Каталог пустых комнат

— Я не хочу уходить, — прошептал он.

— И я не хочу, чтобы ты уходил.

— Но обстоятельства…

— К чёрту обстоятельства.

Она почувствовала, как он улыбается — губами, прижатыми к её виску.

— Завтра, — сказал он. — И послезавтра. И послепослезавтра. Мы справимся. Сначала нужно разобраться с тем, кто тебе угрожает. Обещаю — я развею все твои сомнения.

— Ты уже начал, — сказала она.

На следующий день Лили зашла в кофейню — просто проведать Мэл. Она чувствовала себя немного виноватой: оставила эту маленькую, хрупкую девушку одну, в месте, которое теперь казалось ей не уютным убежищем, а сценой для будущей трагедии. Но Мэл, казалось, совсем не переживала. Она порхала по залу, размахивая тряпкой, и напевала что-то из последнего альбома Florence and the Machine — у неё был хороший голос, чуть хрипловатый.

— О, Лили! — Она отложила тряпку и подбежала обнять её. От Мэл пахло кофе и ванилью. — Как ты? Выглядишь лучше. Ну, не хорошо, но лучше.

— Спасибо, наверное. — Лили усмехнулась. — Ты ничего подозрительного не видела?

— Подозрительного? — Мэл задумалась. — Мистер Хендрикс опять не оставил чаевых. Это подозрительно?

— Это норма. Я имею в виду — странных людей. Незнакомцев.

— В Литчфилде? Незнакомцев? — Мэл рассмеялась. — Тут каждый незнакомец — событие. Нет, всё как обычно. Ой, слушай, я тут разбирала кладовку — Фрэнк сказал, что пора выкинуть хлам, — и нашла коробку с вещами. По-моему, это Майи.

У Лили сжалось сердце.

Мэл принесла коробку — обычную картонную коробку из-под бумаги для принтера. Внутри лежали: блокнот для записи заказов — потрёпанный, с пятном от кофе на обложке; сменная форма — синяя рубашка поло с вышитым логотипом «У Джун»; фартук, который Майя так и не забрала из стирки; и фотография.

Лили взяла фотографию. Они с Майей стояли у стойки — это было прошлым летом, когда ещё ничего не случилось, когда синяки на запястьях Майи были только царапинами от кошачьих когтей (так она говорила, и Лили верила). Они обе смеялись. Майя держала в руках чашку с латте, и на пенке кто-то нарисовал сердечко.

Лили заплакала. Молча, без рыданий — просто слёзы потекли по лицу, и она не стала их вытирать.

Мэл обняла её — молча, без лишних слов. И это было правильно. Слова в такие моменты не нужны.

— Я заберу коробку, — сказала Лили, когда слёзы кончились. — Спасибо, что нашла.

— Конечно. — Мэл сжала её руку. — Береги себя, ладно? Ты хорошая. Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось.

— И ты береги себя, — сказала Лили. — Пожалуйста. Будь осторожнее. Если что-то покажется странным — сразу звони. Мне. В полицию. Кому угодно.

Мэл кивнула. И Лили ушла, прижимая коробку к груди.

Три дня спустя Алекс пригласил её к себе.

— Я приготовлю ужин, — сказал он. — Настоящий. Не китайская еда из картонки, не паста на скорую руку. Я хочу, чтобы у нас был нормальный вечер. Без страха. Без полиции. Без маньяков. Только ты и я.

И Лили согласилась. Она не знала, чего ожидать — квартира на окраине Литчфилда звучала не особенно романтично, — но когда она переступила порог, у неё перехватило дыхание.

