Там, где кончается страх

Стоило войти в кухню, как меня окутало приятное тепло.

На большом деревянном столе стояла еще теплая форма с овсяным печеньем, рядом остывал яблочный пирог, а на плите тихо посвистывал чайник. Солнечный свет мягко ложился на светлые стены, отражаясь от старого сервиза, который, казалось, существовал в этом доме всегда.

За столом сидели Лука и Оливер. Оба были перепачканы мукой. На щеках Луки красовалось белое пятно, будто он зачем-то решил попробовать тесто не ложкой, а лицом. Перед ними лежали карандаши, несколько раскрасок и недостроенный замок из цветных кубиков, который явно успел пережить не одно сражение.

Лука заметил меня первым.

— Ари! — радостно вскрикнул он, мгновенно соскочив со стула. Голос его звенел таким неподдельным счастьем, что сердце привычно сжалось.

Через секунду он уже бежал ко мне. Я едва успела поставить сумку на пол, как он крепко обнял меня за талию, уткнувшись носом в куртку.

— Привет, — тихо сказала я, осторожно погладив его по волосам.

— Привет! — весело ответил Лука, подняв голову. Его карие глаза буквально светились. — Ты сегодня рисовала?

Я кивнула.

— Да, — спокойно ответила я, поправляя выбившуюся прядь его волос.

Лука сразу оживился еще сильнее.

— Красиво получилось? — с искренним любопытством спросил он, заглядывая мне в лицо так внимательно, будто ответ был невероятно важен.

Я невольно задумалась. Перед глазами неожиданно всплыл белый холст. Темные глаза Маттео. И снова его вопрос.

"Почему ты рисуешь?"

Я почти сразу прогнала эту мысль.

— Наверное, — тихо ответила я и впервые за весь день по-настоящему улыбнулась. Совсем немного. Но для Луки этого всегда было достаточно.

Он довольно закивал.

— Я знал.

— Конечно, знал, — рассмеялась миссис Пэрри, ставя на стол еще одну чашку. Голос женщины звучал мягко и спокойно, словно в этом доме вообще невозможно было разговаривать громко. — Потому что твоя сестра очень талантливая.

Я только покачала головой.

— Не перехваливайте меня.

— Это не похвала, — с улыбкой ответила миссис Пэрри, наливая чай. — Это факт.

Она поставила передо мной кружку и неожиданно задержала взгляд на моей руке. Всего на секунду. Потом ее добрые глаза стали чуть серьезнее.

— Арианна... — негромко произнесла миссис Пэрри, осторожно коснувшись моего запястья кончиками пальцев. Голос ее оставался таким же мягким, но теперь в нем отчетливо слышалось беспокойство. — Что у тебя с рукой?

Я машинально посмотрела вниз. Рукав куртки чуть задрался.

На внутренней стороне запястья темнел небольшой синяк от пальцев. Почти автоматически натянула рукав обратно.

— На работе ударилась, — спокойно ответила я, слишком быстро. Настолько быстро, что сама услышала, как заученно прозвучали эти слова.

Миссис Пэрри молчала. Она не стала спорить. Не сказала, что не верит. Не начала задавать новые вопросы. Просто посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом. Таким взглядом, после которого становилось особенно трудно продолжать врать.

Но она лишь едва заметно улыбнулась.

— Береги себя, хорошо? — тихо произнесла миссис Пэрри, мягко сжав мою ладонь. В ее голосе не было ни жалости, ни любопытства. Только искренняя забота.

Я коротко кивнула.

— Хорошо.

И именно это было самым страшным. Потому что, кажется... Она все поняла. И все равно решила сделать вид, что поверила.

Стоило нам выйти за калитку дома миссис Пэрри, как Лука тут же поймал меня за руку. Не потому, что боялся потеряться. Просто это давно стало привычкой. Маленькая теплая ладонь уверенно устроилась в моей, и мы медленно пошли по знакомой улице, где старые клены уже начинали понемногу желтеть, а вечернее солнце окрашивало кирпичные дома в мягкий медовый цвет.

Лука никогда не умел долго молчать. Наверное, именно поэтому рядом с ним тишина никогда не казалась тяжелой.

— Представляешь, — с невероятной серьезностью начал он, старательно обходя каждую трещину на тротуаре, будто это была опасная пропасть. Голос его звучал так торжественно, словно он собирался рассказать государственную тайну. — Сегодня Дилан подрался с Беном.

