Современная история Петра и Февронии

-Нет, ты как хочешь, конечно, можешь и пива... А я две смены отпахала, мне нужен допинг... Девушка!

Подошла костлявая официантка, с очень бледной кожей и черным неаккуратным макияжем вокруг глаз. Принимая заказ, она измученно улыбалась и кидала на Фросю странные, вроде как осуждающие взгляды.

-Вот лесба злобная, - вполголоса констатировала Воробьиха, когда та отвернулась на минуту.

-Почему? – удивилась Фрося.

-Что – почему? Да по ним видно... И их все больше.

-Почему?!

-Как почему? Мужиков то нет, сама знаешь. А которые есть, тех не хватает, вот и приходится... Эх, бедные мы бабы. Не захочешь, а станешь.

Фрося невольно примерила на себя это неожиданное пророчество. А что, вполне. Она вполне может очутиться на месте этой официантки. Сколько таких как она каждый день приезжают «учиться жизни»! Фрося погрустнела, а когда девушка снова повернулась к ним, отвела глаза.

-Та-ак, мне...

Несмотря на диету, Инесска заказала карпаччо, жульен и салат «Цезарь» с курицей.

-...да, и двойной виски. Лед отдельно, пожалуйста! Так тебе что?

-Что? А, мне... Мне - то же самое.

-Вот то-то же! Это по-нашему, а то пиво, пиво... Ну, теперь рассказывай.

Инесска оперлась грудью на столик и, вкусно закурив, приготовилась слушать новости и сплетни о родине.

Воробьиха укатила в Москву одной из первых Фросиных ровесниц, в первом эшелоне, как у них говорили, еще лет пять назад. И с тех пор приезжала на родину всего однажды – когда нужно было оформить загранпаспорт. Смотреть на внука, родившегося через год после ее отъезда, родители Инессы летали в Москву сами - у нее тогда не было денег на билет, ну, а потом, естественно не стало времени...

Пока Фрося рассказывала, мимо ходили люди, им приносили приборы, меняли пепельницу, а потом Фрося с удивлением обнаружила перед собой сырое мясо, полстакана пахнущего самогоном напитка и лед в отдельном стакане с ложечкой.

-Ну, за встречу!

Они чекнулись. Было горько - Фрося не положила лед в теплый дешевый виски. Она брезгливо поморщилась, и, не показывая вида, стала ковырять в тарелке сырое мясо.

-...а вообще, в кабаках уже, конечно, не выйдешь замуж, - со знанием дела просвещала ее Воробьиха, - Теперь надо на выставки ходить...

-Правда?! В смысле - в музеи?

Фрося удивилась. Говорили, теперь везде безкультурие и пошлость, а тут вон как, оказывается...

-Какие музеи? – в свою очередь удивилась Воробьиха, - Нет, не музеи! Вот тут недалеко выставочный центр на Красной Пресне, а вот у меня два флаера на вход бесплатно - клиент оставил. Там сейчас дизайн какой-то, а на следующей неделе будет недвижимость, вот бы туда!

-Зачем?

-Затем! Там такие женихи ходят – только лови! Сейчас вообще... В прошлом месяце у меня девочка из салона пошла на блошиный рынок, чугунную сковородку покупать – ей, видишь ли, тефлон надоело деревянной лопаточкой скрести... Так она там с Цигалем познакомилась – художник такой, знаешь? Он, правда, не по этому делу, но все равно... даже телефон оставил, представляешь?

-Нет, а как это? Зачем?

-А она ему сказала, что сама художница, хотя сама - парикмахер третьего разряда, ха-ха-ха! А тебе там – вообще самое место. Ты бы там смотрелась. Свою публику бы нашла...

Воробьиха придирчиво, но, как ни странно довольно благосклонно оглядела Фросины наряд и прическу.

-Молодец, что косу сохранила. Не стриги, ни в коем случае! Здесь ценится индивидуальность, а все одинаковые, как клоны. То есть как клоуны. Вот я дура, жалею, что свою отрезала, теперь не вырастишь.

Действительно, когда-то у Инки была не очень длинная, но густая, темная коса. Теперь же была модная стрижка необыкновенного цвета и укладка как у Ренаты Литвиновой.

- Н-да, это сейчас актуально у богемы - тридцатые годы, ретро.

-Красиво...- похвалила Фрося, - Такой цвет... необычный.

