Каталог пустых комнат

— Умею! Ну, то есть дома варила. И в колледже на ярмарке. Правда, там никто не жаловался, но, может, они просто стеснялись. Но я быстро учусь, честно. Покажешь?

И Лили показала. Мэл схватывала на лету — через час она уже принимала заказы, путалась в кнопках кассы, но с энтузиазмом, и улыбалась каждому посетителю так, будто они были самыми важными людьми на свете.

Первое время Лили она раздражала. Не Мэл как человек — Мэл как явление. Она была слишком громкой, слишком быстрой, слишком весёлой для кофейни, где ещё витал призрак Майи. Её смех отскакивал от стен, её болтовня заполняла те паузы, которые Лили раньше использовала для мрачных размышлений. Она чувствовала себя почти оскорблённой: как кто-то может быть таким жизнерадостным, когда вокруг творится такое?

Но постепенно — день за днём, смена за сменой — Лили привыкала. Мэл не была глупой. Она была из тех редких людей, которые выбирают радость не потому, что не видят тьмы, а потому, что решают не давать ей победить. Она никогда не спрашивала о Майе напрямую — только один раз, когда они закрывали кофейню, сказала тихо: «Я слышала, что случилось. Мне очень жаль». И всё. И Лили была благодарна за это «всё» больше, чем за любые длинные речи.

— Ты живёшь с родителями? — спросила как-то Лили, когда они сидели за столиком после закрытия и пили по чашке латте с карамелью. То, что нужно в осенний вечер.

— Ага. Мама — медсестра, папа — учитель истории. Скучные, как молитвенное собрание, но я их люблю. Они думают, что я работаю здесь, чтобы накопить на учебники. На самом деле я коплю на поездку в Чикаго. Хочу посмотреть на настоящий большой город. Литчфилд напоминает аквариум. Маленький, уютный, все друг друга знают, и стекло мутное.

— Стекло?

— Ну, ты понимаешь. Вроде всё видно, но реальность довольно мутная.

Лили понимала.

На следующий день Агнесс появилась в кофейне ближе к вечеру. Лили почти ждала её — было в этих визитах что-то, что перестало быть случайностью. Как будто Агнесс приходила не за кофе, а за чем-то другим, чему Лили не могла подобрать название.

Сегодня на ней было длинное тёмно-синее пальто — того оттенка, который бывает у неба сразу после заката, когда день уже кончился, а ночь ещё не началась. Волосы — светло-золотистые — были распущены и лежали на плечах мягкими волнами. Она села за свой обычный столик в углу и заказала двойной американо. Запах вишнёвых духов, сладких как пирожное, заполнил кофейню.

На этот раз Лили сама подсела к ней.

— Как ваши поиски? — спросила она, ставя чашку на стол.

— Вы помните. — Агнесс улыбнулась той своей тонкой улыбкой, которая не затрагивала глаз. — Приятно.

— Просто в Литчфилде не так много загадочных незнакомок, чтобы их забыть.

— Я не загадочная. Я просто не местная. — Она обхватила чашку ладонями и поднесла к губам, но пить не стала. — Поиски пока не увенчались успехом. Тот, кого я ищу, всё еще не объявился. Но я решила задержаться.

— Здесь? В Литчфилде?

— Да. Город маленький и уютный. В таких городах всё видно. Все на виду.

— Не всё, — сказала Лили. — Кое-что прячется.

— Прячется, — согласилась Агнесс. — Но ненадолго.

Они помолчали. В кофейне было тихо — дневная суета схлынула, вечерние посетители ещё не пришли. Мэл гремела чашками в подсобке и что-то напевала.

— Вы слышали про убийства? — спросила Лили. — Те тела, что нашли у ручья.

— Слышала. Это ужасно.

— Вы не боитесь? Оставаться в городе, где орудует маньяк?

Агнесс подняла глаза, и Лили снова — в который раз — поразилась их цвету. Янтарный, но не простой — глубокий, с тёмными крапинками у зрачка. Как смола. Как старый мёд.