Я посмотрела на него.

— Правда? — спокойно спросила я, подстраиваясь под его шаг. — И из-за чего?

Лука тяжело вздохнул.

— Из-за динозавров, — объяснил он так, будто причина была совершенно очевидной. — Дилан сказал, что тираннозавр сильнее спинозавра. А Бен сказал, что нет.

Я несколько секунд молчала.

— Очень серьезный повод, — наконец произнесла я с совершенно невозмутимым лицом.

Лука энергично закивал.

— Вот и я так сказал.

— И чем закончилось?

— Их поставили в разные углы.

Я задумчиво кивнула.

— Наверное, справедливо.

— А я не подрался, — с гордостью сообщил Лука, широко улыбаясь. Он явно ждал именно этого момента разговора.

Я посмотрела на него.

— Молодец.

Он довольно расправил плечи.

— Потому что мисс Эванс сказала, что умные люди сначала разговаривают.

— Очень хорошая мысль.

— Я тоже так думаю.

Несколько секунд он шел молча, сосредоточенно пиная перед собой маленький каштан, случайно оказавшийся на дороге.

Но ненадолго.

Несколько минут мы шли молча. Лука то перепрыгивал через трещины в асфальте, будто это были широкие реки, то старательно наступал только на светлые плитки тротуара, сам для себя придумывая какие-то правила. Я давно перестала спрашивать, почему именно так. У детей всегда существовал свой собственный мир, в котором подобные вещи были совершенно логичными. Наверное, именно поэтому рядом с ним становилось легче. Пока он рассказывал о своих маленьких открытиях, проблемах и победах, мои собственные мысли ненадолго переставали быть такими громкими.

— А еще... — неожиданно оживился Лука, снова поднимая на меня глаза. Голос его стал громче, в нем появилась привычная детская восторженность, будто он только сейчас вспомнил что-то очень важное. — Мне папа...

Он осекся. Так резко, словно сам испугался произнесенного слова. Я почувствовала, как его маленькие пальцы, до этого спокойно лежавшие в моей ладони, вдруг сжались чуть сильнее. Совсем немного. Почти незаметно. Но этого оказалось достаточно, чтобы понять: он тоже понял свою ошибку.

Лука поспешно отвел взгляд.

— То есть... воспитательница, — быстро исправился он, старательно делая вид, будто именно это слово собирался сказать с самого начала. Голос его прозвучал чуть тише прежнего. — Воспитательница сказала, что у меня сегодня лучше всех получилась машина.

Я сделала вид, что ничего не заметила. Иногда самое большое проявление любви — не заставлять человека исправлять собственную боль.

— Правда? — спокойно спросила я, слегка улыбнувшись. Голос прозвучал мягко, так, словно меня действительно интересовал только его рисунок.

Лука мгновенно оживился.

— Правда! — с гордостью ответил он, энергично закивав. На его лице снова появилась широкая улыбка, будто неприятный момент остался где-то позади. — Она сказала, что у меня очень хорошо получаются колеса. Потому что они круглые. А у остальных были какие-то... овальные.

Я тихо кивнула.

— Это действительно очень важно, — совершенно серьезно согласилась я. — Если у машины квадратные колеса, далеко она не уедет.

Лука звонко рассмеялся.

— Вот именно! — с важным видом подтвердил он. — Я тоже так сказал.

Несколько секунд мы снова шли молча. Вечерний город постепенно успокаивался. Машин на дороге становилось меньше, прохожие торопились домой, а солнце медленно опускалось все ниже, окрашивая фасады домов теплым золотистым светом. Лука задумчиво пинал перед собой маленький каштан, стараясь не дать ему укатиться с тротуара, а потом неожиданно снова поднял на меня глаза.

— Ари... — негромко позвал он, и в этот раз в его голосе уже не было прежней беспечной веселости. Только осторожное любопытство.

— М-м? — тихо отозвалась я, переведя взгляд на брата.

Он немного помолчал, словно собирался с духом.

— А я тоже когда-нибудь смогу рисовать так красиво, как ты? — наконец спросил Лука, очень серьезно глядя мне в глаза. Он не улыбался. Не ждал похвалы. Ему действительно было важно услышать ответ.

Я невольно замедлила шаг. Каждый раз, когда он смотрел на меня вот так, внутри что-то болезненно сжималось. Он до сих пор верил, что я умею все. И мне отчаянно хотелось, чтобы эта вера жила как можно дольше. Я осторожно сжала его ладонь.