-Мочалка, – пресекла восхищение Воробьиха довольно добродушно, - Так что ты делать то собираешься?

-Сама не знаю... Тетя Нина сказала, сегодня ей некогда, а завтра будем обсуждать мою жизнь.

-Да-а, тетка твоя не промах! Я слышала, правда, давно это было... что она агентом по недвижимости устроилась, а потом базу данных сперла и свое, вроде, агентство организовала...

-Теперь она зам директора.

-Квартиры?

-Кажется нежилые помещения.

-Жаль... Мне квартира нужна другая, из этой то скоро выпрут. Если будет что – свистни?

-Свистну...

-А самое главное - замуж хорошо она очень вышла. За москвича. Счастливая.

-Не очень. У них детей нет.

-Так это еще лучше!

-Как!?

-А здесь мужики любят, когда они сами дети! Когда их усыновляют, поняла? Так что все к лучшему, не удивлюсь, если она так только говорит, что детей хочет.

-Да вроде нет...

Фрося вдруг вспомнила глаза Димы, когда Нина показывала ей будущую детскую. Его сутулые плечи под растянутым свитером, нервный тик и детскую радость от ее гостинцев.

-Ой-ййй, какие тут девушки-иии! А как вас зову-ууут?

-До свидания, мужчина.

Сказала Инесска с таким лицом и таким тоном, что, расстроенный лысоватый дяденька ретировался так же незаметно, как возник около их стола.

-Ходят тут всякие, - проворчала она возмущенно, - Как их только охрана пропускает?

Они выпили еще, и Фросе уже не было горько. Потому что не горько, когда со льдом. И уже не страшно. Почти уютно, и даже приятно - чувствовать себя такой же, как Инесска, тоже опытной, тоже женщиной с прошлым. Вертеть в пальцах квадратный стакан с толстым дном и слушать удивительные Воробьихины рассуждения о том, как надо выходить замуж... И запоминать, что конкретно ей, Фросе нужно для этого сделать. Она старалась, но запомнила только, что, во-первых, «нужно мужика зашаманить», во-вторых, «использовать по полной программе», а вот что в третьих – забыла. Или прослушала, задумавшись. Засмотревшись на всевозможных женщин, которых чем ближе к вечеру, тем все больше становилось за соседними столиками. Она любовалась их уверенными, ленивыми и шикарными жестами, и пыталась угадать, кто они... Видимо, это те, которые уже зашаманили. И уже использовали. И уже...

-Девушки, можно к вам?

Фрося не успела ответить, а незнакомый мужчина уже сам подсел, втиснув между ними свою табуретку.

-Вы не возражаете? Я мирный...

-Не возражаем, - изумила Фросю Воробьиха.

-А то, вы знаете, я тут с компанией... Да они скучные.

-А мы - веселые! – заверила Инесска.

-И красивые... – согласился мужчина.

С первых же мгновений Воробьиха закрутила с мужчиной лихой, бесшабашный флирт. Видно было, что ей это привычно. А может, тут вообще так принято? Как же она отстала от жизни...

Фрося только поражалась, когда незнакомец вдруг обращался к ней на «ты», будто к старой знакомой. Только улыбалась. Отвечала только «да» или «нет». И теребила от смущения как дурочка косу. Мужчина - она не знала этого, не могла знать – а мужчина тихо млел от ее молчания. От косы, сарафана и всего остального. И говорил все горячее. И платил все щедрее - Воробьиха заказывала костлявой официантке самые дорогие коктейли, а он платил. Она, кстати, оказалась явно опытной и не такой уж злобной. Фросе даже показалось пару раз, что они с Воробьихой незаметно перемигнулись – мол, давай-давай, раскручивай клиента, пока добрый!

Звали мужчину Толик. Толик был неопределенного возраста – может, тридцать, а может, и все пятьдесят. В черном костюме и белой, расстегнутой на шее рубашке, загорелый, подтянутый. В принципе, как с картинки. Только немного мятый, немного лысоватый и немного слишком суетливый. Но это, вероятно, от выпитого.

-У меня там, в первом зале сестра младшая сидит. С женихом. Она все своих женихов мне показывает, чтобы я оценил... Не везет ей с мужиками. Вот и просит у меня совета, а что я могу ей посоветовать? У меня у самого сын взрослый, в институте учится, на первом курсе...