— Я умею за себя постоять, — сказала она. — К тому же, маньяки редко нападают на тех, кто не вписывается в их… предпочтения. У них всегда есть тип. Определённый шаблон. Если ты в него не попадаешь, ты в безопасности.

— Откуда вы знаете?

— Читала. И смотрела новости. — Она пожала плечами. — В этом городе богатая история. Вы знали, что здесь ловили серийных убийц с девятнадцатого века?

— Алекс рассказывал.

— Алекс? — Бровь Агнесс чуть приподнялась.

— Мой… друг. — Лили запнулась на слове «друг». Оно не совсем подходило, но другого у неё не было. — Он интересуется историей.

— Интересный у вас друг. — Агнесс отпила кофе. — И что он говорит о происходящем?

— Что зло притягивает зло. Что Литчфилд — как воронка.

— Воронка. — Агнесс медленно повторила слово, как будто пробовала его на вкус. — Любопытная метафора. Я бы сказала иначе: не воронка, а сцена. Некоторым местам суждено быть сценой. На них разыгрываются одни и те же пьесы — с разными актёрами, но с одним и тем же финалом.

— И какой финал?

— Смерть, разумеется. — на лице Агнесс не отразилось эмоций, но казалось, что в глазах мелькнула улыбка.

За окном, на тротуаре, появился сосед с Такером. Пёс был в своём обычном настроении — вилял хвостом, обнюхивал фонарные столбы и вообще выглядел так, как выглядит счастливый золотистый ретривер, у которого нет никаких забот. Но когда они поравнялись с окном кофейни, Такер вдруг замер. Шерсть на его загривке поднялась. Он уставился прямо на Агнесс — и залился лаем. Не игривым или любопытным — а тем низким, утробным лаем, которым собаки встречают чужака. Или угрозу.

Сосед потянул поводок, что-то сказал — Лили не слышала сквозь стекло, — но Такер не унимался. Он рвался с поводка, захлёбываясь лаем, и в его глазах — Лили готова была поклясться — плескался самый настоящий ужас.

Агнесс повернула голову и посмотрела на пса.

Всего один взгляд. Спокойный, без злобы. Она просто посмотрела на него — так, как смотрят на расшумевшегося ребёнка.

Такер замолчал. Не постепенно — мгновенно. Как будто кто-то выключил звук. Он сел на тротуар и опустил голову, прижав уши. Хвост замер. Сосед удивлённо посмотрел на собаку, потом на окно кофейни, пожал плечами и пошёл дальше. Такер поплёлся за ним — тихий, как мышь.

— Должно быть, не любит незнакомцев, — сказала Агнесс, возвращаясь к кофе.

Лили ничего не ответила. Она смотрела на то место за окном, где только что стоял Такер, и ей было не по себе. Собаки просто так не замолкают. Собаки просто так не садятся на тротуар с видом побитого щенка, особенно когда минуту назад готовы были разорвать стекло.

— Мне пора, — сказала Агнесс, вставая. — Спасибо за кофе. Он действительно лучший в городе.

— Приходите ещё.

— Обязательно.

И она вышла — легонько звякнул колокольчик, качнулась дверь. Лили смотрела ей вслед, и мысль, которую она гнала от себя последние несколько встреч, наконец оформилась в слова. «Кто ты такая, Агнесс? И что тебе нужно в Литчфилде?»

Алекс ждал её у дверей кофейни в семь. Он стоял, прислонившись к фонарному столбу, и читал старую книгу, в тёмном переплёте. Лили, увидев его, почувствовала, как привычный узел в груди чуть ослабевает.

— Давно ждёшь? — спросила она.

— Нет. — Он закрыл книгу и сунул её в карман пальто. — Ты выглядишь усталой.

— Для меня это уже привычный вид.

Они пошли по Третьей улице в сторону дома Эшли. Вечер был тихий — без дождя, что было редкостью осенью в Миннесоте. Фонари горели жёлтым, и их свет отражался в мокрых листьях на тротуаре, создавая иллюзию, что под ногами — не асфальт, а золотая фольга.