— Конечно сможешь, — спокойно ответила я, улыбнувшись уже чуть теплее. Голос прозвучал уверенно, без малейших сомнений. — Если будешь много рисовать. Очень много.

Лука расплылся в довольной улыбке.

— Тогда буду, — решительно заявил он, так серьезно кивнув, будто только что заключил самый важный договор в своей жизни.

Мы подошли к пешеходному переходу и остановились у светофора. Лука, как всегда, внимательно посмотрел сначала налево, потом направо, потом снова налево. Я когда-то научила его этому, и теперь он никогда не переходил дорогу иначе. Только когда загорелся зеленый свет, мы снова пошли вперед.

До дома оставалось не больше пяти минут. Лука по-прежнему что-то увлеченно рассказывал, то перепрыгивая с истории про детский сад на новую машинку, которую Оливер пообещал принести завтра, то снова возвращаясь к спору о динозаврах, который, судя по всему, казался ему главным событием дня. Я слушала его вполуха, иногда кивала, иногда отвечала короткими фразами, пока мы не свернули на нашу улицу. Именно тогда я увидела темно-синий пикап, припаркованный почти вплотную к подъезду. Старый. С облезшей краской на заднем бампере. С трещиной на правой фаре, которую он так и не удосужился заменить. Я бы узнала эту машину среди сотен других. И, наверное, Лука тоже. Потому что в ту же секунду его голос оборвался на полуслове. Он даже не договорил предложение. Просто замолчал, проследив за моим взглядом, и крепче сжал мою ладонь.

Нам не нужно было ничего говорить друг другу. За последний год мы слишком хорошо научились понимать такие вещи без слов. Если его машина стояла возле дома в это время, значит, он снова не вышел на работу. Если он не вышел на работу, значит, почти наверняка пил. А если пил... вечер уже был испорчен. Я почувствовала, как внутри все привычно сжалось в тугой, холодный узел. Это происходило каждый раз. Сначала ты замечаешь машину. Потом начинаешь прислушиваться к себе. Потом автоматически перебираешь в голове, сколько денег осталось в кошельке, не лежит ли где-нибудь на виду банковская карта, успел ли Лука убрать свои игрушки и достаточно ли тихо мы сможем зайти в квартиру. Страх давно перестал быть эмоцией. Он стал привычкой.

Чем ближе мы подходили к подъезду, тем отчетливее становились остальные признаки. Еще на улице из приоткрытого кухонного окна доносилась музыка — старая рок-группа, которую отчим всегда включал почти на полную громкость, когда пил. Бас глухо отдавался в стенах дома, смешиваясь с вечерним шумом машин, а стоило открыть тяжелую подъездную дверь, как в нос сразу ударил резкий запах дешевых сигарет. Такой густой, что казалось, он въелся даже в бетонные стены. Я машинально вдохнула чуть глубже и сразу же пожалела об этом. Этот запах я ненавидела больше всего. Он означал, что дома нас уже ждут.

Лука больше не говорил. Еще несколько минут назад он весело подпрыгивал на каждой второй плитке тротуара, а теперь шел тихо, почти вплотную ко мне, крепко держа меня за руку. Он больше не спрашивал про рисунки, не рассказывал про Оливера, не смеялся. Ребенок пяти лет не должен был уметь определять настроение взрослого по припаркованной машине, запаху сигарет и музыке за закрытой дверью. Но Лука умел. И каждый раз, замечая, как он меняется за считаные секунды, я понимала, что у него украли слишком большую часть детства.

Мы остановились перед дверью подъезда. Я медленно опустилась перед Лукой на корточки, поправила молнию на его куртке, которая почему-то всегда немного съезжала набок, и убрала со лба непослушную темную прядь. Несколько секунд просто смотрела на него, пытаясь запомнить это спокойное лицо до того, как мы переступим порог квартиры.

— Помнишь правила? — тихо спросила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и уверенно. Ни страха. Ни тревоги. Ни намека на то, что внутри у меня уже все сжималось.

Лука молча кивнул. Он не выглядел испуганным. Скорее... собранным. Так, будто мы не возвращались домой после обычного дня, а собирались выполнять давно знакомую работу.

— Если я скажу идти в комнату... — так же тихо продолжила я, не сводя с него взгляда.