-А жена? - прищурилась Инесска.

-Мы в разводе, давно-о уже... Я им все оставил, и квартиру, и все...

-А сам то где живешь?

-А сам то я живу... на работе, - не без некоторой рисовки, вздохнул кокетливо Толик.

-И работаешь кем?

-А кем ты думаешь? – в свою очередь прищурился он.

-Ну, если так спрашиваешь, то одно из двух - или фсбешник или банкир!

Он захохотал. Почему-то его это рассмешило. И он весело чокнулся с Воробьихой высокими бокалами с трубочкой.

-Значит, угадала! – заключила она.

Когда он, извинившись, выкарабкался из-за стола, удалившись то ли в туалет, то ли к барной стойке за сигарой, Инесска заговорщицки зашептала захмелевшей Фросе, навалившись грудью на стол:

-На ловца и зверь бежит! Нехилый дядька-то, по моему, а? В разводе... и, кажется, не врет... Как тебе?

-Да так... А почему ты того, другого отшила, а этого – нет?

-Потому что... Видела, какие у него ролексы?

-Что-что?

-Часы! Такие стоят как половина твоей квартиры в Североуральске.

-Откуда ты знаешь?

-Знаю. Меня один клиент гей научил разбираться. Он консультантом в ЦУМе работает... А ты молодец - пришла, увидела, победила!

-Кого?

- Не знаешь – кого? Он же на тебя запал.

-Да что ты, нет, нет...

-Давай-давай, не тушуйся. Нормальный вариант... Или – ты зачем, вообще, в Москву то приехала? На Кремль посмотреть?

-Так мне, по-твоему, нужно с ним теперь...

-А как ты думаешь?!

-Ну... я думаю... должен же он мне хоть немного нравиться...

-А вот это не желательно как раз, – задумчиво протянула Инесска.

-То есть... как, Инн?

-Нет, - грозно отрезала Воробьиха, - Нет. Это ты, ты ему должна нравиться. А не наоборот. А то - мне уже один нравился здесь. Красавец, мать его! Теперь ребенок, съемная квартира и пахота в этом «Альдо Коппола», блин... Нет уж! Уж лучше я им буду нравиться. Да тебе, помнится, тоже уже кое-кто нравился, так? Правильно? И что из этого вышло?

Фросе дурно, мысли плывут и мысли неприятные, грустные. Воспоминания о том первом – гражданском браке, в который, как в глухой тупик уперлась легкая пролетка ее мечтаний о будущей жизни. Разбиться напрочь - не разбилась, уж слишком мастера хорошие делали, папа с мамой. Но и не выехала из тупика. Так там и гниет уже года три - ни туда и ни сюда. Стоит, продуваемая ветрами, высушенная солнцем, вымоченная ливнями. Лошади разбрелись, кучер спрятался... и хочется к маме.

Воробьиха, неожиданно быстро сорвавшаяся в туалет, что-то застряла там надолго. А Толик, напротив, вернулся. Дымя толстой пахучей сигарой, он одобрительно оглядел газовый шарфик на Фросиной груди. И вдруг интимно склонился к ее уху.

-Слушай, - проговорил он значительно, - ты мне нравишься.

Вероятно, для еще большей значительности он взял Фросю за руку. И напрасно. Рука у него теплая, ласковая, мягкая... слишком мягкая для мужчины. У мужчины не такая должна быть рука – «У меня, наверное, и то сильнее...», подумала Фрося. И вдруг так ясно увидела свою власть над ним, свою превосходящую силу! Это было удивительное ощущение. И, как более сильный, она в одну минуту стала очень спокойна... слишком спокойна. Гораздо более спокойна, чем ему бы хотелось...

-А ты мне нет. Извини.

-Что - совсем?

Он, очевидно, ей не поверил. Настолько очевидно, что Фросе пришлось пояснить, будто даже оправдываясь:

-Нет, ну не совсем... Так, если поболтать... Не более.

Он минуту смотрел на нее в упор. Глаза его, светло-карие с мутными, как в желтоватой пленке белками, в коротких, очень черных ресницах были умные... и грустные. И еще какие-то очень-очень одинокие. От этой одинокости Фросина улыбка из доброжелательно-вежливой постепенно сделалась искренней.

-Что, и телефон не оставишь?

-Зачем?

-Увидится...

-Если только увидится, но не так, чтобы...

