Современная история Петра и Февронии

-Да она, Матреша, в другие то места и не глядит. Что там интересного? То ли дело – на небесах!

Девичий смех рассыпался за кустами, раскатился недозревшими брусничными бусинами по нагретому лесу и затих. Звенит тишина злым комаром, тяжко дышится и сладко от пахучих лесных трав. А мох под ногами прохладный, зеленый - как вода в заводи. Сколько минут, а может часов грезит уже она, слыша лишь издали переливчатые разговоры подруг? Нижняя рубаха вымокла от горячего пота и глубокая деревянная миска полна ягод. Она всегда так - вроде ничего и не делала. Просто думала о разном. Почему так темны листья у пушистого папоротника? И отчего так переменчивы вроде совсем неподвижные облака в голубой выси? И зачем Он так все устроил... Просто грезила, оглядывая все вокруг медленным одиноким взором, а глядь – до краев плошка собрана...

-А я вот на матушке-земле себе отыскала. Мне хватит...

-И я сыщу, и я!

Слабый треск веток, что-то чуждое, слишком яркое, пестрое мелькнуло сквозь листву, нарушило вечную, непобедимую зелень. На влажную от духоты и лиственных соков лужайку из-за диких малиновых кустов вышла Матреша. Короткая, чуть ниже колена понева из зелено-синей клетчатой пестряди, нижняя рубаха до пят с синею каймой и черная коса до пояса – ночь румяная! Да разве бывает румяной ночь? Нет, не бывает. Если только... Ах!

-Вот я какая – красна девица! Кто теперь меня не возьмет?! Ах-ха-ха-ха...

Снова заливистый смех пугает дятла. А она едва переводит дух. Горло перехлестнуло, когда почудилось на миг, что всегда ровное, не белое, но матовое как темный лен лицо Матрешино – кровавая каша!

-Ах-ха-ха-ха! Ха-ха-хаа...

Как лишь в послеполуденном зное может смеяться шестнадцатилетняя девушка, хохочет Матреша. И, горстью забирая из глубокой миски, мажет по щекам малиновый сок, ловит ртом ягодным сладкие капли.

-Ну?! Все женихи теперь мои! Все, все, все...

-Так и все? А нам то с Феврошей и не оставишь?

-А ей не надо - у нее жених на небе. Или сам за ней приедет в золоченых санях с бубенцами... Нет, ей не надо. Видишь? И не смотрит на нас.

-А мне надо! А мне надо!

-И мне, и мне...

Легкой пушистой белкой прыгает по роще эхо, качая ветки. И вздрагивают неподвижные листья от девичьего зова...

-Купаться!

-Ох, купаться, купаться! Ох, скорее...

-Ай!!

Что такое? Дикая ежевика дрожит колючими руками, с шорохом роняет блестящие черные слезы. А рядом перекривилась Марьюшка - мычит, трясет свободной рукой, ножку подогнула от боли. Светло-рыжие как молодой весенний мед брови нахмурены, губа закушена.

-Что такое?

-Да вот...

-Эх ты как! Ну, так что ж за невидаль? Вынимай, не то хуже вопьется.

-Нет, не получается... Февроша!

Обступили рыжую Марью девушки, забрали у нее тяжелую плошку с лесным урожаем, дуют на руку, смотрят, приговаривают.

-Дай погляжу...

-Ай! Не надо! Не тронь.

-А кто тебя, дуреху, в ежевику то тянул? Малины тебе не что мало?

-Февроша! Глянь-ка ты.

Поставила миску осторожно на мох, подошла. Взяла в руки влажную, в багряных и сиреневых от ягод разводах Марьину ладонь, подула, посмотрела. В безымянный палец – в самый кончик, где мягкая как у ребенка кожа, впилась заноза, шип ежевичный. Да не вскользь вошел, как обычно занозы входят, а воткнулся сверху вниз, прямо как стрела в грудь воину. Воткнулся, да и обломился, не оставив за что зацепить. Просто черная точка... а вокруг напухает, вздувается, пульсирует кровь...

-Так то больно?

-М-ммм... У-у.

Отрицательно замотала головой Марьюшка. Только крепче губку закусила, но молчит. Знает уже. И все молчат. Затаились. Февроша гладит легонько больное место, приговаривая тихо, не важно о чем - просто лепечет, чтобы их отвлечь, а себя настроить. Увидела. Подняла глаза к тому облаку, что недавно приметила - круглому, плотному, словно беленая скомканная рубашка брошена в синь воды. Пусть туда боль уйдет. Сейчас Марьюшке станет больно, зато потом...

