Каталог пустых комнат

Они целовались долго — так долго, что звёзды успели сдвинуться на небе, а фонарь над скамейкой замигал и погас, оставив их в темноте. Лили не хотелось его отпускать. Она прижималась к нему всем телом, и каждый дюйм её кожи, казалось, звенел от напряжения и желания. Его ладонь скользнула по её спине — медленно, изучающе, — и она почувствовала, как по позвоночнику пробегает дрожь, которую не объяснить октябрьским холодом.

— Я не хочу уходить, — прошептал он.

— И я не хочу, чтобы ты уходил.

— Но обстоятельства…

— К чёрту обстоятельства.

Она почувствовала, как он улыбается — губами, прижатыми к её виску.

— Завтра, — сказал он. — И послезавтра. И послепослезавтра. Мы справимся. Сначала нужно разобраться с тем, кто тебе угрожает. Обещаю — я развею все твои сомнения.

— Ты уже начал, — сказала она.

На следующий день Лили зашла в кофейню — просто проведать Мэл. Она чувствовала себя немного виноватой: оставила эту маленькую, хрупкую девушку одну, в месте, которое теперь казалось ей не уютным убежищем, а сценой для будущей трагедии. Но Мэл, казалось, совсем не переживала. Она порхала по залу, размахивая тряпкой, и напевала что-то из последнего альбома Florence and the Machine — у неё был хороший голос, чуть хрипловатый.

— О, Лили! — Она отложила тряпку и подбежала обнять её. От Мэл пахло кофе и ванилью. — Как ты? Выглядишь лучше. Ну, не хорошо, но лучше.

— Спасибо, наверное. — Лили усмехнулась. — Ты ничего подозрительного не видела?

— Подозрительного? — Мэл задумалась. — Мистер Хендрикс опять не оставил чаевых. Это подозрительно?

— Это норма. Я имею в виду — странных людей. Незнакомцев.

— В Литчфилде? Незнакомцев? — Мэл рассмеялась. — Тут каждый незнакомец — событие. Нет, всё как обычно. Ой, слушай, я тут разбирала кладовку — Фрэнк сказал, что пора выкинуть хлам, — и нашла коробку с вещами. По-моему, это Майи.

У Лили сжалось сердце.

Мэл принесла коробку — обычную картонную коробку из-под бумаги для принтера. Внутри лежали: блокнот для записи заказов — потрёпанный, с пятном от кофе на обложке; сменная форма — синяя рубашка поло с вышитым логотипом «У Джун»; фартук, который Майя так и не забрала из стирки; и фотография.

Лили взяла фотографию. Они с Майей стояли у стойки — это было прошлым летом, когда ещё ничего не случилось, когда синяки на запястьях Майи были только царапинами от кошачьих когтей (так она говорила, и Лили верила). Они обе смеялись. Майя держала в руках чашку с латте, и на пенке кто-то нарисовал сердечко.

Лили заплакала. Молча, без рыданий — просто слёзы потекли по лицу, и она не стала их вытирать.

Мэл обняла её — молча, без лишних слов. И это было правильно. Слова в такие моменты не нужны.

— Я заберу коробку, — сказала Лили, когда слёзы кончились. — Спасибо, что нашла.

— Конечно. — Мэл сжала её руку. — Береги себя, ладно? Ты хорошая. Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось.

— И ты береги себя, — сказала Лили. — Пожалуйста. Будь осторожнее. Если что-то покажется странным — сразу звони. Мне. В полицию. Кому угодно.

Мэл кивнула. И Лили ушла, прижимая коробку к груди.

Три дня спустя Алекс пригласил её к себе.

— Я приготовлю ужин, — сказал он. — Настоящий. Не китайская еда из картонки, не паста на скорую руку. Я хочу, чтобы у нас был нормальный вечер. Без страха. Без полиции. Без маньяков. Только ты и я.

И Лили согласилась. Она не знала, чего ожидать — квартира на окраине Литчфилда звучала не особенно романтично, — но когда она переступила порог, у неё перехватило дыхание.

В комнате горели свечи. Десятки маленьких огоньков, расставленных на подоконнике, на книжных полках, на столе. Их свет дрожал на стенах золотыми узорами. Пахло цветами — Лили увидела букет белых лилий на тумбочке, их аромат был сладким и густым, — и ещё чем-то пряным, восточным, наверное, благовониями. С тихим шипением они тлели в маленькой керамической чаше у окна, и дымок от них поднимался тонкой струйкой, закручиваясь в спирали. Стол был накрыт белой скатертью — Лили не знала, что у него есть белая скатерть. На тарелках лежали салфетки, сложенные веером, и столовые приборы были разложены с той тщательностью, которая выдавала либо многолетнюю привычку, либо желание произвести впечатление.