— Я сразу пойду, — спокойно закончил Лука вместо меня. Голос его прозвучал совсем негромко, но уверенно. Он говорил без запинки, словно повторял правило, которое давно выучил наизусть.

Я медленно кивнула.

— И не выйдешь, пока я не приду.

— Даже если ты будешь кричать, — так же тихо произнес Лука, опуская глаза. Он сказал это без слез. Без дрожи. Слишком спокойно для пятилетнего ребенка.

На несколько секунд мне стало трудно дышать. Именно этой фразе я никогда не хотела его учить. Но однажды пришлось. Потому что тогда он выбежал из комнаты, пытаясь защитить меня. И с тех пор я каждый день молилась только об одном — чтобы ему больше никогда не пришлось этого делать.

Я осторожно коснулась его щеки.

— Молодец, — тихо произнесла я, заставляя себя улыбнуться. — Все будет хорошо.

Это была самая привычная ложь в моей жизни. И, судя по тому, как Лука на секунду отвел взгляд, он уже давно перестал в нее верить.

Я медленно повернула ключ в замке, заранее придерживая дверь рукой, чтобы она не хлопнула слишком громко. Старые петли давно требовали смазки, и обычно противно скрипели, но сегодня, словно сжалившись над нами, открылись почти бесшумно. Лука привычно спрятался за моей спиной. Я почувствовала, как его пальцы снова нашли край моего свитера и осторожно сжали ткань. Мы оба задержали дыхание еще до того, как переступили порог.

В квартире стоял тяжелый, спертый воздух. Смесь табачного дыма, дешевого алкоголя и чего-то кислого, что уже несколько дней никто не убирал. На журнальном столике теснились пустые бутылки, переполненная окурками пепельница и несколько смятых купюр. На полу возле дивана валялась разбитая кружка; рядом темнели засохшие разводы кофе, а под ногами тихо хрустели мелкие осколки. Казалось, здесь уже давно никто не жил. Только существовал.

Он лежал на диване.

Неестественно неподвижно.

Одна рука свисала вниз, пальцы почти касались пола, телевизор беззвучно мигал серыми кадрами какого-то старого фильма, а из колонок все еще доносилась музыка, слишком громкая для небольшой квартиры. Со стороны можно было подумать, что он спит.

Я слишком хорошо знала, что это ничего не значит.

Иногда он действительно отключался.

Иногда просто лежал с закрытыми глазами, прекрасно слыша каждый звук в квартире.

Разницу никогда нельзя было определить заранее.

Именно поэтому самым безопасным вариантом всегда было считать, что он не спит.

Я едва заметно повернула голову к Луке.

— Помнишь? — почти беззвучно спросила я, одними губами, стараясь, чтобы голос не нарушил тяжелую тишину квартиры.

Лука сразу кивнул. Он не выглядел растерянным или испуганным. Казалось, этот маленький молчаливый ритуал был отрепетирован уже десятки раз.

Я осторожно взяла его за плечо и легонько подтолкнула в сторону наших комнат. Мы двигались медленно, стараясь обходить скрипучие доски, не задевать мебель и не создавать лишнего шума. Лука даже рюкзак снял заранее, чтобы молния случайно не звякнула о дверную ручку.

Стоило переступить порог квартиры, как он словно становился старше на несколько лет. И именно это каждый раз причиняло боль сильнее всего.

Потому что ребенок не должен знать, какие половицы скрипят громче остальных. Не должен уметь открывать дверь без единого звука. Не должен понимать, когда лучше не дышать слишком громко.

Но Лука знал.

А значит... Когда-то этому научила его я.

Я уже почти закрыла дверь нашей комнаты, когда за спиной послышался знакомый звук.

Сначала тяжелый, хриплый вдох. Потом негромкий скрип старого дивана. И только после этого — шаги.

Я на секунду закрыла глаза. Проснулся.

Лука тоже услышал.

Я почувствовала, как он сразу перестал расстегивать рюкзак и замер посреди комнаты, не сводя с меня встревоженного взгляда. За последний год он научился различать эти звуки не хуже меня. По тому, как скрипел диван, как отчим ставил ноги на пол, как открывал дверь комнаты, можно было почти безошибочно определить, в каком он сегодня состоянии.

Я заставила себя спокойно улыбнуться.

— Посиди здесь, — тихо сказала я, осторожно коснувшись плеча Луки. Голос звучал ровно, словно ничего необычного не происходило. — Я сейчас вернусь.