-Ай!!!

Вот он – все так, как и видела. Лежит гадкая заноза на Феврошиной ладони тонким как волос, загнутым на конце гарпуном – шипом.

-Ты не трогай. Сейчас пройдет. Теперь купаться!

-А уже и прошло! Спасибо, подружка моя. Знатная у нас Февроша лекарка - как по колдовству прошло!

-Да. Уж не без этого.

На миг остановилась Марьюшка, застыла. Подивилась тишиной недавно звонкого голоса подруги, вынула излеченный пальчик изо рта.

-Что ты, Матреша?

-Ничего.

Вышли к озеру. Гладкая вода, неподвижная. И чистая необычно, даже без нежной тонкой ряски, без мутного ила и склизких водорослей. Светлый мелкий песок на дне, каждую песчинку видно, а на нем сквозь зелень воды старается, прядет кружева солнце. Собрались в кучу, и теснят друг друга упавшие с деревьев семена, да листья, да мелкие соринки. Но это в стороне, у правого берега, куда прибил их вчерашний ветер.

Скорее, бегом туда! Хочется взвизгнуть, подобрать нижнюю рубаху повыше, чтобы не мешала бегу и лететь, раскинув руки, будто в объятия любимому. Да нельзя. Да с ягодами то - как раскинешь? Как побежишь?

Рубахи на девушках из белого полотна, длинные, до ступней. По горловине, разрезу и низкам вышивка, у кого - полоса отделочной ткани. Поверх рубахи - поневы из пестряди, а при шаге расходятся в стороны клетчатые полы...

-Эгей, красавицы!

-Ку-уда это?! Куда? А ну...

-Уж не купаться ли?

От воды по дальней тропинке поднимаются парни. Мокрые волосы на лбах, рубахи прилипли к телу – так дольше жар не заберет, дольше прохлада продержится в коже.

-А что? Только тебе можно? А я вот тоже хочу!

Бойкая Аленка руку в бок и давай пререкаться. Да Матреша бойчее, но – молчит. Отвернулась даже, будто не видит что там и жених ее, старший брат Феврошин Матвей-бортник.

-Вот тебе раз – хочу! Ха-хаха!

-Тебе то что?

-Как – что? А ягоды то? Ягоды как же?

-А что ягоды? Ты за мои ягоды не беспокойся, сама управлюсь.

-А как я их заберу - пока ты купаться будешь?!

-Попробуй!

-Попробовать, Федь? А?

Молча помотал головой невысокий, широкоплечий, чуть сутулый парень. Только рукой махнул, и веселье как ветром сдуло. Кириллка побежал было к Марьюшке – попугать, а ей и дунуть хватило бы! Метнулась в сторону от него, чуть не упала.

-О-хохохо!!

-А ну домой, к мамке, кисель варить! Фью-ить!

Свистнул, захохотал и махнул за друзьями. Они идут живо, шаги большие, опасные, уже сейчас не видно станет за горкой парней. Только один - тот, что молчал, встал вдруг, обернулся, глядя вниз, не то на воду, не то еще куда. Но девушки уже этого не видят – вода! Наконец.

-И все женихи твои, говоришь? Так уж - и все?!

Аленка уже сбросила сарафан. Она всегда первая входит в воду, никакой не боится - она на крещение в речке святой купалась. И чувствует себя хозяйкой сейчас, когда у озера.

-А вот и нет, а вот и нет! Федька то не твой, не твой...

Матреша на нее не глядит. Еще там, на тропинке она не знала, как спрятать глаза, куда деть лицо, вымазанное липким соком. Он теперь высох - только знай от пчел и мух отбивайся, а тут как назло парни! И он. Такой... вроде, ни до чего ему. Однако это уж знакомо. На самом то деле все видит, все примечает. Только виду не показывает. И от этого под рдяной маской щеки краснеют у Матреши не хуже малины.

-Был бы мой, если бы...

-Что?

-Ничего.

И снова голос этот напугал бы непривычной тихостью ласковую Марьюшку. Да та не заметила - по пояс в воде, кончик косы уж мокрый. Аленка кричит лихо, с самой глубокой глубины:

-Если бы, да кабы!

-А ты что все молчишь?! Святой прикидываешься! Тебе уже восемнадцатый год, а ты...

Девушка замахнулась снятым платьем прогнать липучую муху, да с досады так сильно себе по ноге хлопнула, что слезы выступили в глазах.

-Ни себе не берешь, ни людям не даешь! – не удержавшись, вскрикнула.