В комнате горели свечи. Десятки маленьких огоньков, расставленных на подоконнике, на книжных полках, на столе. Их свет дрожал на стенах золотыми узорами. Пахло цветами — Лили увидела букет белых лилий на тумбочке, их аромат был сладким и густым, — и ещё чем-то пряным, восточным, наверное, благовониями. С тихим шипением они тлели в маленькой керамической чаше у окна, и дымок от них поднимался тонкой струйкой, закручиваясь в спирали. Стол был накрыт белой скатертью — Лили не знала, что у него есть белая скатерть. На тарелках лежали салфетки, сложенные веером, и столовые приборы были разложены с той тщательностью, которая выдавала либо многолетнюю привычку, либо желание произвести впечатление.

Алекс вышел из кухни — в белой рубашке, закатанной до локтей, с полотенцем через плечо, и Лили подумала, что никогда не видела его таким. В баре он был загадочным незнакомцем, в библиотеке — тихим читателем, на улице — защитником. А здесь, дома, он был просто мужчиной, который приготовил ей ужин. И от этого зрелища у неё что-то дрогнуло внутри.

— Ты всё это сделал? — спросила она, оглядываясь.

— Я. Не думай, что я всегда так живу. Обычно тут книжный хаос и немытая чашка. Но сегодня особый случай.

— Какой?

— Ты.

Он улыбнулся — и его улыбка была тёплой, домашней, совсем не той загадочной полуулыбкой, которую она привыкла видеть.

Ужин был великолепен. Утка, запечённая с апельсинами, — корочка хрустела, а мясо таяло во рту, и апельсиновый соус был в меру сладким и в меру кислым; салат из рукколы с сыром фета, орехами и каплями бальзамического крема, похожими на тёмный жемчуг; тирамису — воздушное, пропитанное кофе и амаретто, — которое он, оказывается, сделал сам («Я три дня экспериментировал, первый блин вышел комом, но этот — почти идеальный»). К ужину он открыл бутылку красного вина — что-то итальянское, с тягучим вкусом и долгим послевкусием. На столе стояла ваза с фруктами: виноград, инжир, гранат.

— Где ты научился так готовить? — спросила Лили, пробуя утку.

— Мать научила. Она говорила: если хочешь произвести впечатление на девушку, не води её в ресторан. Приготовь сам. Ресторан может быть чьим угодно, а ужин — только твоим.

— Твоя мать была мудрой женщиной.

— Она была французской канадкой. У них это в крови.

Пока Алекс открывал вторую бутылку вина, Лили встала и прошлась по комнате. Ей хотелось рассмотреть его жилище — не из праздного любопытства, а из желания понять его лучше. Квартира была небольшой, но уютной: диван, застеленный клетчатым пледом, пара кресел, торшер с зелёным абажуром, бросающий на стены мягкий круг света. Но главное — книги. Они были везде. На стеллажах, на подоконнике, на полу, стопками и вразнобой. Лили провела пальцем по корешкам, читая названия.

Брэм Стокер, «Дракула» — старое издание в потёртом переплёте. Анна Райс, «Интервью с вампиром» — зачитанное почти до дыр. Стивен Кинг, «Салимов удел» — она читала эту книгу в школе и потом боялась заходить в подвал. Рядом — книга «Охотник за разумом» Джона Дугласа, того самого агента ФБР, который ловил серийных убийц. Ещё — биография Теда Банди, написанная Энн Рул. И биография Джека Потрошителя — старая, с золотым тиснением. Фэнтези про вампиров, криминалистика, история маньяков — странное соседство.

— Интересная у тебя библиотека, — сказала она.

— Я же говорил: история, особенно тёмная. — Алекс разливал вино по бокалам, и она не видела его лица. — Меня всегда интересовало, почему люди делают то, что делают. И как их ловят.

Лили кивнула и прошла дальше. На комоде стояли фотографии в рамках — она ожидала увидеть его родителей, но на снимках были в основном пейзажи: горы, озёра, какой-то европейский город с узкими улочками. И только одна фотография была с людьми — молодая пара, он и она, где-то на фоне Ниагарского водопада. Родители, догадалась Лили. У него были отцовские глаза и материнская улыбка.

