Возвращение в прошлое. Второй шанс на месть и любовь

Возвращение в прошлое. Второй шанс на месть и любовь

Анастасия Дес

© Анастасия Дес, 2026

ISBN 978-5-0070-0075-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ГЛАВА 1

Верёвка впилась в кожу ещё до того, как палач затянул петлю до конца.

Аделина Вейр стояла на чёрном помосте посреди Площади Пепла и не чувствовала ног. Только холод дерева под подошвами. Влажный утренний воздух. Металлический вкус страха, который давно должен был притупиться, но почему-то стал острее именно сейчас, когда от него уже не было никакой пользы.

Толпа шумела так, будто пришла на ярмарку.

Кто-то выкрикнул её имя.

Кто-то плюнул.

Кто-то, наоборот, плакал.

Она не смотрела на людей. Она смотрела на него.

Сайрен Дорн стоял у подножия лестницы, рядом с представителем церковного суда, в тёмном плаще без герба, словно хотел показать скромность в день её казни. Это подходило ему почти так же хорошо, как золото на воротнике мундира, печать командующего и белые перчатки, в которых он пять лет назад впервые взял её руку и поцеловал костяшки пальцев так бережно, будто боялся причинить ей боль.

Он всегда умел казаться тем, чем не был.

Город любил его за победы на границе. Двор — за безупречные манеры. Император — за верность. Священники — за щедрые пожертвования. Она — за тщательно выстроенную ложь, в которой прожила пять лет и распознала её слишком поздно: когда он уже затянул петлю у неё на шее.

Обвинения ей зачитали час назад. Отравление императрицы. Сговор с теневой гильдией. Попытка передать архивы дома Вейр врагам короны. Всё доказано. Всё подписано. Всё подтверждено свидетелями, которых она знала слишком хорошо, чтобы не понять, кто именно научил их говорить.

Сайрен поднял взгляд.

Даже отсюда, через гул площади, она узнала это выражение.

Спокойствие. Контроль. Почти нежность.

Он смотрел так, как смотрят на лошадь, которую пришлось пристрелить, потому что она сломала ногу. С сожалением. Без сожаления.

Палач рядом кашлянул в кулак.

— Последнее слово, миледи.

Последнее слово.

Как странно. Когда у тебя отнимают жизнь, все вокруг вдруг начинают ценить ритуалы.

Аделина облизнула сухие губы. Верёвка скользнула по шее.

— У меня только один вопрос, — сказала она, и собственный голос показался ей чужим. Сорванным. Низким. — Когда?

Палач нахмурился.

Священник дёрнулся.

Но Сайрен понял.

Конечно, понял.

Он всегда понимал её быстрее остальных.

— Что именно? — мягко спросил он.

Он не повысил голос. И всё равно она услышала его так ясно, будто он стоял рядом. За эти пять лет она выучила каждую интонацию. Когда он был доволен. Когда зол. Когда притворялся.

— Когда ты решил, — произнесла она, глядя только на него, — что меня проще убить, чем держать рядом?

В толпе прошёл ропот. Священник резко шагнул вперёд, но Сайрен едва заметно остановил его пальцами.

Его лицо не изменилось.

Только взгляд стал чуть тяжелее.

— Ты всегда задавала вопросы слишком поздно, Аделина.

И вот тогда стало по-настоящему больно.

Не от верёвки. Не от холода. Даже не от страха смерти.

От того, что он сказал это так буднично.

Будто речь шла о недошитом платье. О просроченном письме. О её дурной привычке касаться виска, когда она устала.

Она вспомнила его руку у себя на талии в их первую зиму после свадьбы.

Вспомнила, как он прижимался губами к её виску, шепча, что без неё этот двор сожрал бы его заживо.

Вспомнила, как через три года он начал проверять её переписку.

Через четыре — не позволять ей выезжать без сопровождения.

Через пять — отдал приказ арестовать её прямо в семейной часовне.

Всё это время он не переставал улыбаться.