-Что ты, что ты Матреша? Не надо. И какая тебе разница, если все и так – твои...

Одна у нее подружка Марьюшка – добрая душа, защищает. Да все зря. Матреша ее и не слышит.

-Видно и впрямь ты - колдунья!

И бросилась с разбегу плыть, шумно, неразборчиво, словно сердясь на воду...».

Глава 8. ПЕТЮНЯ

Когда Петюня пришел в себя, темно-фиолетовая московская ночь уже висела над парком. Кудрявые силуэты старых тополей наивной детской аппликацией из бархатной бумаги приклеились к глянцу неба... Ба-бах!!

Салют рассыпался над Петюней и змейками стал падать в черную воду пруда, выкопанного графскими крепостными... Ба-бах!! - еще залп... и еще... Петюня залюбовался. Это вам не тот дежурный салют, под который десять минут кричат «Ура!» на День Победы. И даже не тот, что устраивают подростки и пьяные пролетарии в своих спальных районах на Новый год. Это – чудо, старинное волшебство фейерверка! И гипсовые статуи в глубине парка белеют под разноцветными вспышками живой человеческой кожей. И видится Петюне, будто он отважный гардемарин - шпага на боку, в душе крепкая мужская дружба, а в голове важная государственная тайна...

-Пусти... Ай, пусти!

-Что ты, что ты... тихо...

-Ну, я говорю!

-...

Вдруг послышались, вплетаясь в мечту, глухие вскрики, тяжелое дыхание, враждебный шум борьбы. Что-то не то, неправильное происходило на другой стороне круглой затемненной поляны, от центра которой как лучи расходятся в пять сторон огражденные кустами гравиевые дорожки.

-Да пусти же, все... не могу больше... Ох!

-Стой еще... молчи...

Петюне показалось, что он разом протрезвел. Как вскоре понял – именно показалось. А пока что он, даже не заметив как, словно перелетев по воздуху, очутился на десять шагов впереди, у железной парковой скамейки.

Невысокий, особенно по сравнению с Петюней, мужчина в смокинге стоял к нему спиной, склонившись над кем-то мерцающим и белым, кто лежал на ней.

-Это. Пусти ее.

-Сейчас...

Мужчина небрежно отмахнулся. Тогда Петюня рванул маленького за плечо. И мгновенно рассвирепел, опять увидев перед собой азиатские, какие-то змеиные глаза венгра Стефана. Он не любил его, почему-то, всегда. Но сейчас он не любил его особенно. На скамейке растрепанная, растерзанная, не успев поправить задравшееся платье, застыла Света. Пашкина жена Света. Та самая - «пята».

-Иди-иди, мальчик, мы скоро... Иди, выпей!

Содержание информации и сам тон, которым эта информация подавалась, говорили о том, насколько сам венгр далек от состояния трезвости. Иначе, он бы конечно так не сказал. У него была хорошая карьера, отличные заработки и много-много красивых женщин вокруг. И он, конечно же, хотел жить.

-Ты чего? – искренне удивился Петюня.

-Ну, что ты лезешь, ребенок? Не твоя ведь жена! А вот женишься, имей в виду - жену надо трахать...

-Ты чего?!! – Петюня все еще не верил в происходящее.

-А то! Да ты не переживай так, твоему Пашеньке то все равно. Он трахается с депутатом сейчас, потом его трахнут рекламодатели, все они кончат, как смогут, и будут у нас и тиражи и премии...

-Ты чего??!! – взревел Петюня, забывший вдруг все остальные слова.

-Ну-ну, - маленький венгр успокаивающе похлопал его по плечу.

И это было зря. Петюня неуловимо и непоправимо озверел. Ухватив маленького за скользкие лацканы смокинга, он стал трясти его, ревя, как пятилетка в детском саду, у которого сломали любимую игрушку.

-Ты чего??!!!

Что означает этот вопрос, Петя не мог сформулировать от ярости, возмущения и обиды. Наверное, он хотел спросить что-нибудь типа: «Как ты, паршивая тварь, можешь предавать твоего друга и покровителя?!» или «Как ты, мелкий гаденыш, смеешь так со мною разговаривать?!» или, скорее: «Зачем, за что ты делаешь ему так больно??!». Но мог только реветь. И продолжать трясти неудобное, неподатливое тело.

-Ты чего?! Ты чего??!! Ты чего??!!!

-Да пошел ты, пьянь малолетняя!

-А-а-а-а-а-а-а!!!!! - завизжала Света, когда они уже катались по земле.