Она вернулась к столу, и они продолжили ужин. Говорили о книгах. О путешествиях. О детстве — он рассказал, как впервые увидел океан в десять лет и как волна сбила его с ног, а отец смеялся, а мать ахала. Она рассказала, как росла в Литчфилде и мечтала уехать, но так и не уехала. Он спросил — почему? И она ответила: «Потому что здесь мои родители. Потому что я знаю здесь каждую улицу. Потому что иногда то, что мы ищем, находится не снаружи, а внутри». И он посмотрел на неё так, как будто она сказала что-то очень важное.

После ужина он включил музыку. Медленный блюз — густой, тягучий, как патока. Би Би Кинг, «The Thrill Is Gone». Гитара плакала в полумраке, и голос — низкий, шершавый, — заполнял комнату.

— Потанцуем? — спросил он.

— Я не очень умею.

— Я тоже. Будем не уметь вместе.

Она вложила ладонь в его руку, и он притянул её к себе. Они танцевали медленно, почти не двигаясь с места, покачиваясь в такт музыке. Её голова лежала на его плече, и она чувствовала, как бьётся его сердце — ровно, сильно, спокойно, как маяк в шторм. Его рука лежала на её пояснице — тёплая, уверенная, — и через ткань платья она чувствовала каждое прикосновение, каждый палец.

Музыка закончилась, но они продолжали стоять, обнявшись.

— Я не хочу, чтобы этот вечер кончался, — прошептала она.

— Он и не кончится, — сказал он. — Мы просто перевернём страницу.

И он поцеловал её — медленно, тягуче, как тот блюз, который всё ещё звучал где-то на границе сознания. Его губы были тёплыми и мягкими, и она отвечала на поцелуй, запустив пальцы в его волосы, прижимаясь всем телом.

А потом свечи догорели, и комната погрузилась в полумрак, освещённый только уличным фонарём за окном. Лили чувствовала, как его руки скользят по её телу — нежно, изучающе, — и каждое прикосновение отзывалось в ней волной тепла. Он целовал её шею, плечи, ключицы — и каждое прикосновение губ было как обещание. Она закрыла глаза и позволила себе раствориться в ощущениях: запах его кожи, смешанный с ароматом благовоний; звук его дыхания, ставшего частым и прерывистым; тепло его тела, которое, казалось, обволакивало её целиком.

Они двигались в одном ритме — медленно, как танцевали минуту назад, — и Лили чувствовала, как исчезают все страхи, все тревоги, все мысли. Оставалось только настоящее: его руки, его губы, его шёпот. Он шептал её имя — и это было самым прекрасным звуком на свете.

Она не помнила, сколько времени прошло. Время потеряло значение, как теряет значение компас на Северном полюсе. Она помнила только, как они лежали потом, обессиленные и счастливые, и его пальцы рисовали на её коже невидимые узоры, а за окном занимался робкий октябрьский рассвет.

Позже, пока Алекс был в душе, Лили накинула его рубашку и прошлась по комнате. Спальня была маленькой, но уютной — кровать, застеленная серым бельём, торшер, ещё один книжный стеллаж, набитый до отказа. И письменный стол у окна. На столе лежали карандаши, ластик и стопка листов — эскизы, наброски. Лили взяла один, другой. Он рисовал деревья, птиц, городские пейзажи — Дулут, набережную, озеро Лич. У него был талант — линии были точными, но не сухими, живыми.

И тут она увидела ещё один лист — он лежал чуть в стороне, наполовину прикрытый книгой. Лили отвела книгу, поднесла лист к свету — и замерла.

На рисунке было лицо. Женское. Тонкие черты, большие глаза, длинные волосы, падающие на плечи волнами. Сходство было абсолютным — не просто «похоже», а как фотография.

Агнесс.

Алекс нарисовал Агнесс.

Лили стояла с листом в руке и чувствовала, как внутри что-то рушится — тихо, беззвучно, как падает снег с ветки. Почему? Откуда он её знает? Он никогда не говорил, что встречал её. Он вообще не упоминал её — только когда Лили сама рассказывала о странной посетительнице кофейни. И тогда он спросил: «Что за Агнесс?» Как будто не был знаком. Как будто слышал впервые.