Лили рассказывала про Мэл — смешную, разговорчивую, которая пела в подсобке и называла Литчфилд аквариумом. Вскользь рассказала про Агнесс и происшествие с Такером.

— Это было так странно. Впрочем, я настолько не в чем, что мне могло померещиться, что угодно.

— Что за Агнесс? — спросил Алекс.

— Девушка. Приезжая. Пьёт двойной американо и говорит загадками. Говорит, что ищет одного человека здесь.

— В Литчфилде? Кого здесь можно искать?

— Не знаю. Но она здесь уже несколько недель. И каждый раз, когда она приходит, мне становится… неспокойно. Не то чтобы она угрожала. Просто в ней есть что-то…

— Что?

— Не знаю, что то опасное что ли...., — сказала Лили и тут же рассмеялась — неловко, смущённо. — Глупо, да?

Алекс не рассмеялся в ответ.

— Не глупо, — сказал он тихо. — Люди часто не доверяют интуиции, а зря. Интуиция — это просто опыт, который мозг не успел обработать словами.

Они дошли до дома Эшли — старого трёхэтажного здания с пожарной лестницей и коваными перилами. Свет в окне второго этажа горел — Эшли была дома. Лили остановилась у подъезда и повернулась к Алексу.

— Спасибо, что встретил.

— Я же обещал.

Они стояли лицом к лицу, и между ними было то расстояние, которое измеряется не дюймами, а сердцебиением. Лили смотрела на него — на его светло-голубые глаза, на прядь русых волос, упавшую на лоб, на губы, которые чуть дрогнули, как будто он хотел что-то сказать, но не решался. Фонарь над подъездом горел тускло, и свет его падал на лицо Алекса мягкими тенями, делая его старше и одновременно красивее.

— Знаешь, — сказала Лили, — ты единственный человек, рядом с которым я не боюсь. Это странно. Я тебя едва знаю.

— И плохо — сказал он. — Иногда мы доверяем незнакомцам больше, чем близким, что совершено глупо.

Он шагнул ближе — на какие-то полдюйма, не больше, но этого хватило, чтобы воздух между ними стал плотным. Лили чувствовала запах его одеколона — что-то древесное, с нотками бергамота, — и слышала его дыхание, ровное и спокойное.

Он поцеловал её.

Мягко, почти вопросительно. Его губы были прохладными после вечернего воздуха, и прикосновение было лёгким, как будто он спрашивал разрешения. Лили ответила — подалась вперёд, положила ладонь на его грудь и почувствовала, как бьётся его сердце. Ровно, сильно, спокойно. Совсем не так, как её собственное, которое бешено колотилось.

Поцелуй длился, наверное, секунд десять. А может, минуту. А может, время вообще остановилось — Лили потом пыталась восстановить хронологию и не смогла. Она помнила только: его рука легла ей на талию, тёплая и уверенная; её пальцы скользнули по его шее, коснулись волос на затылке; где-то вдалеке проехала машина, и свет фар скользнул по стене дома, осветив их на мгновение, как фотографию.

Когда они отстранились, он улыбался. А Лили смущённо прятала лицо.

— Давно хотел это сделать, — сказал он.

— Почему не сделал раньше?

— Ждал подходящего момента.

— И это был он?

— Самый подходящий. — Он заправил прядь волос ей за ухо. — Иди. Эшли, наверное, уже смотрит в окно.

Лили оглянулась — и правда: в окне второго этажа колыхнулась занавеска. Она рассмеялась — тихо, счастливо.

— Увидимся завтра?

— Обязательно.

Она поднялась на второй этаж, и Эшли встретила её в дверях с выражением лица, которое говорило: «Я всё видела, и ты мне сейчас всё расскажешь». Что Лили и сделала — за чашкой чая, сидя на кухне, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое и давно забытое. Радость? Надежда? Она не была уверена. Но это было приятное чувство — и она не хотела его отпускать. Эмоции от первого поцелуя это то, что, к сожалению, не повторяется никогда.