-Я понял, конечно.

Она оставила ему свой номер, она не боялась, совсем. Она отлично видела, что он... ручной - как говорила Нина про Диму. Именно поэтому она не сразу, не резко - чтобы не обидеть, но все же уверенно отняла у него свою руку.

-Нет, ты правда? Серьезно? – опять не поверил Толик.

Ей даже смешно стало.

-Да. А вы, то есть ты - сомневаешься? Вы думаете, я кокетничаю с вами?

-А что - нет?

Фрося помотала головой с такой искренней симпатией, что сомнений в ее правдивости не осталось бы даже у самого Нарцисса.

-Нет, - сказала она совершенно по-честному.

-Ты сте-ерва, - протянул Толик восхищенно, и добавил - Люблю стерв!

-Так значит – точно?

-Точно, - хихикнула Фрося.

-Жаль...

Тут, то ли непривычное количество алкоголя создало у нее в душе такой эффект, то ли он все-таки не совсем ей не нравился. Но Фросе стало его и вправду жаль. И тогда она выпалила, чтобы хоть как-то его повеселить:

-Вы моей подруге, кажется, нравитесь!

-А! – охотно развеселился Толик, - Так ты мне свою подругу подсовываешь! Ох, и стерва! - похвалил он еще раз.

Но, когда наконец то вернулась из туалета Воробьиха, он живо повернулся к ней. Через минут пять он уже положил ей руку на спинку стула, а потом и на плечи. И Воробьихина соблазнительная нога совсем вылезла из под столика, напрочь перегородив проход официантке. Кстати, на попе у нее оказались обтягивающие бархатные бриджики.

Когда собрались уходить было уже за полночь. Воробьиха вопросительно подняла брови, скосив на Толика пьяные глаза со слегка с расплывшейся тушью. Фрося чуть заметно поморщилась и отрицательно помотала головой. Кажется, Толик это заметил. Но, если и так - виду не показал. Наверное, здесь и вправду так принято.

- Ну и дура.

Обозвалась пьяная Инесска перед тем, как уехать куда-то вместе с не менее пьяным Толиком. Глаза Толика говорили ей примерно то же самое через Инесскину голову.

-Ты на тачке поезжай, - позаботилась Воробьиха, - Ме... метро уже закрыто...

Они посадили ее в машину прямо у дверей паба. И Толик дал пятьсот рублей довольному водителю, который заверил его, что, мол:

-Всо сдэлаю, родной! Канэчна довезу, всэгда здэсь стоим, что ты, дарагой?!

...Кажется, еще вчера она была дома. И если бы не идиотское решение, принятое по большей части из-за мамы, сейчас Фрося давно спала бы в своей комнате. За окном пели бы соловьи, заглушая трелями хрип теряющих сознание от паленой водки алкашей, за стенкой уютно ворочалась бы на старой скрипучей кровати мама. А теперь - прямо как в идиотских Золушкиных мечтах, она ехала по темным огневым улицам. Мимо, безостановочно смея друг друга, мелькают неоновые проспекты, старые площади в искусной подсветке, темные подворотни. Как в жизни - то широкая, светлая дорога, то вдруг – туннель. Или даже тупик. От частой и беспрерывной смены картинок укачивало, мельканье за темным окном делалось все более тошнотворным, как и песни радио «Шансон», хрипящего в допотопных динамиках раздолбанной «пятерки». Какая надоедливая песня – почему все хорошие песни короткие, а все плохие – такие длинные?

Да еще из сумки, не давая окончательно уснуть, раздается противное, нудное дребезжание. Какой навязчивый, неприятный звук... так это же у нее! Ну, конечно – мобильник. Кто-то, похоже, обзвонился, а она и не слышала...

-Алло?! Алло?!! Толик?

Поздно. Короткие гудки...

-Слушай, а дэти эсть?

Несмотря на кавказский говор и соответствующую внешность, водитель до смешного напоминал Старого. Наверное интонацией вопроса – печально-всезнающей и еще тем самым, фирменным «шоферским» прищуром.

-Нет.

-Замужем?

-Нет...

-А у мэня – четверо... и жена нэ работает... мне эти пятьсот рублей на семью - целый день кормить могу! А вы на такси до дома доехать... а дэтей нет. Нэправильно это...