Алекс вышел из кухни — в белой рубашке, закатанной до локтей, с полотенцем через плечо, и Лили подумала, что никогда не видела его таким. В баре он был загадочным незнакомцем, в библиотеке — тихим читателем, на улице — защитником. А здесь, дома, он был просто мужчиной, который приготовил ей ужин. И от этого зрелища у неё что-то дрогнуло внутри.

— Ты всё это сделал? — спросила она, оглядываясь.

— Я. Не думай, что я всегда так живу. Обычно тут книжный хаос и немытая чашка. Но сегодня особый случай.

— Какой?

— Ты.

Он улыбнулся — и его улыбка была тёплой, домашней, совсем не той загадочной полуулыбкой, которую она привыкла видеть.

Ужин был великолепен. Утка, запечённая с апельсинами, — корочка хрустела, а мясо таяло во рту, и апельсиновый соус был в меру сладким и в меру кислым; салат из рукколы с сыром фета, орехами и каплями бальзамического крема, похожими на тёмный жемчуг; тирамису — воздушное, пропитанное кофе и амаретто, — которое он, оказывается, сделал сам («Я три дня экспериментировал, первый блин вышел комом, но этот — почти идеальный»). К ужину он открыл бутылку красного вина — что-то итальянское, с тягучим вкусом и долгим послевкусием. На столе стояла ваза с фруктами: виноград, инжир, гранат.

— Где ты научился так готовить? — спросила Лили, пробуя утку.

— Мать научила. Она говорила: если хочешь произвести впечатление на девушку, не води её в ресторан. Приготовь сам. Ресторан может быть чьим угодно, а ужин — только твоим.

— Твоя мать была мудрой женщиной.

— Она была французской канадкой. У них это в крови.

Пока Алекс открывал вторую бутылку вина, Лили встала и прошлась по комнате. Ей хотелось рассмотреть его жилище — не из праздного любопытства, а из желания понять его лучше. Квартира была небольшой, но уютной: диван, застеленный клетчатым пледом, пара кресел, торшер с зелёным абажуром, бросающий на стены мягкий круг света. Но главное — книги. Они были везде. На стеллажах, на подоконнике, на полу, стопками и вразнобой. Лили провела пальцем по корешкам, читая названия.

Брэм Стокер, «Дракула» — старое издание в потёртом переплёте. Анна Райс, «Интервью с вампиром» — зачитанное почти до дыр. Стивен Кинг, «Салимов удел» — она читала эту книгу в школе и потом боялась заходить в подвал. Рядом — книга «Охотник за разумом» Джона Дугласа, того самого агента ФБР, который ловил серийных убийц. Ещё — биография Теда Банди, написанная Энн Рул. И биография Джека Потрошителя — старая, с золотым тиснением. Фэнтези про вампиров, криминалистика, история маньяков — странное соседство.

— Интересная у тебя библиотека, — сказала она.

— Я же говорил: история, особенно тёмная. — Алекс разливал вино по бокалам, и она не видела его лица. — Меня всегда интересовало, почему люди делают то, что делают. И как их ловят.

Лили кивнула и прошла дальше. На комоде стояли фотографии в рамках — она ожидала увидеть его родителей, но на снимках были в основном пейзажи: горы, озёра, какой-то европейский город с узкими улочками. И только одна фотография была с людьми — молодая пара, он и она, где-то на фоне Ниагарского водопада. Родители, догадалась Лили. У него были отцовские глаза и материнская улыбка.

Она вернулась к столу, и они продолжили ужин. Говорили о книгах. О путешествиях. О детстве — он рассказал, как впервые увидел океан в десять лет и как волна сбила его с ног, а отец смеялся, а мать ахала. Она рассказала, как росла в Литчфилде и мечтала уехать, но так и не уехала. Он спросил — почему? И она ответила: «Потому что здесь мои родители. Потому что я знаю здесь каждую улицу. Потому что иногда то, что мы ищем, находится не снаружи, а внутри». И он посмотрел на неё так, как будто она сказала что-то очень важное.

