Новая земля

Алина огляделась вокруг и поняла: здесь больше нельзя оставаться: вода стояла огромными лужами, земля превратилась в грязь, по которой невозможно было ходить, не увязая по щиколотку. Поток, протекавший неподалёку, вздулся и нёс мутную воду, подбираясь всё ближе к стоянке.

К вечеру, когда солнце начало клониться к закату и жара спала, все собрались на совет. Сухие вещи аккуратно сложили, мокрые ещё досушивались на скорую руку, но главный вопрос был ясен.

— Здесь оставаться никак нельзя, — первым заговорил танка, оглядывая раскисшую землю, — если опять пойдёт дождь, нас смоет в реку.

— Согласен, — кивнул Пако, — необходимо найти новое место: повыше, посуше, с твёрдой землёй.

— И с дровами, — добавил Мигель, — сухими дровами.

— А вода? — спросила Алина. — Нам же нужна вода рядом.

— Ручей или река обязательно, — подтвердил Итан, — но только не в низине. Где-то на склоне, чтобы вода была близко, но не доходила до палаток.

— Я знаю одно место! — вдруг подал голос Нико, который до этого обычно хранил молчание. — Когда мы охотились с Чейзом неделю назад, я приметил поляну на восточном склоне. Высоко, сухо, с одной стороны скала защищает от ветра, а внизу ручей.

— Далеко это место? — спросил Танка.

— Часа три ходьбы, если идти ускоренным шагом. К ночи доберёмся.

Все переглянулись. Решение созрело мгновенно.

— Собираемся, — сказал Пако, вставая, — нынче нужно уходить, чтобы к полуночи быть на месте.

Начались спешные, но организованные сборы. Палатки свернули, даже чуть влажные — на новой стоянке досушатся. Вещи упаковали в тюки, которые затем распределили между собой. Алине вручили самый лёгкий рюкзак — с её рисунками и личными мелочами, но она всё равно чувствовала ответственность.

— Не бойся, любимая, — Итан подошёл к ней, когда солнце уже почти село и небо зажглось оранжевыми красками, — я рядом. Если устанешь — скажи, я понесу тебя на руках.

— Я справлюсь, — улыбнулась она, хотя ноги гудели после целого дня суеты, — мы же одна команда.

Итан чмокнул её в щёку и подхватил свой тюк.

Когда последние лучи солнца погасли за горами, маленький караван двинулся в путь. Впереди шёл Нико — проводник, за ним Танка и Чейз с фонарями, потом остальные, а в середине, где безопаснее, Алина с Итаном. Замыкали шествие Пако и Кай.

Ночь была тёплой, но прохлада от гор делала воздух свежим и лёгким. Луна ещё не взошла, но звёзд было так много, что они освещали путь не хуже фонарей. Где-то вдалеке ухал филин, шуршала трава под ногами и тихо переговаривались мужчины, дабы не спугнуть ночную тишину.

Алина шла и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё вчера она была счастливой женой в уютном лагере, а сегодня идёт по ночной степи в неизвестность. Но рядом всегда находился Итан, впереди друзья, и в груди горело тёплое чувство, что всё будет хорошо.

Через три часа пути Нико остановился и поднял руку.

— Пришли, — сказал он негромко.

Перед ними открылась поляна — ровная, сухая, с одной стороны прикрытая скальной стеной, а с другой — пологим спуском к ручью, что тихо журчал в темноте.

— Идеально, — отозвался Пако.

Усталость как рукой сняло. Мужчины принялись ставить палатки, а Алина, пользуясь тем, что её никто не гонит, села на камень и взглянула на звёздное небо. Через несколько минут рядом опустился Итан и обнял её за плечи.

— Устала, принцесса?

— Есть немного, — призналась она, — но это приятная усталость. Мы справились.

— Мы всегда справляемся, — ответил он, — потому что мы вместе.

Алина прижалась к нему и закрыла глаза. Вокруг кипела работа, палатки росли как грибы, вспыхнул новый костёр на новом месте, и в этом хаосе было что-то правильное, настоящее.

— Завтра будет новый день, — прошептала она.

— И новый дом, — добавил Итан, целуя её в лоб.