Она искала в себе ненависть, которая должна была бы согреть перед смертью.

Нашла другое.

Ясность.

Резкую. Чистую. Как разбитое стекло.

Он не выиграл, потому что был сильнее. Он выиграл, потому что она слишком поздно увидела, что это вообще была война.

— Миледи, — жёстче повторил палач. — Слова.

Аделина подняла подбородок.

Свет ударил по кольцу на её пальце — тонкому ободу из потемневшего серебра с крошечным рубином. Фамильная вещь. Мать велела не снимать его никогда. Сказала только, что женщины Вейр носят его не ради красоты.

Тогда Аделина не спросила, почему.

В детстве мать всё-таки сказала ей одну странную вещь — будто невзначай, поправляя кольцо на её пальце после семейной мессы: старые печати слушают не камень и не металл. Они слушают женщину Вейр, которая говорит без страха и не из чужой воли. Тогда это прозвучало как ещё одна родовая причуда. Теперь — как кусок инструкции, который она поняла только в миг собственной смерти.

Поздно. Снова поздно.

Сайрен сделал полшага вперёд, и в его спокойствии впервые появилась трещина.

Он заметил кольцо.

— Снимите это, — резко сказал он.

Палач не успел.

Рубин вспыхнул.

Не засверкал. Не блеснул.

Вспыхнул, будто внутри камня кто-то зажёг крошечное пламя.

Боль ударила в грудь.

Не в шею. Не в голову.

В самую середину, туда, где сердце уже приготовилось остановиться.

Мир дёрнулся.

Толпа пошла волной.

Гул стал глухим, будто её накрыли водой.

Сайрен рванулся к помосту, и впервые за пять лет его лицо исказил настоящий страх.

Эта картина оказалась последней, что она увидела.

Не собственная смерть.

Не небо.

Не верёвка.

Страх на лице человека, который считал, что всё уже у него в руках.

Потом площадь исчезла.

Её вывернуло наизнанку.

Холод исчез.

Запах дыма исчез.

И вместо Площади Пепла пришёл другой запах — лилии, воск, дорогое вино, духота сотен тел в зале, где слишком много свечей и слишком мало воздуха.

Музыка ударила в уши.

Живой смех резанул сильнее крика.

Аделина пошатнулась.

Никакой верёвки.

Никакого помоста.

Под пальцами — гладкий бок хрустального бокала.

На коже — шёлк, а не грубая рубаха осуждённой.

Перед ней — не площадь, а бальный зал дворца Солмира, залитый золотом.

Весенний приём в честь возвращения западной делегации.

День, когда она впервые встретила Сайрена Дорна.

Пять лет назад.

Она резко вдохнула.

Слишком резко.

Вино выплеснулось на руку.

Женщина рядом недовольно обернулась, но Аделина её почти не видела.

Высокие окна.

Тронная ниша в глубине.

Синие ленты на колоннах.

Струнный квартет у восточной стены.

Всё было на месте.

До невозможности.

До ужаса.

— Миледи Вейр, вам дурно?

Чужой голос.

Знакомый.

Аделина медленно повернула голову.

Лорд Хейден Рут, тот самый придворный, который в прошлой жизни два года спустя давал против неё показания, стоял рядом с вежливой улыбкой и тревогой, ещё не испорченной страхом. Тогда он не знал, чем кончится её жизнь. Тогда никто не знал.

Кроме судьбы.

И, возможно, крови Вейр.

— Нет, — сказала она.

Голос звучал моложе. Чище. Не сорванный, не выжженный допросами.

Собственный голос ударил её почти так же сильно, как музыка.

Она жива.

Ей двадцать один.

Её отец ещё не умер.

Мирель ещё не научилась бояться шагов в коридоре.

Нера ещё не лежит в канаве с разбитым виском.

А она сама ещё не жена Сайрена. Не вдова себя самой. Не тень.

Жива.

Это слово оказалось слишком большим для грудной клетки.