Глава 7

— Я влюбилась.

Эшли оторвалась от чашки с чаем и посмотрела на Лили, слегка прищурив глаза и улыбаясь.

— Ну это очевидно.

— Влюбилась. В Алекса. — Лили сидела на диване, поджав ноги, и теребила край пледа. За окном темнело — октябрьские сумерки наступают рано, как будто солнце торопится уйти на покой. — Я понимаю, это глупо. Мы знакомы всего ничего. Я ничего о нём не знаю. Ну, то есть знаю, но…

— Но? — Эшли поставила чашку на журнальный столик и развернулась всем телом.

— Но меня тянет к нему. И это сильнее меня. Я просыпаюсь и думаю: интересно, он уже встал? Я засыпаю и думаю: увижу ли я его завтра? Когда мы вместе, мне кажется, что всё будет хорошо — по-настоящему, а не так, как я себе говорю, чтобы успокоиться. А когда он уходит, я чувствую себя как воздушный шарик, из которого выпустили воздух. Вот.

Она выдохнула и уставилась на свои руки. Эшли помолчала. Потом пересела ближе и обняла Лили за плечи.

— Я тебя понимаю, — сказала она. — Правда, понимаю. Когда я встретила Кайла, у меня было то же самое. Я знала его две недели и уже придумала, как назову наших детей.

— И как?

— Неважно. Важно другое: я тогда страшно боялась. Потому что чем сильнее чувство, тем больнее будет, если что-то пойдёт не так. Это нормально. Ты просто… не торопись. Не надо прямо сейчас решать, кто он для тебя — любовь всей жизни или проходной персонаж. Пусть время покажет. Время вообще умнее нас.

Лили улыбнулась и промолчала. Это все следовало уместить в своей голове и расставить по местам.

Телефон Лили лежал на тумбочке у кровати, и звук входящего СМС был похож на щелчок — негромкий, но в тишине чужой квартиры показавшийся оглушительным. Лили протянула руку, ещё не до конца проснувшись, и глянула на экран. Номер был незнакомый: другая комбинация цифр, чем в прошлый раз, но тоже странная. Сердце Лили забилось чаще.

«Я видел, что вы целовались».

Сон слетел мгновенно, как будто кто-то вылил ведро ледяной воды. Лили села в кровати. В висках бился пульс, а пальцы, державшие телефон, внезапно стали влажными и холодными.

Телефон пиликнул снова.

«Ты предала меня. И я тебя накажу».

Она смотрела на экран — и буквы расплывались перед глазами. Кто-то видел их с Алексом. Кто-то следил за ней — не просто звонил и дышал в трубку, а реально, физически находился рядом. Стоял в темноте на улице, смотрел, как они целуются под фонарём, и Лили даже не почувствовала его присутствия.

Она вскочила, разбудила Эшли — и та, увидев сообщения, немедленно набрала Кайла. Через полчаса они сидели в гостиной втроём, пили чай, который никто не хотел, и пытались понять, что делать дальше.

— Кайл, как ты думаешь, это может делать Дэрил? Ты ничего не слышал о нем? Можно он звонил кому нибудь из ваших общих знакомых? — тревожно спросили Лили.

— Я не знаю. Иногда люди способны на многое. Честно говоря, я уже ни в чем не уверен, после того как увидел его странное поведение в баре.

— Но мы не можем утверждать, что это он. Это может быть кто угодно ещё. Хотя он первый кто приходит на ум — заметила Эшли.

— Но дальше нельзя это игнорировать. Утром я отправлюсь в участок и расскажу о нем. Если это не он, то пусть подтвердят это мне. Впрочем, не знаю, что страшнее: опасаться Дэрила или неизвестного сталкера.

Все согласились с тем, что иного выбора нет. Эшли и Кайл согласились дать свидетельские показания против Дэрила.