9 ГЛАВА

Алина наблюдала из-за густых ветвей кустарника за Итаном. Она любовалась его стройным, мускулистым телом. Его широкие плечи, покрытые золотистым загаром, были мокрыми и капельки воды тусклыми бликами отражались в лучах солнца. Он купался в прохладной реке, берущую начало со скалистых гор, испещрённых глубокими разломами. Не долго думая, как есть — в белом длинном летнем платье, Алина вошла в реку, почувствовав в первые мгновения холод, но подождав, пока тело не привыкло к воде, она двинулась дальше, навстречу Итану. Вода была почти ей по пояс, но она решительно двигалась вперёд. Приблизившись вплотную к супругу, она нежным касанием пальцев провела по его груди, по плечам, по выпирающим ключицам. Итан долго молчал, глядя на неё сверху вниз, ему было тепло и приятно от этих её прикосновений, что говорили громче тысячи слов, наконец, он поймал её руку, коснулся губами её тыльной стороны и проговорил тихим голосом:

— Любимая моя, единственная. Ты — мой свет в окне, ты — луна моя, жизнь моя, душа моя. Я так счастлив, что могут любить и быть любимым, что, наконец-то, испытал сие божественное чувство, подаренное мной свыше. Только прошу тебя, милая, люби меня всегда, не бросай меня. Если ты уйдёшь, если бросишь меня, моё сердце не выдержит. Пожалей меня.

— Как могу я бросить тебя — того, кого полюбила пуще своей жизни? — прошептала она, покрывая поцелуями его плечи.

— Ты первая и единственная для меня.

Её руки всё ещё скользили по его влажной коже, но теперь она замерла, впитывая его слова.

— Неужели у тебя не было никогда серьёзных отношений? — переспросила Алина, не веря своим ушам.

Итан покачал отрицательно головой. Вода стекала по его широким плечам, по рельефной груди, стекая ниже к бёдрам. Сейчас он выглядел таким сильным, таким несокрушимым — и таким беззащитным одновременно.

— В резервации всё было сложно, — начал он, глядя куда-то поверх её головы, на скалы, отражающиеся в воде, — молодость, глупость. Были девушки, но всё как-то… мимолётно. Потом съёмки, поездки, гастроли. Никто не хотел ждать, пока я вернусь. Никто не хотел делить со мной эту жизнь — кочевую, непонятную обычным людям.

Его карие глаза, в которых всегда пряталась та самая древняя грусть, сейчас смотрели на Алину с такой откровенностью, что у неё перехватило дыхание.

— А потом я пробудился в новом мире, — усмехнулся он невесело, — мир исчез, а я остался. И подумал: может, это наказание за то, что я никого не смог искренне полюбить и удержать подле себя?

— Итан… — выдохнула Алина.

Она собиралась что-то ещё сказать, но он не дал.

— А потом появилась ты: такая маленькая, светлая, смешная. Ты подошла к нашему костру вся растерянная, но такая настоящая и живая, и тогда я подумал: вот она — та, ради которой стоило ждать.

Алина смотрела в его глаза и видела в них то, чего не замечала ранее — не просто грусть, а глубокую, выстраданную потребность быть любимым: не за красивую внешность, не за происхождение, не за какие-либо заслуги, а просто так — за то, что он такой человек, просто как человек.

— Я полюбила тебя, — сказала она твёрдо, глядя прямо ему в глаза, — не потому, что ты самый красивый из всех, что я видела когда-либо и не за твои ласки и нежные объятия, а потому что душа у тебя добрая и светлая, и я чувствую это каждый раз, когда ты поёшь мне колыбельные на своём языке, потому что ты смотришь на меня так, словно я — самое дорогое, что есть у тебя.

Её голос дрогнул:

— Итан, ты заслуживаешь быть любимым — по-настоящему.

Он молчал, только смотрел на неё своими тёмными глазами, в которых вдруг заблестело что-то влажное — то ли речная вода, то ли слёзы. Алина прижалась щекой к его груди, слушая, как бешено колотится его сердце. Оно и правда было готово выпрыгнуть — сильные, частые удары отдавались в её висках. Его руки обхватили её, прижали так крепко, будто он опасался, что она исчезнет.

— Я никогда не думал, что такое бывает, — прошептал он в её волосы, — чтобы кто-то обнимал меня просто так: не ради выгоды, не ради славы, не ради… — он запнулся, — не только ради этого всего.

Алина подняла голову и взглянула ему в лицо. Тень грусти всё ещё была написана на нём, но теперь на нём появился новый свет — робкий, удивлённый, как у человека, который нашёл то, что давно потерял.