— Мне просто… жарко, — произнесла она.

— Открыть вам окно?

— Не стоит.

Если он откроет окно, она может закричать.

Она опустила взгляд на руку.

Кольцо было на месте.

Тонкий серебряный обод. Рубин. Сейчас тёмный и невинный, будто не он только что вырвал её из петли.

— Миледи?

Хейден всё ещё ждал ответа, но тут в зале прокатилась новая волна движения. Люди раздвигались. Кто-то смеялся. Кто-то приветственно звал чьё-то имя.

Она не хотела поднимать голову.

Потому что знала, кого увидит.

Но всё равно подняла.

Сайрен Дорн вошёл в зал так, будто пространство заранее расчистили под его шаг. Высокий, в тёмно-зелёном парадном мундире, без лишних украшений, только серебро на запястьях и печать дома на перстне. Тот самый шрам над бровью. Тот самый спокойный рот. Те же плечи, на которых позже лежали мантии власти и кровь.

Он был моложе.

Меньше скрывал амбицию.

Меньше умел прятать голод.

И всё равно половина зала уже смотрела на него с интересом.

У второй половины зала он вызывал этот интерес уже одним своим присутствием.

Аделина почувствовала, как внутри поднимается не дрожь даже — судорога.

Её тело помнило его раньше разума. Запах кожи. Тяжесть ладони на талии. Тон, которым он говорил её имя, когда оставался доволен, и тот же тон, когда предупреждал.

Она сжала бокал так крепко, что стекло хрустнуло.

Хейден отступил на шаг.

— Миледи…

Аделина поставила бокал на поднос проходящего лакея, не дожидаясь, пока тот остановится.

Не сейчас.

Не посреди зала.

Не перед ним.

Она выжила не для того, чтобы сломаться в первые же минуты.

Сайрен пока не заметил её. Разговаривал с кем-то из военных. Улыбался. Склонял голову. Играл роль человека, который ещё ничего не взял у мира, хотя уже мысленно пересчитывал чужие владения как свои.

И вдруг, через два ряда придворных, в другом конце зала, она увидела ещё одного мужчину.

Не там, где он должен был стоять.

Не при свете.

Не среди тех, кого любил двор.

Высокий, в чёрном камзоле без знаков дома, слишком просто одетый для знати и слишком уверенный для простолюдина. Тёмные волосы убраны назад. Лицо резкое. Взгляд неподвижный, тяжёлый, как лезвие, положенное плашмя на стол. Он не участвовал в общем блеске. Он существовал отдельно от него, как тень от свечи существует отдельно от самого пламени.

Каэль Морвейн.

Бастард покойного принца.

Человек, которого в прошлой жизни Сайрен называл опасной крысой, отравившей половину столицы.

Человек, которого через год после её свадьбы объявили мёртвым.

Человек, которого, как она теперь знала, Сайрен боялся так сильно, что не мог перестать о нём говорить.

Каэль смотрел не на императорский помост. Не на музыкантов. Не на придворных дам.

На неё.

Будто почувствовал момент, когда история треснула.

На одно долгое мгновение зал исчез.

Остался только этот взгляд.

Не тёплый. Не сочувственный. Не восхищённый.

Оценивающий.

Опасный.

Живой.

И Аделина поняла с резкой, почти болезненной ясностью: если у неё и есть шанс уничтожить Сайрена Дорна, этот шанс стоит сейчас в чёрном камзоле и смотрит на неё так, будто уже прикидывает, сколько стоит её секрет.

Музыка сменилась.

Толпа качнулась.

Чей-то голос произнёс у неё за спиной:

— Миледи Вейр, позвольте представить вам…

Сайрен повернулся.

Увидел её.

И улыбнулся.

Точно так же, как улыбнулся тогда.

Только теперь она знала цену этой улыбке.

И не собиралась платить снова.

ГЛАВА 2

Пять лет назад она подумала, что у него красивые руки.

Это воспоминание ударило сильнее, чем мог бы ударить нож.