Вода в душе перестала шуметь. Лили быстро положила рисунок на место и отошла от стола. Сердце колотилось, и она не могла понять, что чувствует. Страх? Разочарование? Ревность? Нет. Скорее — холодную, липкую тревогу.

Алекс вышел из ванной — со свежим лицом, с мокрыми волосами, падающими на лоб, — и улыбнулся ей.

— Всё в порядке? — спросил он.

— Да, — сказала Лили. — Всё хорошо.

Она не спросила про рисунок. Не сейчас. Возможно, у этого было простое объяснение. Возможно, они где-то встречались — случайно, мельком. Возможно, он видел её в кофейне и нарисовал по памяти.

Но в голове Лили, как заевшая пластинка, крутилась мысль: «Он знает её. Он её знает. А мне не сказал».

— Я влюбилась.

Эшли оторвалась от чашки с чаем и посмотрела на Лили тем взглядом, которым обычно смотрят на человека, сообщившего, что он решил завести дома крокодила.

— Повтори.

— Влюбилась. В Алекса. — Лили сидела на диване, поджав ноги, и теребила край пледа. За окном темнело — октябрьские сумерки в Миннесоте наступают рано, как будто солнце торопится уйти на покой. — Я понимаю, это глупо. Мы знакомы всего ничего. Я ничего о нём не знаю. Ну, то есть знаю, но…

— Но? — Эшли поставила чашку на журнальный столик и развернулась всем телом.

— Но меня тянет к нему. И это сильнее меня. Я просыпаюсь и думаю: интересно, он уже встал? Я засыпаю и думаю: увижу ли я его завтра? Когда мы вместе, мне кажется, что всё будет хорошо — по-настоящему, а не так, как я себе говорю, чтобы успокоиться. А когда он уходит, я чувствую себя как воздушный шарик, из которого выпустили воздух. Вот.

Она выдохнула и уставилась на свои руки. Эшли помолчала — с той особенной паузой, которая бывает у людей, умеющих слушать по-настоящему. Потом пересела ближе и обняла Лили за плечи.

— Я тебя понимаю, — сказала она. — Правда, понимаю. Когда я встретила Кайла, у меня было то же самое. Я знала его две недели и уже придумала, как назову наших детей.

— И как?

— Неважно. Важно другое: я тогда страшно боялась. Потому что чем сильнее чувство, тем больнее будет, если что-то пойдёт не так. Это нормально. Ты просто… не торопись. Не надо прямо сейчас решать, кто он для тебя — любовь всей жизни или проходной персонаж. Пусть время покажет. Время вообще умнее нас.

— Ты стала философом.

— Я стала встречаться с мужчиной, у которого есть друг-придурок. Это закаляет.

Лили рассмеялась — и смех получился почти лёгким. Почти.

Ночью пришло сообщение.

Телефон Лили лежал на тумбочке у кровати, и звук входящего СМС был похож на щелчок — негромкий, но в тишине чужой квартиры показавшийся оглушительным. Лили протянула руку, ещё не до конца проснувшись, и глянула на экран. Номер был незнакомый — снова, снова незнакомый, другая комбинация цифр, чем в прошлый раз, но тоже пустая, без имени, без аватарки.

«Я видел, что вы целовались».

Сон слетел мгновенно, как будто кто-то вылил ведро ледяной воды. Лили села в кровати. Сердце билось где-то в горле, а пальцы, державшие телефон, внезапно стали влажными и холодными.

Телефон пиликнул снова.

«Ты предала меня. И я тебя накажу».

Она смотрела на экран — и буквы расплывались перед глазами. Кто-то видел их с Алексом. Кто-то следил за ней — не просто звонил и дышал в трубку, а реально, физически находился рядом. Стоял в темноте на Третьей улице, смотрел, как они целуются под фонарём, и Лили даже не почувствовала его присутствия.