— Я никуда не денусь, — пообещала она, — целый год я твоя жена, а там посмотрим: может быть, и дольше.

Итан улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё таяло сердце. Наклонился и поцеловал её — не жадно, не страстно, а нежно, благоговейно, словно благодарил за каждый прожитый миг вместе.

— Я люблю тебя, Алина, — сказал он, отрываясь от её губ, — впервые в жизни говорю это и правда так чувствую.

— И я тебя люблю, Итан.

Вода плескалась вокруг них, солнце клонилось к закату, окрашивая скалы в золотисто-розовые тона. Где-то наверху, на поляне, ждали остальные — их большая шумная семья. Но здесь, в этом маленьком мирке реки и скал, существовали только двое. Итан подхватил Алину на руки — легко, словно она ничего не весила; она обвила его шею руками и рассмеялась, когда он закружил её в воде.

— Ты моя, — сказал он, глядя в её зелёные глаза, — моя маленькая принцесса.

— А ты мой, мой, — ответила она, мой большой прекрасный индеец!

Он рассмеялся и поцеловал её снова. А вода вокруг них всё так же тихо плескалась, смывая остатки боли и одиночества, унося их далеко вниз по течению.

10 ГЛАВА

Жизнь на новом месте постепенно наладилась, и даже больше — она расцвела. Прошла всего неделя с тех пор, как они обосновались на поляне у скалы, а казалось, что прожили здесь уже месяц. Твёрдая, сухая земля под ногами, надёжная скала за спиной, защищающая от ветра, и чистый, звонкий ручей внизу — всё это дышало покоем и основательностью.

Мужчины быстро обустроили лагерь. Палатки поставили полукругом, а в центре соорудили настоящий очаг из камней — Пако и Танка руководили процессом, а молодые носили тяжёлые валуны из ручья. Костёр теперь горел ровно, давал много тепла и не дымил.

— Вот это я понимаю! — довольно присвистнул Хавьер, разливая по кружкам свежезаваренный травяной чай, — Жить можно.

Алина сидела на удобном камне, покрытом шкурой, и грела руки о горячую кружку. Утро только начиналось, солнце золотило верхушки скал, и лёгкий туман поднимался над ручьём. Рядом сидел Итан, перебирая в руках кожаный шнурок, из которого плёл для неё браслет.

— Руки не замёрзли? — спросил он, взяв её ладонь и поднеся к губам.

— Всё хорошо, — улыбнулась она, — здесь так уютно и спокойно — это правда.

И действительно — спокойно: ни сырости, ни страха, что очередной ливень смоет их жилища. Рядом журчала вода, в кустах пели птицы, а вдали паслись два горных козла, которых Нико и Чейз решили не трогать — пускай привыкают к людям.

Распределение обязанностей сложилось само собой. Пако и Танка, как самые старшие из всех, взяли на себя общее руководство и решение важных вопросов. Кай и Нико отвечали за охоту — их навыки следопытов были бесценны. Чейз и Итан занимались обустройством лагеря: чинили палатки, плели верёвки, мастерили полезные в хозяйстве мелочи. Мексиканцы — Хавьер, Диего, Мигель, Карлос и Луис взяли на себя кухню и запасы — они оказались прирождёнными поварами: Хавьер колдовал над котелком, добавляя какие-то только ему известные травы и похлёбка выходила пальчики оближешь; Диего пёк лепёшки на плоских камнях и запах свежего хлеба разносился по всей поляне, сводя с ума остальных. Алина же нашла свою нишу — они рисовала: каждого из мужчин, горы, облака, закаты. Её рисунки стали настоящей летописью их жизни. Она дарила их своим мужчинам и те принимали подарки с удивлением и благодарностью — никто и никогда не рисовал их просто так, от чистого сердца.

— Это я? — Чейз рассматривал свой портрет, где был изображён с луком в руках на фоне скал. — Очень похоже! Спасибо тебе, дорогая Алина.

Она смущённо улыбалась, но внутри разливалось тепло: она была нужна — не просто как «единственная женщина», а как человек со своим даром, талантом.

Вечера стали особенными. Когда солнце садилось за горизонт и небо загоралось миллионами звёзд, все собирались у костра. Кай доставал барабан, Диего — флейту, Хавьер — гитару и звуки мелодии разносились по бескрайней равнине. Они пели на трёх языках: лакота — древние песни предков, полные грусти и силы, мексиканцы — зажигательные мелодии, под которой хотелось танцевать, Пако выводил протяжные перуанские мотивы, от чего щемило сердце.