Сайрен приближался через зал, приветствуя тех, кто был полезен, и не замечая тех, кто был только мебелью при власти. Он двигался как человек, который уже знает, где будет стоять через десять лет, и никогда не сомневается, что доживёт до нужного места.

Аделина знала, что он скажет.

«Лорд Сайрен Дорн, к вашим услугам».

Потом посмотрит на её бокал.

Потом заметит, что она почти не пьёт.

Потом спросит, тяготит ли её шум дворцовых приёмов.

Потом с чуть заметной улыбкой скажет, что это редкость — встретить человека, который умеет скучать красиво.

Раньше её это рассмешило.

Теперь едва не стошнило.

— Миледи Вейр, — произнёс сопровождавший его придворный, — позвольте…

— Нет, — сказала она.

Слово упало между ними так резко, что даже музыканты будто на вдох сбились с такта.

Придворный растерялся.

Сайрен остановился.

Вблизи он выглядел моложе, чем ей помнилось. Ещё не таким гладким, не таким отполированным. На лице больше жизни, чем у того человека, который стоял у её помоста. Но глаза уже те же. Серые. Терпеливые. Никогда не пустые.

— Простите? — вежливо спросил он.

— Я сказала «нет», — повторила Аделина, переводя взгляд с придворного на Сайрена. — Не стоит представлять нас друг другу. Я и так знаю, кто вы.

Повисла пауза.

Она почувствовала, как несколько ближайших людей замолчали. Не полностью. Но достаточно, чтобы уловить тон.

Это было невежливо.

Неправильно.

Интересно.

Именно поэтому Сайрен не ушёл.

Он наклонил голову.

— Боюсь, в таком случае я поставлен в невыгодное положение, миледи. Вы меня знаете. А я вас, по-видимому, ещё нет.

«Лжёшь», — подумала она.

В прошлой жизни он выбрал её задолго до первой беседы.

Выяснил размер долгов дома Вейр. Возраст отца. Состав приданого. Слухи о древних правах их рода. Даже то, как часто Мирель болеет зимой.

Он всегда приходил подготовленным.

— Аделина Вейр, — сказала она. — Теперь положение исправлено.

Что-то мелькнуло в его глазах.

Не раздражение. Это он контролировал слишком хорошо.

Интерес.

Она не позволила себе ни шагу назад.

— Рад знакомству, миледи Вейр.

— Не уверена, что могу ответить тем же.

Придворный рядом совсем притих. Кто-то из дам обернулся веером в их сторону.

Сайрен медленно улыбнулся.

— Какая жалость. И всё же надеюсь, со временем вы перемените мнение.

Она почти рассмеялась.

Со временем.

Да, со временем она выйдет за него. Потеряет отца. Потеряет дом. Потеряет тело как своё собственное, потому что всё, что он захочет, будет происходить как будто само собой. Со временем она научится распознавать его шаги ещё до того, как он войдёт в комнату. Со временем поймёт, как выглядит любовь, когда ею пользуются как кандалами.

— Сомневаюсь, — произнесла Аделина.

Сайрен посмотрел на неё чуть дольше, чем требовали приличия.

Этого хватило, чтобы она поняла: он уже перестраивает тактику.

Не обаяние. Интерес.

Не мягкость. Настойчивость.

Препятствия он любил сильнее покорности.

— Тогда хотя бы разрешите мне считать это вызовом, — сказал он.

— Вы часто принимаете чужое нежелание за приглашение?

Уголок его рта дрогнул.

— Только когда оно выглядит столь осмысленным.

Он ушёл первым. И этим, конечно, тоже выиграл бы в прошлой жизни — оставил бы за собой лёгкую недосказанность, из которой потом выросло бы её любопытство.

Теперь, когда он отошёл, Аделина позволила себе вдохнуть.

Только один вдох.

Потом ещё один.

Руки дрожали.