Фрося аккуратно, очень стараясь не шуметь, вставила ключ, выданный недавно Ниной, в замочную скважину. Повернуть его она не успела – дверь распахнулась сама, как по волшебству. За дверью стояла Нина в шелковом пеньюаре с алыми маками.

-Н-ну, ты дае-ешь... Растешь в моих глазах, - похвалила она, - Только телефон клади в следующий раз поближе. А то твоя мама меня проклянет на фиг...

-Тетя... то есть... Нин. Тут мы с Воробьихой... то есть - с Инесской Воробьевой, помните? Ну, не важно. Вот, она вам привет, кстати...

-Спасибо. Ей тоже.

Из спальни появился взлохмаченный Дима в забавных полосатых «семейных» трусах.

-Здрассьте... О! Однако.

Это, наверное, и вправду было смешно. Она попыталась улыбнуться. Так и улыбалась – когда упала на бордовый диван. Когда провалилась в мягкое шелковистое покрывало. И - в сон.

Глава 10. Февроша. Федор

«...Вода. Как же можно на такую красоту сердиться? Нельзя. Февроша отошла подальше, за густые кусты, за большую иву – здесь тихо. Одной лучше купаться.

У нее глаза как точно эта вода - и серые и зеленые, с золотыми пылинками. Волосы у лба почти совсем темные, а кончик косы колечком загнулся, на солнце будто золотое горит. На руках пальцы длинные, сильные, ноги большие. А если встать в воду по щиколотку, то кажутся махонькими... Вот почему так? Дальше, дальше... Сейчас вода все смоет - пот и усталость, и зной, и грусть, и обиду человеческую. Ох... Спасибо, Господи!

Вышла как новая, будто заново на свет родилась. И уже весело на сердце, сердце то молодое, никуда не денешься. Уже вот и песня в нем родилась, на губы просится. Оделась, оправилась, косу выжала, бросила за спину. Нагнулась миску поднять – надо же, в тенечке, в прохладе стояла - и все равно горячая! А когда выпрямилась... даже не вздрогнула. Только спросила тихо:

-Что тебе?

-Что? А ты не знаешь?

-Знаю.

-Осень скоро. Свадьбы кругом готовят. Брат твой на Матрене дочке кузнецовой женится.

-Знаю...

И вдруг - аж зашумело в ушах! Где же это он был все время, что она купалась? Когда думала, что одна здесь?

-Что тебе, Федя? - совсем по-другому уже спросила.

-Когда же мы с тобой поженимся?

-Никогда, Фе...

Вскинул ручищи - просто лапы огромные! Только еще протянул, а миска уж выпала из рук. Уже рубаха его порвана, сползла с плеча, и шрамы глубокие, страшные по всей груди. Старая рана, а на всю жизнь. Она долго лечила его - не шутка, если медведь-шатун подерет! Тогда такой слабый был, между землей и небом парил, за жизнь только через ее глаза задевал. А теперь вот у нее едва сил хватает держаться за влажное полотно, тянуть назад.

-Не забуду волшбу твою, как ты меня тогда гладила... руки твои... слова...

Она тоже помнит - как забыть? Когда внесли его, окровавленного, к ней в дом. Так вот сразу – к ней. Толпились молча в сенях парни, и с воем потом мать его выводили на улицу.

-Как смотрела на меня... Что же теперь не смотришь?!

-На тебя смотрела, а видела – Его.

Вцепился в плечи - не больно, но накрепко, насмерть, не отпустит. Дыхание его громче всех звуков, что есть в мире, мнится, громче колокольного звона вдали! Но нет... Вот овод пролетел, жужжа, и как опомнилась. Желтоватый костяной крестик на льняной нитке выпал из порванной рубахи, открылся на темной потемневшей за лето груди... Это ведь она наказывала ему носить не снимая, надела ему на шею когда он в первый раз очнулся. Когда вернулась его душа из нави, из Морановых владений, куда Февроша ходила за ней...

-Пусти, Федя, не греши хоть ради благодарности.

-Чего тебе еще надо? Чего?!

-Любви...

-Какой же тебе еще любви дать? А! Вот сейчас... будет тебе... все будет...

Запрокинулась голова и воткнулся взгляд острой иглой в полинявшую полотняную синь неба. Того облака уж и следа нет. Да есть другие. Мало ли в небе облаков? «Господи...»... И он вдруг слабеет руками. Оступается на скользкой осоке и... падает в воду! Поднимается смешно, неловко, весь тяжелый, а взгляд еще тяжелее. И бежит прочь, шатаясь и рыча, как тот медведь:

-Ведьма! Чернокнижница!