Он не стал спорить. Только коротко кивнул. Это было хуже всего.

Ребенок не должен понимать подобные просьбы с первого раза.

Я тихо прикрыла дверь и вышла в коридор. Он уже стоял там. Небритый. Помятый. В той же растянутой футболке, в которой был утром.

Глаза покраснели, волосы торчали в разные стороны, а от него за несколько шагов пахло смесью сигарет, алкоголя и чего-то химического, сладковатого и тяжелого. Он несколько секунд молча смотрел на меня, будто пытался вспомнить, кто перед ним стоит, потом криво усмехнулся.

— Явилась, — хрипло произнес он, почесав щетинистый подбородок. Голос звучал грубо и раздраженно, словно мое появление уже само по себе было поводом для недовольства. — Где шлялась?

— На учебе, — спокойно ответила я, стараясь не повышать голос. — Потом забрала Луку.

Он фыркнул.

— Учеба... — протянул он с явным презрением, медленно подходя ближе. — Художница, значит.

Я промолчала. Это тоже было частью давно выученных правил. Иногда молчание заканчивало разговор быстрее любых слов. Но сегодня не закончилось. Он остановился почти вплотную.

Несколько секунд внимательно смотрел мне в лицо, потом его взгляд медленно опустился к сумке, висевшей на моем плече.

— Деньги где? — резко спросил он, протягивая руку к сумке. Голос стал жестче. Исчезла даже показная ленивость первых секунд.

Я машинально перехватила ремень.

— Нет денег, — спокойно ответила я, не отводя взгляда.

Он недоверчиво усмехнулся.

— Не ври, — процедил отчим, качнув головой. — Я знаю, что ты опять работала.

Я молчала.

— В кафе своем работаешь, — продолжил он уже громче, сверля меня тяжелым взглядом. — Картины продаешь. Думаешь, я не знаю? Думаешь, ты меня проведешь?

— Почти все ушло за квартиру, — так же спокойно ответила я. — Остальное — на продукты и садик.

Он будто не услышал. Или не захотел услышать.

— Ты всегда что-то прячешь, — раздраженно бросил он, делая еще один шаг вперед. — Всегда оставляешь себе. Где деньги?

Я медленно покачала головой.

— Их нет.

Несколько секунд он просто смотрел на меня. В квартире стало так тихо, что я слышала, как на кухне негромко капает вода из плохо закрытого крана. За дверью нашей комнаты не доносилось ни звука. Лука сидел тихо. Слишком тихо. Наверняка прислушивался к каждому слову.

Я очень надеялась, что он ничего не слышит. Но понимала... Он слышит все. Потому что стены в этой квартире были слишком тонкими. И потому что подобные разговоры давно стали частью нашей жизни.

Следующее произошло настолько быстро, что я не успела даже вдохнуть.

Он резко толкнул меня в плечо. Не сильно. Но неожиданно.

Я сделала шаг назад, пытаясь удержать равновесие, и боком задела стену. Еще до того, как успела выпрямиться, в левый бок пришелся новый удар.

Не в лицо.

Он прекрасно знал, какие следы можно спрятать под одеждой, а какие слишком легко заметят посторонние.

Воздух на мгновение выбило из легких. Я машинально прижала руку к ребрам, но почти сразу опустила ее. Нельзя было показывать, насколько больно. Он всегда замечал подобные вещи.

За спиной громко хлопнула дверь комнаты.

— Не надо! — закричал Лука, выбегая в коридор. Голос его сорвался на высокой ноте, а в глазах застыл неподдельный страх. Он бросился ко мне так быстро, что я едва успела повернуть голову. — Не трогай ее!

Он встал передо мной, широко расставив руки, словно всерьез собирался закрыть меня собой.

Сердце болезненно сжалось. Этого нельзя было допустить.

Я сразу же осторожно взяла Луку за плечи и одним движением отодвинула его себе за спину.

— Лука, — тихо произнесла я, не отрывая взгляда от отчима. Несмотря на напряжение, голос прозвучал удивительно спокойно. — Иди в комнату.

— Нет! — почти выкрикнул он, отчаянно мотая головой. По щекам уже текли слезы, но он упрямо оставался на месте. — Я не уйду!

Я почувствовала, как его пальцы вцепились в ткань моего свитера.

И именно в этот момент поняла, что сейчас страшно уже не за себя.