Она вскочила, разбудила Эшли — и та, увидев сообщения, немедленно набрала Кайла. Через полчаса они сидели в гостиной втроём, пили чай, который никто не хотел, и строили планы. Утром — в полицию. Немедленно.

Утро выдалось серым и промозглым. Полицейский участок Литчфилда встретил Лили и Эшли всё тем же запахом хлорки, перегретого кофе и бумажной пыли. Но в этот раз всё пошло иначе. Лили ожидала, что её проведут в комнату для допросов, посадят на жёсткий стул и предложат воды в пластиковом стаканчике — но вместо этого молодой офицер за стойкой, увидев её имя в журнале посещений, как-то странно подобрался и сказал:

— Детектив Морлок просил вас зайти. Он хотел с вами поговорить.

— Морлок? — Лили нахмурилась. — А где детектив Ковальски?

— Ковальски переведён. Дело теперь ведёт Морлок.

Новый детектив оказался человеком совсем другого склада. Если Ковальски был усталым, но сочувствующим — его серые глаза всё ещё умели видеть в свидетелях живых людей, а не просто источники информации, — то Морлок был сухим, как гербарий, и примерно таким же эмоционально подвижным. Лет сорока пяти, подтянутый, в безупречно отглаженном костюме, который в Литчфилде смотрелся так же чуждо, как фламинго на кукурузном поле. Волосы зачёсаны назад, на висках — седина. Глаза — тёмные, быстрые, ничего не упускающие. Он напомнил Лили бухгалтера, который знает, что цифры не сходятся, но ещё не выяснил, кто именно украл.

— Мисс Мартин. — Он не встал, просто указал на стул. — Хорошо, что вы пришли. Я как раз собирался направить вам повестку.

— Повестку? — Лили опустилась на стул, и ноги у неё были ватные. — О чём вы?

Морлок не ответил сразу. Он открыл папку — толстую, пухлую, с цветными закладками по бокам — и разложил перед Лили ряд фотографий. Лица. Мужчины, женщины. Пять штук. Она узнала их — эти же лица показывали в новостях, когда объявляли о пропавших.

— Знаете кого-то из них? — спросил Морлок.

Лили склонилась над фотографиями. Майкл Донован — тот, с рыбалки. Роберт Кэссиди — нагловатое лицо, родинка на щеке. Две женщины, чьих имён она не запомнила. И Майя.

— Майю, — сказала она тихо. — И… её мужа. Но его здесь нет.

— Верно. — Морлок убрал фотографию мужа, которую Лили даже не заметила среди прочих. Потом он убрал и фото Майи. На столе остались только те, чьи тела нашли. Четверо. Двое мужчин, две женщины. — Взгляните ещё раз. Может быть, видели их? В кофейне? На улице? Где угодно?

Лили вглядывалась в лица — тщательно, старательно. Мужчина с усталой улыбкой. Женщина, похожая на библиотекаршу. Парень с родинкой. Ещё одна женщина — совсем молодая, почти девочка. Нет. Она не помнила их. Может, они и заходили в «У Джун» — в конце концов, кто в Литчфилде не заходил в «У Джун»? — но лица были чужими.

— Нет, — сказала она. — Я не помню.

Морлок помолчал. Потом достал из папки ещё одну фотографию — и Лили пожалела, что вообще проснулась сегодня утром.

Это был снимок с места преступления. Чья-то рука — просто рука, белая, безжизненная, с обломанными ногтями, — лежала на земле, среди прелых листьев и жухлой травы. На запястье были синяки — такие же, как у Майи. А на ладони, прямо по коже, шариковой ручкой был написан адрес.

Адрес кофейни «У Джун».

Лили почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Комната покачнулась. Она отвела взгляд, но картинка уже впечаталась в память — навсегда, как ожог. Адрес её работы, выведенный на мёртвой коже. Буквы немного плыли, как будто писавший торопился. Или как будто тот, на ком писали, ещё дышал.