Алина слушала, прижавшись к Итану, и чувствовала себя частью чего-то огромного и важного. Иногда и она пела песни — тихим голос, те песни, что когда-то научила её бабушка. Мужчины затихали, слушая её нежный голос, выводящий незнакомые им слова, но понимая душой смысл спетого.

— Ты красиво поёшь, — сказал однажды Танка, когда она закончила петь песню про Разина и персидскую княжну, — у твоего народа тоже есть память в крови.

— Есть, — с гордостью кивнула Алина, — только я не очень хорошо знаю свои корни.

— Это поправимо, — улыбнулся он, — с нами ты быстро вспомнишь своих предков.

Иногда днём, когда мужчины расходились по делам, Алина оставалась с кем-то одним из них: так она лучше узнавала их. С Пако она сидела у костра и слушала истории об инках, о древних городах в горах, о золоте и жертвоприношениях. Он говорил тихо, вкрадчиво, и перед её внутренним взором вставали картины давно ушедшего мира.

С Танкой она училась плести браслеты из кожи и бисера. Его большие, грубые руки делали тончайшую работу и он терпеливо объяснял, какие узоры что означают. С Каем она слушала пение ветра. Он говорил, что ветер — это голоса предков, и если научиться слышать, можно узнать много важного. С Хавьером они просто смеялись; он рассказывал смешные истории со съёмок, передразнивал режиссёров и партнёров по площадке, и Алина хохотала до слёз.

Но главным, конечно же, в её жизни оставался Итан. Их отношения с каждым днём становились всё глубже и глубже. Он уже не боялся быть уязвимым рядом с ней. Он поведал о своём детстве в резервации, о бабушке, что вырастила его, о том, как трудно быть индейцем в современном мире, где твою культуру превратили в сувенир для туристов.

— А здесь, — он обводил рукой горы и степь, — здесь я дома, здесь всё настоящее.

Алина понимала. Этот пустой мир, каким бы странным он ни был, дал им свободу быть собой: никаких масок, никаких притворств — только люди, природа и любовь.

Однажды вечером, когда они уже лежали в палатке и слушали тишину, Итан сказал:

— Я знаю, что через год ты уйдёшь к другому. Мы все так решили на общем совете, и я не стану нарушать данное мною обещание. Но знай: это будет самый долгий год в моей жизни — и самый счастливый.

Алина прижалась к нему крепче:

— А я знаю, что вернусь к тебе. Может быть, не сразу, но обязательно вернусь. Потому что ты — мой первый, мой самый родной, любимый человек.

— Мы, лакота, верим, что некоторые души связаны навсегда, — прошептал он, даже если тела расходятся, души всё равно ищут друг друга.

— Значит, наши души теперь связаны, — ответила она.

За пологом палатки шумел ветер, журчал ручей и где-то вдалеке слышалась тихая музыка — Кай играл на барабане, провожая день.

Жизнь на новом месте была лучше во всём: в каждом дне, в каждом вечере, в каждом утре, когда Алина просыпалась в объятиях любимого мужчины, а за стенами палатки уже кипела жизнь — её большая, шумная, необычная семья. И в такие моменты у неё проносились в голове мысли: может, это и есть то самое настоящее счастье, о котором мечтают все души на земле? Не там, в исчезнувшем мире с его суетой и проблемами, а здесь — в простых вещах, в заботе, в музыке у костра, в любви, которой хватит на всех.

11 ГЛАВА

Летний августовский вечер выдался особенно душным, даже не смотря на то, что солнце уже давно село за скалы. Воздух стоял неподвижный, тяжёлый, пропитанный ароматами нагретой за день земли и сухих трав. Костёр горел ровно, и его жар только добавлял ощущение летнего зноя.

Алина стояла у костра, сосредоточенно помешивая в котелке ужин длинной деревянной ложкой. Одета она была легко — в короткий тон на бретельках и короткие джинсовые шорты, открывающие длинные загорелые ноги. Светлые волосы она собрала в небрежный пучок на затылке, но несколько выбившихся прядей прилипли к влажной шее.

— Ужин будет скоро готов, — сказала она, не оборачиваясь, — ещё немного и можно пробовать.