Утро выдалось серым и промозглым. Полицейский участок Литчфилда встретил Лили и Эшли всё тем же запахом хлорки, перегретого кофе и бумажной пыли. Но в этот раз всё пошло иначе. Лили ожидала, что её проведут в комнату для допросов, посадят на жёсткий стул и предложат воды в пластиковом стаканчике — но вместо этого молодой офицер за стойкой, увидев её имя в журнале посещений, как-то странно подобрался и сказал:

— Детектив Морлок просил вас зайти. Он хотел с вами поговорить.

— Морлок? — Лили нахмурилась. — А где детектив Ковальски?

— Ковальски переведён. Дело теперь ведёт Морлок.

Новый детектив оказался человеком совсем другого склада. Если Ковальски был усталым, но сочувствующим — его серые глаза всё ещё умели видеть в свидетелях живых людей, а не просто источники информации, — то Морлок был сухим, как гербарий, и примерно таким же эмоционально подвижным. Лет сорока пяти, подтянутый, в безупречно отглаженном костюме, который в Литчфилде смотрелся так же чуждо, как фламинго на кукурузном поле. Волосы зачёсаны назад, на висках — седина. Глаза — тёмные, быстрые, ничего не упускающие. Он напомнил Лили бухгалтера, который знает, что цифры не сходятся, но ещё не выяснил, кто именно украл.

— Мисс Мартин. — Он не встал, просто указал на стул. — Хорошо, что вы пришли. Я как раз собирался направить вам повестку.

— Повестку? — Лили опустилась на стул, и ноги у неё были ватные. — О чём вы?

Морлок не ответил сразу. Он открыл папку — толстую, пухлую, с цветными закладками по бокам — и разложил перед Лили ряд фотографий. Лица. Мужчины, женщины. Пять штук. Она узнала их — эти же лица показывали в новостях, когда объявляли о пропавших.

— Знаете кого-то из них? — спросил Морлок.

Лили склонилась над фотографиями. Майкл Донован — тот, с рыбалки. Роберт Кэссиди — нагловатое лицо, родинка на щеке. Две женщины, чьих имён она не запомнила. И Майя.

— Майю, — сказала она тихо. — И… её мужа. Но его здесь нет.

— Верно. — Морлок убрал фотографию мужа, которую Лили даже не заметила среди прочих. Потом он убрал и фото Майи. На столе остались только те, чьи тела нашли. Четверо. Двое мужчин, две женщины. — Взгляните ещё раз. Может быть, видели их? В кофейне? На улице? Где угодно?

Лили вглядывалась в лица — тщательно, старательно. Мужчина с усталой улыбкой. Женщина, похожая на библиотекаршу. Парень с родинкой. Ещё одна женщина — совсем молодая, почти девочка. Нет. Она не помнила их. Может, они и заходили в «У Джун» — в конце концов, кто в Литчфилде не заходил в «У Джун»? — но лица были чужими.

— Нет, — сказала она. — Я не помню.

Морлок помолчал. Потом достал из папки ещё одну фотографию — и Лили пожалела, что вообще проснулась сегодня утром.

Это был снимок с места преступления. Чья-то рука — просто рука, белая, безжизненная, с обломанными ногтями, — лежала на земле, среди прелых листьев и жухлой травы. На запястье были синяки — такие же, как у Майи. А на ладони, прямо по коже, шариковой ручкой был написан адрес.

Адрес кофейни «У Джун».

Лили почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Комната покачнулась. Она отвела взгляд, но картинка уже впечаталась в память — навсегда, как ожог. Адрес её работы, выведенный на мёртвой коже. Буквы немного плыли, как будто писавший торопился. Или как будто тот, на ком писали, ещё дышал.

— Это… — голос у неё сорвался. — Это та женщина? Из библиотеки?