Петюне было очень больно, но он все тряс и тряс проклятого предателя, не видя, не чувствуя, как его голова бьется о траву, о гравий дорожки и об угол железной лавочки.

Когда Света замолчала, венгр со змеиными глазками уже не шевелился. А салют над Петюней рассыпался ярко-алыми искрами. Они упали ему прямо на лицо, и Петюня удивился – он предполагал раньше, что гильзы горячие, но никогда не думал, что они мокрые и липкие. Наверное, фейерверк нового поколения - решил Петюня перед там, как закрыть глаза.

Глава 9. ФРОСЯ

-Князева! Ох ты, мама моя дорогая!

Акцент у приезжих, несколько лет проживших в Москве, исчезает почти совсем. По крайней мере, до тех пор, пока они не встретятся с земляком. И, если бы они не встречались время от времени с земляками, вероятно, мог бы, ненавидимый ими же самими, сгинуть навсегда. Загвоздка в том, что они встречаются. Редко, но встречаются.

-Вот уж кого не ожидала!

Фрося так обрадовалась, услышав вульгарно хрипловатый голос с почти совсем незаметным уральским выговором, что даже сердце екнуло неожиданно. Екнуло и забилось сильно - как в детстве. Когда новогодней ночью раздавался в дверь звонок и Фросенька нарядная, поздно не ложащаяся спать - как взрослые, гадая в душе, кто это, кто? Гости? или Дед Мороз? бежала встречать. Так обрадовалась, что даже не обратила внимания на то, каким странно близким – нет, не знакомым, а именно почти родным показался ей этот голос.

...В большой, чистой, хорошо обставленной квартире Фросе жилось неуютно, одиноко и даже страшно. Всегда тишина. Почти всегда - никого. Нина и Дима – так тетя и дядя просили себя называть, вели довольно странный для семейных людей образ жизни. Вот, например, в воскресенье – день ее приезда, вместо совместного ужина Нина ушла из дома на ночь глядя, оставив Фросю в полной растерянности и тоске. Вернулась она, между прочим, далеко-далеко за полночь, между тремя и четырьмя! Фрося сквозь сон слышала звон ключей и шорох в коридоре. Дима, также ушедший в ночь, неизвестно приходил ли вообще. По крайней мере утром его дома не было. Только Нина сказала, вполне бодрячком заглянув к ней часов в девять:

-Ты здесь отдыхай пока, осваивайся. Вечером я сегодня поздно, а вот завтра, если все нормально, подумаем что с тобой делать. Обмозгуем твою будущую жизнь.

Была середина четверга – пятого Фросиного дня в Москве. И она уже четко осознала всю бессмысленность их с мамой затеи. Как можно научиться жизни, сидя в одиночестве в чужой квартире, боясь высунуть нос на улицу?! Да и зачем высовывать? Куда? Ясно уже - это не для нее. Это надо быть специальным человеком. Таким, как тетя Нина или... Воробьиха!

Как она могла забыть?! Мама же специально ходила к Воробьихиным родителям, чтобы узнать Инесскин московский телефон – на всякий случай. И вообще. Одна – хорошо, а вдвоем, может - и лучше?

Они никогда не были особенно близки с Инесской Воробьевой. Ни в детском саду, когда были у кого прыгалки, а у кого пупсики. Ни в школе, когда начались у кого мальчики, а у кого подготовка к экзаменам. Слишком разные люди, слишком разные интересы, да и темпераменты прямо противоположные... Но вот теперь, набрав записанный мамой аккуратно в блокноте Инесскин номер, Фрося удивилась и обрадовалась ей как родной. Все познается в сравнении - дома Инесска была просто приложением ко всему остальному – к ...к..к.. а здесь...

-Воробь... Инесса! Как ты?!

-Ха-ха-ха! Я – как? Да нормально я. Как все.

Воробьиха засмеялась громко и заливисто, как всегда, так, что и по телефону было ясно - у нее от смеха выступили слезы на глазах. Фрося не поняла, что такого смешного она спросила. Но, не важно, может, Воробьиха просто тоже обрадовалась, услышав землячку?

-Князева, да неужто ты – и в Москве?

-Да...

-Ну, молодец, е мое! Все претесь и претесь, и куда вас девать?! Москва то, чай, не резиновая!

-Ч... что?

-Что, испугалась?! Ха-ха! Не бойся – шутка. Молодец, что позвонила, в общем, ну-ка быстро ко мне... Хотя, нет, лучше не ко мне, давай на 1905-го в пабе!