— Это… — голос у неё сорвался. — Это та женщина? Из библиотеки?

— Да, — сказал Морлок, убирая фотографию. Слава богу, убирая. — Кэролайн Марш. Библиотекарь. Работала в Литчфилдской публичной библиотеке. Это единственная зацепка, которая у нас есть, и она ведёт прямиком в вашу кофейню. Поэтому, мисс Мартин, я вынужден попросить вас предоставить все записи с камер видеонаблюдения за последние два месяца. И задать вам несколько вопросов.

Лили смотрела на стол, где только что лежала фотография. Пятно света от лампы падало на деревянную столешницу, и в этом пятне кружилась пылинка — одна-единственная, крошечная, золотая.

— Это значит… — она облизала пересохшие губы, — это значит, что убийца был в кофейне? Что я его видела?

— Возможно. — Морлок смотрел на неё в упор, и в его тёмных глазах не было ни сочувствия, ни тепла — только профессиональный интерес. — Возможно, вы подавали ему кофе. Возможно, он сидел за столиком в углу и улыбался вам. А вы и не подозревали.

Лили закрыла глаза. Перед внутренним взором проплывали лица посетителей — десятки, сотни лиц, знакомых и незнакомых. Кто из них? Мистер Хендрикс с его сальными шуточками? Миссис Гейбл с её пирогами и молитвами? Кто-то из студентов, которые забегали по вечерам за какао? Кто?

— Я не знаю, — сказала она. — Я правда не знаю.

Домой она вернулась в состоянии, близком к коллапсу. Эшли вела её под руку, а она шла, как сомнамбула, глядя прямо перед собой и не видя ничего. Адрес на ладони. Синяки на запястье. Обломанные ногти — она, наверное, пыталась сопротивляться. Царапала землю. Или его лицо.

Она позвонила Фрэнку. Он был в таком же ступоре — она слышала это по его голосу, по тому, как он повторял «господи, господи» и теребил, наверное, свой фартук, хотя был дома и фартука на нём не было.

— Фрэнк, — сказала Лили, — мне нужен отпуск. На месяц. Может, больше. Я не могу. Я больше не могу.

И Фрэнк — ворчливый, прижимистый Фрэнк, который трясся над каждой копейкой выручки, — не стал спорить.

— Конечно, — сказал он. — Бери. Мэл справится. Я найму кого-нибудь ещё. Береги себя, Лил.

И она повесила трубку, и ей стало одновременно легче и тяжелее — как бывает, когда сбрасываешь рюкзак после долгого похода: плечи радуются, но ноги всё ещё помнят каждый пройденный шаг.

Вечером она позвала Алекса на ужин к Эшли. Не для романтики — для совета. В последнее время каждый ужин превращался в военный совет, а кухня Эшли — в штаб. На этот раз собрались вчетвером: Лили, Эшли, Кайл и Алекс. На столе стояли тарелки с пастой, к которой никто почти не притронулся, и бутылка красного вина, которую кто-то открыл, но так и не разлил.

Лили пересказала всё — про сообщения, про Морлока, про руку с адресом. Когда она закончила, в комнате повисла тишина — такая, какая бывает после особо сильного удара грома, когда все ждут, не начнётся ли дождь.

— То есть он был в кофейне, — сказал Кайл. — Этот парень. Убийца. Он сидел там, заказывал кофе и смотрел на вас. На Майю. На Лили.

— Выходит, так, — сказала Лили.

— И тот, кто шлёт тебе сообщения, — Эшли нахмурилась, — это он же? Или кто-то другой?

— Неизвестно. Может, Дэрил. Может, муж Майи. Может, тот, кого мы вообще не знаем. Может, всё сразу. — Лили растёрла виски. — У нас куча вопросов и ни одного ответа.