Снаружи она стояла неподвижно, с прямой спиной, как учила мать. Внутри всё ещё тянуло узлом от памяти о петле и от его близости, которая по-прежнему действовала на тело как яд, слишком давно введённый в кровь.

— Это было смело.

Она обернулась.

Женщина в лиловом платье смотрела на неё с осторожным восхищением. Леди Марис Тейн. В прошлой жизни одна из тех, кто сначала дружил с ней, а потом отошёл слишком далеко, когда дружба с женой Сайрена стала опасной роскошью.

— Скорее неразумно, — сухо сказала Аделина.

— При дворе иногда это одно и то же.

Марис слегка улыбнулась и поплыла дальше по залу, оставив после себя запах ириса. Аделина запомнила этот короткий обмен. Леди Тейн могла пригодиться. У неё был язык, который знала вся столица.

Но сейчас важнее было другое.

Нера.

В прошлой жизни служанка погибла через три дня, сорвавшись с дворцовой лестницы после того, как случайно увидела встречу одного из доверенных людей Сайрена с церковным казначеем. Тогда Аделина не узнала об этом вовремя. Даже имени девушки не вспомнила, пока не стало поздно.

Теперь вспомнила.

Она быстро оглядела зал.

Служанки двигались вдоль стен с подносами и графинами. Белые передники. Опущенные глаза. Невидимые, пока не понадобятся. Её взгляд зацепился за тонкую тёмноволосую девушку у западной галереи. Слишком юная. Слишком напряжённая. Прижимает поднос к животу, когда мимо проходят знатные господа.

Нера.

Живая.

Сердце сжалось неожиданно сильно.

Аделина двинулась к ней, не думая, насколько это странно выглядит — дочь старого дома, идущая через ползала ради безымянной прислуги.

Каэль Морвейн следил за ней. Она чувствовала это почти кожей.

Пусть.

Нера заметила приближение слишком поздно и дёрнулась, как птица, увидевшая тень ястреба.

— Миледи?

— Как тебя зовут?

Девушка растерялась.

— Нера, миледи.

Точно.

Слишком обыденное имя для памяти о смерти.

— Кто велел тебе сегодня разносить вино на галерее?

— Старшая распорядительница, миледи.

— Передай ей, что леди Вейр требует тебя к себе в комнаты после приёма.

— Но я…

— Передай так, — повторила Аделина.

Нера моргнула.

Потом быстро кивнула.

Она не понимала, что происходит. И не должна была.

Аделина хотела сказать ещё что-то, но осеклась, потому что в этот момент на западной галерее мелькнул человек в тёмно-синем с серебром. Молодой священник? Нет. Секретарь казначейства. Тот самый, чьё лицо всплыло у неё в памяти слишком поздно. Через три дня именно он столкнёт Неру с лестницы, когда поймёт, что его узнали.

Если только история не изменится раньше.

Аделина сделала вид, будто выбирает бокал с подноса, и краем глаза проследила за мужчиной. Тот задержался у колонны, принял свёрнутую записку от лакея, сунул в рукав и исчез за занавесью служебного прохода.

Вот так начиналась империя Сайрена.

Не в тронном зале.

В таких вот проходах.

В чужих рукавах.

В людях, которых никто не запоминает.

— Миледи, — тихо позвала Нера, — я чем-то провинилась?

Аделина опустила на неё взгляд.

— Нет. Именно поэтому ты сделаешь всё, как я сказала.

Девушка ещё сильнее побледнела и снова кивнула.

Хорошо.

Одна маленькая жизнь уже сдвинулась с линии, по которой должна была скатиться в смерть.

Этого было мало.

Но достаточно, чтобы впервые за этот час Аделина почувствовала не только ужас, а ещё и злость. Полезную. Холодную.

Она развернулась и почти сразу столкнулась с чьим-то плечом.

Не с Сайреном.

Ткань чёрного камзола. Запах кожи, дыма и ночного дождя, хотя на улице стоял сухой весенний вечер. Аделина подняла глаза.