Словно проклятием в сердце засел лютый и дурной вопрос.

-Чего тебе надо?! В одном гробу разве с тобой ложиться...

Сколько уже минут или часов сидит она на прибрежном песке? Плывет мыслями, уронив голову на согнутые колени. Солнце печет непокрытую голову, допекает. А встать нет сил... навек, что ли, здесь остаться?

-Не плачь, Февроша... пойдем... ничего.

Одна у нее добрая подружка – рыжая Марьюшка. Забеспокоилась, нашла. Подняла и ее с земли и пустую плошку из осоки достала. Увела.

Ничего не переменится в этом мире, все вечно. Как трава – всегда зеленая. А по ней бусинами рассыпанные красные ягоды.

Раз Он так создал, значит – так и надо...».

Глава 11. ПЕТЮНЯ

Петюня «завис» на полминуты, слушая до дурноты, до слез, до рези в желудке знакомый позывной мобильника. Задрожал рукой над клавиатурой прежде, чем нажать на сброс.

Рука в буквальном смысле дрогнула, да так заметно, что Петюня удивленно уставился на собственную кисть. И машинально отметил, что пальцы у него кошмарно неухоженные, чуть ли не с заусенцами. Стало противно и в то же время злорадно на себя. А пускай! Да и кому это нужно вообще - с такой то рожей... Ха! Вот теперь то он самый, что ни на есть вылитый Звездный Мальчик!

Петюня криво усмехнулся. Был такой одноименный фильм-сказка в детстве – жуткий! Там, свалившийся откуда то с неба, вероятно - с какой-то волшебной звезды младенец вырастает в умопомрачительно красивого подростка. А потом некий чародей, что бы вы думали? - ни много, ни мало, в одночасье превращает этого писаного красавца в кошмарного урода! За плохое поведение. Ничего метаморфоза, правда? Маленького Петю такой сюжет неизменно пугал. В особенности тот эпизод, где уродец впервые видит себя в зеркале после превращения. Как теперь оказалось – не зря.

-Кто звонил?

-Пашка...

-Ты... отключился?

Недоверие в голосе Генки Сладкова лучше всего другого показало бы несведущему в их иерархии человеку степень Генкиного уважения к отключенному так запросто абоненту. На лице его – узком, бледном, очкастом, с редкими юношескими прыщами, а впрочем, довольно приятном, отразилось еще большее удивление. И Петюня неохотно пояснил:

-Опять к врачу будет тащить. Нашли ему там кого-то, то ли хилера, мать его, то ли шамана...

-Так может быть... А?

-Да пошли они на хер! Все равно ни фига не помогает, только деньги с Пашки дерут, козлы, пользуются...

В доказательство Петюня сунул под нос Генке, который поспешил отвести взгляд, ладони, изуродованные экземой. И усмехнулся, понимающе. Кому ж приятно на такое смотреть?

Он сам таких рук у себя и не помнит. Разве только в детстве, когда с Павликом гоняли по Алупкинским сказочным тропинкам на допотопных самокатах. Только в детстве... Только вот в детстве ощущение от чумазых, заскорузлых пальцев с черной канвой под ногтями было другое. Он вообще не замечал их, а заодно ни руки, ни ноги, ни все остальное. Даже само свое существование, это долбанное присутствие в этом долбанном мире не замечал. Зато теперь только об этом и думает. Только об этом и беспокоится. А больше этого еще только об одном – о реакции окружающих на это его существование.

-А девки меня, кстати - я заметил, и так любят. И Маринка, и Верочка. И Даша, между прочим...

-Ага.

-Правда-правда! Не отвернулись таки от урода.

-Ну и что?

-А то! Выходит, что они ко мне липли не только из-за красивой морды...

-Не, не только, - согласился Генка, - Еще из-за высоких моральных качеств.

-Ха-ха-ха...! Это точно. Кстати, о моральных качествах – наливай уже!

В небольшой старой двушке на Кутузовском царил респектабельный флер основательности и комфорта, который появляется в любой квартире после качественного дорогого ремонта. И тот характерный особый дух, что придает жилищу холостого молодца многодневная перманентная пьянка.