Они строили догадки — одна невероятнее другой. Кто из посетителей кофейни показался им странным? Кто из жителей Литчфилда мог быть способен на такое? Кайл предположил, что убийца — кто-то незаметный, кто сливается с фоном. Эшли — что это человек, которого никто не заподозрит, потому что он слишком «нормальный». Лили молчала, перебирая в уме лица. Мистер Хендрикс. Сосед с Такером. Фрэнк — но Фрэнк не мог, у него алиби на каждое исчезновение. Кто-то ещё? Она не знала.

Алекс почти ничего не говорил. Он сидел у окна, задумчиво вертя в пальцах ножку бокала, и свет уличного фонаря падал на его лицо, делая его старше и строже. Лили заметила, что он хмурится — но это была не тревога, а скорее напряжённая работа мысли.

— Что думаешь? — спросила она его, когда пауза затянулась.

— Что всё это очень странно, — сказал он. — Адрес на руке. Это послание. Он хотел, чтобы полиция пришла именно в кофейню. Он играет. Не просто убивает — играет.

— С кем?

— Не знаю. Может, с полицией. Может, с вами. Может, с кем-то ещё.

После ужина они с Алексом вышли прогуляться. Вечер был холодный, но сухой — первый сухой вечер за долгое время, и звёзды над Литчфилдом горели ярко, как будто их тоже наконец-то отмыли от октябрьской грязи. Они шли по Третьей улице в сторону парка, и их шаги звучали в тишине гулко и одиноко. Город спал — или притворялся спящим.

Лили долго не решалась заговорить. Она чувствовала, как внутри неё зреет вопрос — тяжёлый, неудобный, — но слова не шли. Наконец она остановилась у старого дуба, чьи ветви нависали над дорожкой, как руки великана, и сказала:

— Откуда ты?

Алекс повернулся к ней. Свет фонаря падал на его лицо, и она видела каждую чёрточку — морщинку у глаз, тень от ресниц, едва заметную щетину на подбородке.

— Ты имеешь в виду — географически?

— Я имею в виду — всё. Где ты родился? Где твоя семья? Где ты живёшь? Мы целовались, и это было прекрасно, но я о тебе почти ничего не знаю. И это… это меня беспокоит. — Она запнулась. — Не в плохом смысле. Просто сейчас такое время, что я должна знать, кому доверяю. Понимаешь?

Алекс помолчал. Потом вздохнул — не раздражённо, а скорее с облегчением, как будто он давно ждал этого вопроса.

— Понимаю, — сказал он. — Ты права. Ты имеешь полное право знать. Я должен был рассказать раньше.

Он прислонился к стволу дуба и засунул руки в карманы пальто.

— Я родился в Чикаго. Отец — американец, мать — канадка. Когда мне было двенадцать, мы переехали в Торонто. Там я вырос, там пошёл в университет. Изучал историю, потом бросил — не хватило усидчивости. Потом начал путешествовать. Маленькие города, большие города, везде, где есть библиотека и интернет. На жизнь зарабатываю переводами — с французского, немецкого, немного с латыни. Семьи нет — родители умерли, братьев-сестёр не было. Живу один, квартира на окраине Литчфилда, которую снял три недели назад. Всё.

— Почему ты не рассказывал?

— Потому что я привык быть один. — Он улыбнулся — грустно, кривовато. — Одиноким людям кажется, что их прошлое никому не интересно. Я не думал, что это важно.

— Это важно, — сказала Лили. — Ты важен.

Она шагнула к нему — и он шагнул навстречу. Их губы встретились где-то посередине, и этот поцелуй был не похож на первый — в нём не было нежности, была жадность. Жажда. Голод. Его руки легли на её талию и притянули ближе — так близко, что она чувствовала биение его сердца через слои одежды. Её пальцы запутались в его волосах — они были мягкими и чуть влажными от вечерней сырости. От него пахло книжной пылью, бергамотом и чем-то ещё — чем-то, что она не могла назвать, но что заставляло её сердце биться чаще.