Каэль Морвейн смотрел сверху вниз без малейшего желания смягчить впечатление.

Вблизи он казался опаснее, чем издали. Лицо слишком резкое, чтобы нравиться всем подряд. Рот красивый, но жёсткий. Взгляд человека, который привык не верить первым словам, первым улыбкам и первым клятвам.

— Прошу простить, — сказал он, не делая ни шага назад.

Тон был ровным. Почти ленивым.

Но стоял он слишком близко.

Она могла бы отступить.

Не отступила.

— Вы не выглядите виноватым.

— Я редко виноват в том, что на меня идут не глядя.

Сказано было сухо. Почти грубо. И всё же в его глазах мелькнула тень интереса.

Он видел её разговор с Сайреном.

Видел, как она остановила служанку.

Он складывал куски.

— Тогда будем считать, что столкновение было общим, — ответила Аделина.

Каэль опустил взгляд на её руку.

На кольцо.

Задержался на мгновение.

Потом снова посмотрел ей в лицо.

— Леди Вейр.

Он произнёс её фамилию так, будто пробовал вес чужого клинка на ладони.

— Лорд Морвейн, — сказала она.

— Меня не представляли.

— Я, как вы могли заметить, не слишком жду представлений.

Это почти вызвало у него улыбку.

Почти.

— Осторожнее, миледи. В столице это могут принять за характер.

— В таком случае столице давно пора привыкать.

На этот раз уголок его рта всё-таки тронулся.

Едва заметно.

Опасная перемена. Такая, какую хочется заметить снова.

— Вам уже говорили, что вы разговариваете так, будто знаете больше, чем должны? — спросил он.

«Только мой будущий палач», — подумала она.

— А вам говорили, что вы задаёте вопросы, не имея права на ответы?

Каэль чуть наклонил голову. Будто получил именно то, на что рассчитывал.

— Часто.

— И всё же продолжаете.

— Иногда люди сами выдают нужное, если их не перебивать.

Тишина между ними продлилась секунду дольше приличного.

Этого хватило, чтобы Аделина поняла: он не просто опасен. Он привык давить молчанием так же умело, как Сайрен — вежливостью.

Разница только в том, что рядом с Сайреном воздух становился тесным.

Рядом с Каэлем — острым.

— Тогда сегодня у вас плохой вечер, — сказала она. — Я не в настроении быть полезной.

— Вижу.

Он не спросил, почему.

Не поинтересовался самочувствием, не предложил сопровождение, не попытался обаять. И именно это, вопреки всякой логике, ослабило тонкую удавку у неё под рёбрами.

Он не играл в заботу.

Он просто наблюдал.

— Но, — продолжил Каэль, скользнув взглядом в сторону, туда, где недавно стоял Сайрен, — я бы на вашем месте внимательнее выбирал тех, кого хочется злить при первом знакомстве.

— А я и не хочу их злить.

— Правда?

— Я хочу, чтобы они ошибались.

Теперь он улыбнулся по-настоящему.

Очень коротко.

Очень опасно.

Будто услышал нечто, что может однажды принести ему прибыль.

— В таком случае, леди Вейр, надеюсь, сегодня вам это удалось.

Он ушёл так же бесшумно, как появился.

Аделина осталась на месте ещё на пару мгновений, чувствуя странное, почти болезненное напряжение вдоль позвоночника.

Он ей не поверил.

И правильно сделал.

Но он её услышал.

Это важнее.

К концу приёма Сайрен больше не подошёл. Только один раз она поймала на себе его взгляд через зал. Спокойный. Задумчивый. Уже просчитывающий. Её отказ не оттолкнул его. Зацепил.

Плохо.

Очень плохо.

И всё же она не изменила бы ни слова.

Когда двор начал редеть, Аделина покинула зал одной из первых. Внешне — с безупречной сдержанностью. Внутри — с чувством, будто только что вошла в дом, где когда-то горела заживо, и теперь ей нужно пройти через каждую комнату ещё раз. Осознанно.