За него.

Все произошло за считаные секунды.

Отчим резко перевел взгляд с меня на Луку. Его лицо исказилось раздражением, будто плач ребенка раздражал его гораздо сильнее, чем собственный крик несколькими мгновениями раньше. Он сделал короткий шаг вперед, и этого движения оказалось достаточно, чтобы я поняла, куда он собирается идти.

— Ах ты мелкий говнюк! — рявкнул он, глядя уже не на меня, а на Луку. Голос прозвучал громко, хрипло и зло, заставив мальчика вздрогнуть всем телом.

Лука не отступил.

По щекам уже текли слезы, губы дрожали, но он по-прежнему стоял на месте, крепко сжимая кулаки. Я видела, как ему страшно. Видела, как он изо всех сил пытается не сделать ни шага назад. Он был еще слишком маленьким, чтобы кого-то защитить. И слишком большим, чтобы больше не прятаться.

Я оказалась между ними раньше, чем успела подумать. Это произошло само собой. Так же естественно, как вдохнуть воздух.

Я просто сделала шаг вперед и полностью закрыла собой Луку. Одной рукой машинально отвела его себе за спину, чувствуя, как он сразу вцепился пальцами в ткань моего свитера. Даже сейчас он не отпускал меня.

Отчим раздраженно усмехнулся.

— Отойди, — процедил он сквозь зубы, глядя поверх моего плеча. Голос его звучал уже тише, но именно такая интонация всегда означала самое опасное. — Я не с тобой разговариваю.

Я не сдвинулась с места.

— Он ребенок, — спокойно произнесла я, не повышая голоса. Каждый звук давался удивительно легко, словно внутри уже не осталось места страху. — Оставь его в покое.

Он сделал еще один шаг. Попытался обойти меня справа. Я сразу же сместилась следом, снова перекрывая ему дорогу. Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга. Я прекрасно понимала, чем это закончится. Но отойти не могла. Не после того, как увидела испуганные глаза Луки. Не после того, как почувствовала его дрожащую руку у себя за спиной.

Отчим медленно выдохнул через нос.

— Ты начинаешь меня раздражать, шавка, — негромко произнес он. Голос звучал почти спокойно, и именно это спокойствие заставляло сердце биться чаще.

Я выдержала его взгляд и грубые слова. Потом так же спокойно ответила:

— Если тебе так хочется сорвать злость...

Я сделала короткую паузу. Не потому, что боялась. Потому что хотела, чтобы он услышал каждое слово.

— ...выбирай кого-нибудь ближе к своей весовой категории.

В квартире стало тихо. Даже музыка из гостиной будто на мгновение ушла куда-то очень далеко. Лука перестал всхлипывать. Кажется, он тоже замер.

Он больше не слышал ни меня, ни собственные слова. Осталась только злость, которой срочно нужно было найти выход.

Я даже не попыталась отступить.

Я только сильнее прижала Луку к себе, разворачивая его так, чтобы он полностью спрятал лицо у меня на плече. Одной ладонью закрыла ему затылок, другой крепко обняла за спину, чувствуя, как мелко дрожит все его тело. Он всхлипывал, отчаянно цепляясь пальцами за мой свитер, а я гладила его по волосам снова и снова, будто этим простым движением могла отгородить его от всего происходящего вокруг.

— Не открывай глаза, — почти беззвучно прошептала я, прижимаясь щекой к его макушке. Голос звучал удивительно ровно, хотя сердце колотилось так сильно, что, казалось, Лука должен был его услышать. — Слышишь меня? Только не открывай.

Я почувствовала, как за спиной что-то резко рассекло воздух.

Через мгновение жгучая боль полоснула поперек спины.

Настолько неожиданная, что воздух сам собой вырвался из легких.

Я крепче стиснула зубы.

Не вскрикнула.

Только сильнее прижала к себе Луку.

Еще один резкий удар обжег плечи и спину, заставив все тело инстинктивно напрячься. Пальцы сами собой впились в ткань его куртки, но я не позволила себе даже отстраниться. Если я сейчас сдвинусь хотя бы на несколько сантиметров, он окажется открытым.

Нет.

Только не он.

— Все хорошо... — тихо прошептала я, продолжая гладить его по волосам, хотя собственная ладонь уже заметно дрожала. Голос сорвался лишь на последнем слове, и я сразу же заставила себя говорить ровнее. — Я рядом. Все хорошо.