Ответа не последовало, но она ощущала спиной — на неё смотрят: одиннадцать пар глаз. Мужчины сидели кто на брёвнах, кто на расстеленных шкурах, кто просто на траве, но все глядели на неё — каждый по-своему. Пако сидел чуть поодаль, попыхивая трубкой; его взгляд был спокойным, мудрым, но в глубине тёмных глаз тлел огонёк — он видел в ней не просто девушку, а женщину, которую, возможно, через год назовёт своей. Он представлял, как будет учить её языку своих предков, как поведёт в горы показывать тайные тропы, а ночью, в палатке, будет ласкать её тело, такое маленькое и хрупкое рядом с его крупной фигурой.

Танка сидел, обхватив колени руками, и смотрел на Алину из-под нависших бровей. В его воображении она возлежала на бизоньей шкуре, а он склонялся над ней, вдыхая запах её кожи. Его большие ладони гладили бы её плечи, спускались ниже, а губы находили бы грудь — упругую, горячую, такую манящую под тонкой тканью топа.

Чейз, сидевший рядом с Танка, поправлял кожаный шнурок на запястье, но глаза его были прикованы к Алине. Он думал о том, как будет обладать ею, когда настанет его черёд. Как она будет смотреть на него снизу вверх своими зелёными глазами, как станет выгибаться под его ласками, как он будет целовать каждый сантиметр её тела, начиная с этих длинных ног и заканчивая шеей, где сейчас билась маленькая жилка.

Нико, самый молчаливый из лакота, полулежал в тени скалы и почти сливался с ней. Но его взор был самым пристальным: он представлял, как уведёт её в горы, туда, где только небо и камни, и там, под звёздами, будет медленно, очень медленно раздевать её, наслаждаясь каждым мгновением. Его пальцы уже сейчас слегка подрагивали, словно ощущали тепло её кожи.

Кай, музыкант, сидел с барабаном на коленях, но не играл. Он наблюдал, как Алина наклоняется над котелком и топ чуть приоткрывает ложбинку между грудью, и в голове его звучала мелодия — страстная, тягучая, под которую он будет любить её, когда она станет его женой.

Мексиканцы сидели кучно — как обычно. Хавьер, не скрываясь, улыбался, глядя на Алину, и что-то шептал Диего, тот хмыкал и кивал.

— Гляди, как она стоит, — тихо говорил Хавьер, — эти ножки… я обовью их вокруг себя, когда настанет мой час.

— Тише ты, — шикнул Мигель, но сам смотрел на Алину, не отрываясь, — Итан услышит.

— Итан знает правила, — отмахнулся Хавьер, — его год пройдёт, настанет мой черёд. И я сделаю так, что она забудет, как дышать.

Карлос и Луис переглянулись и понимающе усмехнулись. Каждый из них тоже думал о своём: Карлос представлял, как Алина будет сидеть у него на коленях у костра, а он станет кормить её ягодами, которые соберет в горах, и касаться губами её уха. Луис представлял, как они пойдут купаться ночью, и в тёплой воде он прижмёт её к себе, почувствовав, как бьётся её сердце. Диего, самый романтичный из мексиканцев, смотрел на Алину и видел не просто её объектом своих страстей, он мечтал о том, как будет играть на флейте, сидя у её ног, а потом, отложив инструмент, возьмёт её лицо в ладони и поцелует так нежно, как никто никогда не целовал.

Итан сидел ближе всех к костру. Его глаза не отрывались от Алины, но в них не было похоти — только любовь и лёгкая грусть. Он знал, что она принадлежит не только ему. Знал и принимал это. Но сейчас, глядя, как она хлопочет у костра, ловя на себе взгляды остальных, он чувствовал гордость — она его жена. Пока его.

— Готово! — объявила Алина, снимая котёл с огня. — Несите тарелки, кормить буду.

Она обернулась и, наконец, встретилась глазами с мужчинами. Все как один отвели взоры, кто-то закашлял, кто-то уставился в небо. Только лишь Итан улыбнулся ей открыто и тепло.

— Иди сюда, принцесса, — позвал он, похлопав по месту рядом с собой, — устала, наверное, у костра стоять.

Алина подошла с тяжёлым котелком в руках. Чейз помог ей поставить горячую посудину на середину стола. Хавьер протянул ей свою тарелку и его пальцы чуть задержались на её руке дольше, чем нужно.

— Спасибо, — сказала она, поднимая глаза.

Хавьер улыбнулся своей самой обаятельной улыбкой, молвил:

— Это тебе спасибо, милая. За ужин.