— Да, — сказал Морлок, убирая фотографию. Слава богу, убирая. — Кэролайн Марш. Библиотекарь. Работала в Литчфилдской публичной библиотеке. Это единственная зацепка, которая у нас есть, и она ведёт прямиком в вашу кофейню. Поэтому, мисс Мартин, я вынужден попросить вас предоставить все записи с камер видеонаблюдения за последние два месяца. И задать вам несколько вопросов.

Лили смотрела на стол, где только что лежала фотография. Пятно света от лампы падало на деревянную столешницу, и в этом пятне кружилась пылинка — одна-единственная, крошечная, золотая.

— Это значит… — она облизала пересохшие губы, — это значит, что убийца был в кофейне? Что я его видела?

— Возможно. — Морлок смотрел на неё в упор, и в его тёмных глазах не было ни сочувствия, ни тепла — только профессиональный интерес. — Возможно, вы подавали ему кофе. Возможно, он сидел за столиком в углу и улыбался вам. А вы и не подозревали.

Лили закрыла глаза. Перед внутренним взором проплывали лица посетителей — десятки, сотни лиц, знакомых и незнакомых. Кто из них? Мистер Хендрикс с его сальными шуточками? Миссис Гейбл с её пирогами и молитвами? Кто-то из студентов, которые забегали по вечерам за какао? Кто?

— Я не знаю, — сказала она. — Я правда не знаю.

Домой она вернулась в состоянии, близком к коллапсу. Эшли вела её под руку, а она шла, как сомнамбула, глядя прямо перед собой и не видя ничего. Адрес на ладони. Синяки на запястье. Обломанные ногти — она, наверное, пыталась сопротивляться. Царапала землю. Или его лицо.

Она позвонила Фрэнку. Он был в таком же ступоре — она слышала это по его голосу, по тому, как он повторял «господи, господи» и теребил, наверное, свой фартук, хотя был дома и фартука на нём не было.

— Фрэнк, — сказала Лили, — мне нужен отпуск. На месяц. Может, больше. Я не могу. Я больше не могу.

И Фрэнк — ворчливый, прижимистый Фрэнк, который трясся над каждой копейкой выручки, — не стал спорить.

— Конечно, — сказал он. — Бери. Мэл справится. Я найму кого-нибудь ещё. Береги себя, Лил.

И она повесила трубку, и ей стало одновременно легче и тяжелее — как бывает, когда сбрасываешь рюкзак после долгого похода: плечи радуются, но ноги всё ещё помнят каждый пройденный шаг.

Вечером она позвала Алекса на ужин к Эшли. Не для романтики — для совета. В последнее время каждый ужин превращался в военный совет, а кухня Эшли — в штаб. На этот раз собрались вчетвером: Лили, Эшли, Кайл и Алекс. На столе стояли тарелки с пастой, к которой никто почти не притронулся, и бутылка красного вина, которую кто-то открыл, но так и не разлил.

Лили пересказала всё — про сообщения, про Морлока, про руку с адресом. Когда она закончила, в комнате повисла тишина — такая, какая бывает после особо сильного удара грома, когда все ждут, не начнётся ли дождь.

— То есть он был в кофейне, — сказал Кайл. — Этот парень. Убийца. Он сидел там, заказывал кофе и смотрел на вас. На Майю. На Лили.

— Выходит, так, — сказала Лили.

— И тот, кто шлёт тебе сообщения, — Эшли нахмурилась, — это он же? Или кто-то другой?

— Неизвестно. Может, Дэрил. Может, муж Майи. Может, тот, кого мы вообще не знаем. Может, всё сразу. — Лили растёрла виски. — У нас куча вопросов и ни одного ответа.

Они строили догадки — одна невероятнее другой. Кто из посетителей кофейни показался им странным? Кто из жителей Литчфилда мог быть способен на такое? Кайл предположил, что убийца — кто-то незаметный, кто сливается с фоном. Эшли — что это человек, которого никто не заподозрит, потому что он слишком «нормальный». Лили молчала, перебирая в уме лица. Мистер Хендрикс. Сосед с Такером. Фрэнк — но Фрэнк не мог, у него алиби на каждое исчезновение. Кто-то ещё? Она не знала.