После ужина он включил музыку. Медленный блюз — густой, тягучий, как патока. Би Би Кинг, «The Thrill Is Gone». Гитара плакала в полумраке, и голос — низкий, шершавый, — заполнял комнату.

— Потанцуем? — спросил он.

— Я не очень умею.

— Я тоже. Будем не уметь вместе.

Она вложила ладонь в его руку, и он притянул её к себе. Они танцевали медленно, почти не двигаясь с места, покачиваясь в такт музыке. Её голова лежала на его плече, и она чувствовала, как бьётся его сердце — ровно, сильно, спокойно, как маяк в шторм. Его рука лежала на её пояснице — тёплая, уверенная, — и через ткань платья она чувствовала каждое прикосновение, каждый палец.

Музыка закончилась, но они продолжали стоять, обнявшись.

— Я не хочу, чтобы этот вечер кончался, — прошептала она.

— Он и не кончится, — сказал он. — Мы просто перевернём страницу.

И он поцеловал её — медленно, тягуче, как тот блюз, который всё ещё звучал где-то на границе сознания. Его губы были тёплыми и мягкими, и она отвечала на поцелуй, запустив пальцы в его волосы, прижимаясь всем телом.

А потом свечи догорели, и комната погрузилась в полумрак, освещённый только уличным фонарём за окном. Лили чувствовала, как его руки скользят по её телу — нежно, изучающе, — и каждое прикосновение отзывалось в ней волной тепла. Он целовал её шею, плечи, ключицы — и каждое прикосновение губ было как обещание. Она закрыла глаза и позволила себе раствориться в ощущениях: запах его кожи, смешанный с ароматом благовоний; звук его дыхания, ставшего частым и прерывистым; тепло его тела, которое, казалось, обволакивало её целиком.

Они двигались в одном ритме — медленно, как танцевали минуту назад, — и Лили чувствовала, как исчезают все страхи, все тревоги, все мысли. Оставалось только настоящее: его руки, его губы, его шёпот. Он шептал её имя — и это было самым прекрасным звуком на свете.

Она не помнила, сколько времени прошло. Время потеряло значение, как теряет значение компас на Северном полюсе. Она помнила только, как они лежали потом, обессиленные и счастливые, и его пальцы рисовали на её коже невидимые узоры, а за окном занимался робкий октябрьский рассвет.

Позже, пока Алекс был в душе, Лили накинула его рубашку и прошлась по комнате. Спальня была маленькой, но уютной — кровать, застеленная серым бельём, торшер, ещё один книжный стеллаж, набитый до отказа. И письменный стол у окна. На столе лежали карандаши, ластик и стопка листов — эскизы, наброски. Лили взяла один, другой. Он рисовал деревья, птиц, городские пейзажи — Дулут, набережную, озеро Лич. У него был талант — линии были точными, но не сухими, живыми.

И тут она увидела ещё один лист — он лежал чуть в стороне, наполовину прикрытый книгой. Лили отвела книгу, поднесла лист к свету — и замерла.

На рисунке было лицо. Женское. Тонкие черты, большие глаза, длинные волосы, падающие на плечи волнами. Сходство было абсолютным — не просто «похоже», а как фотография.

Агнесс.

Алекс нарисовал Агнесс.

Лили стояла с листом в руке и чувствовала, как внутри что-то рушится — тихо, беззвучно, как падает снег с ветки. Почему? Откуда он её знает? Он никогда не говорил, что встречал её. Он вообще не упоминал её — только когда Лили сама рассказывала о странной посетительнице кофейни. И тогда он спросил: «Что за Агнесс?» Как будто не был знаком. Как будто слышал впервые.

Вода в душе перестала шуметь. Лили быстро положила рисунок на место и отошла от стола. Сердце колотилось, и она не могла понять, что чувствует. Страх? Разочарование? Ревность? Нет. Скорее — холодную, липкую тревогу.

Алекс вышел из ванной — со свежим лицом, с мокрыми волосами, падающими на лоб, — и улыбнулся ей.

— Всё в порядке? — спросил он.

— Да, — сказала Лили. — Всё хорошо.

Она не спросила про рисунок. Не сейчас. Возможно, у этого было простое объяснение. Возможно, они где-то встречались — случайно, мельком. Возможно, он видел её в кофейне и нарисовал по памяти.

Но в голове Лили, как заевшая пластинка, крутилась мысль: «Он знает её. Он её знает. А мне не сказал».

Глава 8