Итан чуть придвинулся к ней, кладя руку на колено — спокойно, собственнически. Алина прижалась к его плечу и начала есть, чувствуя, как все они то и дело посматривают на неё. Ночь обещала быть долгой и жаркой.

Та ночь, как и предчувствовала она, выдалась особенной. Что-то изменилось в Итане — может быть, жара этого дня, может быть, те взгляды, которые бросали на Алину другие мужчины у костра, а, может статься, просто накопившаяся за месяц любовь требовала выхода.

Когда они остались одни в своей палатке, Итан был другим: не тем нежным, мягким, почти робким возлюбленным, который целовал её пальцы и называл принцессой. Нет, в эту ночь, в нём проснулся воин. Он глядел на неё так, что у Алины перехватило дыхание. В его карих глазах горел огонь — дикий, первобытный, неудержимый. Он прижимал её к себе, боясь отпустить.

— Ты моя, — шептал он хрипло, — только моя!

И Алина чувствовала это каждой клеточкой своего тела. Его страсть была всепоглощающей, как степной пожар. В какой-то момент ей стало даже немного больно — он сжимал её слишком сильно, целовал слишком жадно, требовал слишком многого. Но вместо того, чтобы испугаться или остановить его, Алина смеялась. Её смех — лёгкий, счастливый, свободный — словно отрезвил Итана на мгновение. Он замер, всматриваясь в её лицо в полумраке палатки.

— Тебе больно? — спросил он, и в голосе его вернулась та самая нежность.

— Нет, — соврала она, обвивая его шею руками, — мне хорошо, с тобой всегда хорошо, даже когда ты такой… безумный.

Итан выдохнул и уткнулся лицом в её плечо.

— Прости, малышка, я просто… я наблюдал сегодня, как они смотрели на тебя, и думал о том, что ты не только моя. Что потом… — он не договорил.

Алина погладила его по голове, запуская пальцы в длинные чёрные волосы.

— Потом будет потом, сейчас же ты мой. Весь мой. И я хочу чувствовать тебя всего, без остатка.

Она сама не ожидала от себя таких слов. Но в эту ночь и она стала другой — не той скромной девушкой, которая краснела от взглядов, а женщиной, познавшей силу своей власти над этими сильными, красивыми мужчинами.

Их ночь длилась долго. Они засыпали и просыпались, чтобы вновь любить друг друга. Итан был то нежным, почти благоговейным, то диким, необузданным. А Алина принимала его любым — и смеялась от счастья, когда он, обессиленный, падал рядом и прижимал её к себе.

Под утро, едва небо за пологом начало светлеть, Итан прошептал:

— Я никогда не думал, что можно любить так сильно. Что можно сходить с ума от одной только мысли о женщине.

— А я никогда не думала, что можно быть такой счастливой, — ответила она, даже когда немного больно.

— Прости, если сделал тебе больно, — виновато сказал он.

— Не проси прощения. Это была моя боль — и я её выбираю, потому что она — часть тебя.

Итан долго глядел на неё в утренних сумерках, а потом сказал то, чего никогда не говорил ни одной женщине:

— Ты — моё сердце, моя кровь, моя жизнь. И я буду любить тебя всегда, даже когда ты уйдёшь к другим. Даже когда вернешься. Всегда.

Алина прижалась к нему и закрыла глаза.

Снаружи просыпался лагерь, где-то запел Диего на своей флейте, Хавьер звякал котелком, разжигая костёр, Танка и Чейз негромко переговаривались. Начинался новый день в их маленьком мире. А в палатке двое людей: мужчина и женщина, засыпали в объятиях друг друга, уставшие, счастливые и бесконечно любящие. И это было главным.

12 ГЛАВА

Итан просыпался каждое утро с ощущением, что жизнь, наконец-то, подарила ему то, о чём он даже не смел мечтать. Рядом, прильнув к плечу, спала Алина — маленькая, тёплая, такая хрупкая и одновременно такая сильная. Он смотрел на её спокойное лицо, на разметавшиеся светлые волосы и чувствовал, как сердце переполняется счастьем. Он любил всё, что было связано с ней: любил будить её по утрам лёгким поцелуем в висок и наблюдать, как она медленно открывает свои зелёные глаза. Любил, когда она тянулась к нему, обвивая руками его шею. Любил минуты близости, когда не нужны слова, ибо всё понятно без них — по дыханию, по взгляду, по прикосновениям.