Алекс почти ничего не говорил. Он сидел у окна, задумчиво вертя в пальцах ножку бокала, и свет уличного фонаря падал на его лицо, делая его старше и строже. Лили заметила, что он хмурится — но это была не тревога, а скорее напряжённая работа мысли.

— Что думаешь? — спросила она его, когда пауза затянулась.

— Что всё это очень странно, — сказал он. — Адрес на руке. Это послание. Он хотел, чтобы полиция пришла именно в кофейню. Он играет. Не просто убивает — играет.

— С кем?

— Не знаю. Может, с полицией. Может, с вами. Может, с кем-то ещё.

После ужина они с Алексом вышли прогуляться. Вечер был холодный, но сухой — первый сухой вечер за долгое время, и звёзды над Литчфилдом горели ярко, как будто их тоже наконец-то отмыли от октябрьской грязи. Они шли по Третьей улице в сторону парка, и их шаги звучали в тишине гулко и одиноко. Город спал — или притворялся спящим.

Лили долго не решалась заговорить. Она чувствовала, как внутри неё зреет вопрос — тяжёлый, неудобный, — но слова не шли. Наконец она остановилась у старого дуба, чьи ветви нависали над дорожкой, как руки великана, и сказала:

— Откуда ты?

Алекс повернулся к ней. Свет фонаря падал на его лицо, и она видела каждую чёрточку — морщинку у глаз, тень от ресниц, едва заметную щетину на подбородке.

— Ты имеешь в виду — географически?

— Я имею в виду — всё. Где ты родился? Где твоя семья? Где ты живёшь? Мы целовались, и это было прекрасно, но я о тебе почти ничего не знаю. И это… это меня беспокоит. — Она запнулась. — Не в плохом смысле. Просто сейчас такое время, что я должна знать, кому доверяю. Понимаешь?

Алекс помолчал. Потом вздохнул — не раздражённо, а скорее с облегчением, как будто он давно ждал этого вопроса.

— Понимаю, — сказал он. — Ты права. Ты имеешь полное право знать. Я должен был рассказать раньше.

Он прислонился к стволу дуба и засунул руки в карманы пальто.

— Я родился в Чикаго. Отец — американец, мать — канадка. Когда мне было двенадцать, мы переехали в Торонто. Там я вырос, там пошёл в университет. Изучал историю, потом бросил — не хватило усидчивости. Потом начал путешествовать. Маленькие города, большие города, везде, где есть библиотека и интернет. На жизнь зарабатываю переводами — с французского, немецкого, немного с латыни. Семьи нет — родители умерли, братьев-сестёр не было. Живу один, квартира на окраине Литчфилда, которую снял три недели назад. Всё.

— Почему ты не рассказывал?

— Потому что я привык быть один. — Он улыбнулся — грустно, кривовато. — Одиноким людям кажется, что их прошлое никому не интересно. Я не думал, что это важно.

— Это важно, — сказала Лили. — Ты важен.

Она шагнула к нему — и он шагнул навстречу. Их губы встретились где-то посередине, и этот поцелуй был не похож на первый — в нём не было нежности, была жадность. Жажда. Голод. Его руки легли на её талию и притянули ближе — так близко, что она чувствовала биение его сердца через слои одежды. Её пальцы запутались в его волосах — они были мягкими и чуть влажными от вечерней сырости. От него пахло книжной пылью, бергамотом и чем-то ещё — чем-то, что она не могла назвать, но что заставляло её сердце биться чаще.

Они целовались долго — так долго, что звёзды успели сдвинуться на небе, а фонарь над скамейкой замигал и погас, оставив их в темноте. Лили не хотелось его отпускать. Она прижималась к нему всем телом, и каждый дюйм её кожи, казалось, звенел от напряжения и желания. Его ладонь скользнула по её спине — медленно, изучающе, — и она почувствовала, как по позвоночнику пробегает дрожь, которую не объяснить октябрьским холодом.