобы только вышивает и читает романы, — сказала она.

Мирель сморщила нос.

— Я не якобы. Я правда вышиваю и читаю романы. Это не мешает мне видеть неприятных мужчин.

Аделина, к своему удивлению, почти улыбнулась.

— Он меня не пугает, — ответила она после паузы. — Но я не собираюсь подпускать его близко.

Это тоже было ложью. Не потому что она собиралась подпускать. А потому что он уже однажды был слишком близко.

Мирель кивнула, будто приняла ответ.

Но на пороге всё-таки обернулась.

— Тогда будь осторожна не только с ним, — сказала она. — С тем другим тоже.

— Каким другим?

— Тем, о ком теперь тоже шепчутся. С Морвейном.

И ушла, не дав Аделине возможности спросить больше.

Остаток утра она провела в кабинете, разбирая семейные счета и письма арендаторов. Отчасти для вида. Отчасти потому, что это было нужно. Дом Вейр действительно висел на краю. Несколько неудачных урожаев, старые обязательства, затяжные долги родственников, привычка отца латать одно другим, надеясь, что следующий сезон будет легче. В прошлой жизни она почти не касалась хозяйства до самой свадьбы. Сайрен тогда очень мягко внушил ей, что подобные вещи утомляют её напрасно и он с радостью избавит её от неприятной прозы.

Она позволила.

Теперь каждое сухое число было как кость, которую нужно собрать заново, чтобы понять, где именно сломали род.

К полудню слуга сообщил, что в приёмной ждёт леди Марис Тейн.

Аделина разрешила провести её в зимнюю гостиную.

Марис вошла так, словно не пришла без предупреждения, а была здесь частью обстановки с самого утра. На ней было бледно-зелёное платье, перчатки цвета слоновой кости и выражение лица женщины, которая уже знает больше, чем скажет.

— Надеюсь, я не слишком вторгаюсь, — произнесла она.

— Вы хотя бы не пользуетесь тайными проходами.