-Давай, - с готовностью согласилась Фрося, - А где это?

Сердце екнуло снова, но уже по другому поводу. Деньги у нее, конечно, были. Но, судя по такси, что она взяла от вокзала – ненадолго. К тому же она слишком хорошо знала, как они достались, и совсем не знала, что значит «обмозгуем твою будущую жизнь». Сулит ли это скорое материальное спокойствие? И сулит ли это вообще что-нибудь?

-А ты где живешь?

-На Преображенке снимаю, две остановки от метро, – гордо сообщила Инесска.

-Тогда, может, я к тебе?

-Да ты что, обалдела, девушка?! Ты в Москву приехала зачем? По домам сидеть? Здесь на людях быть надо, иначе смысла нет. А дома я и без тебя как-нибудь посижу. Так что давай, не опаздывай. Дорогу то найдешь?

-Да.

Погода за окном стояла теплая, сухая. Фрося не собиралась долго думать о том, что надеть – выбор был небольшой. Изначально он был небольшой, а на поверку оказался еще меньше.

Постиранная туника с вышивкой пропала. Фрося повесила ее вчера, ведь точно помнит - на блестящий сушитель в ванной. Вообще, все здесь такое блестящее, яркое, чистое, словно специально для того, чтобы подчеркнуть еще свежее в памяти убожество их с мамой жизни дома. Не хочется об этом думать, потому что становится слишком понятно - все эти Золушкины страсти, все эти нервы, принесенные в жертву ради Москвы и богатой жизни, все это не для нее. Вряд ли Фросиных амбиций хватит на все это. А раз так, то лучше и не знать ничего. Не знать и не видеть, как оно бывает, причем – не в кино, а в реальности. Лучше - не знать. Но сердце бьется непривычными скачками, когда она смотрит на себя в тонированное, с мягкой подсветкой, зеркало.

Обычное овальное лицо. Обычные брови. Волосы у корней почти совсем темные, светлеют ближе к концам, и у самой талии вьется из косы совсем уже золотое колечко. Матовая кожа, мама говорит – это красиво. Может быть... Обычный нос – не вздернутый кокетливо, и без всяких там благородных горбинок. Бледно-розовые губы и маленькое коричневатое родимое пятнышко на левом виске. Взволнованные – что немудрено, но в общем совершенно обычные зелено-серые глаза.

В журналах много пишут о том, как грамотно скрывать недостатки и как подчеркивать достоинства... Только вот не пишут что делать, если нечего скрывать и нечего подчеркивать. Она давно, еще в отрочестве, перестала ломать над этим голову. Все равно никакого толку, так что...

Заплела свободно косу, знала уже - это шарм такой, типа «а ля рус». Типа - так и было задумано. Уж Фрося, так Фрося - чего там? Таким как она все равно, пыжься не пыжься, не одеться под продвинутую москвичку. Учеба в технологическом, спасибо хоть на этом, дала некоторое представление о вкусе. А что еще более ценно – о безвкусице. И если уж быть смешной, то смешной своей явной провинциальностью, чем натужной и безуспешной попыткой выглядеть столично.

Джинсы отпали сами собой за неимением туники. Так что будет... сарафан. Настоящий такой русский сарафан из зеленоватого, тяжелого льна, с глубоким квадратным вырезом, широкой, расшитой мелким бисером каймой по подолу. Вырез, кстати, лучше прикрыть газовым платочком, а то... как-то уж слишком вызывающе. Грудью природа не обидела, и темная ложбинка привлекает внимание более, чем нужно. Все те же мягкие мокасины. С собой - сумку, телефон, деньги... что еще? Вроде все. Ах, да! Бумажку с адресом этого паба.

Когда в прихожей она еще раз посмотрела в зеркало, вдруг четко вспомнился давешний сон... – такие краски и цвета, каких нет в настоящей жизни. Такие чувства и ощущения, каких не испытаешь в яви.

Но и наяву все было очень красиво. Очень!

Предосенняя Москва... она не знала, но чувствовала, что это почти Европа. Только - лучше. Улицы и витрины, подъезды банков и каких-то загадочных учреждений заставляли подозревать внутри себя те самые интерьеры, какими восхищается мама в сериалах про богатых, которые плачут и плачут - вот уж без малого двадцать лет. А все никак не наплачутся.

...Паб она нашла поразительно легко и быстро. Прямо от метро увидела фешенебельные витрины с подсветкой и вывеску двухэтажного стеклянного здания с элегантным крыльцом. Воробьиха, наверное, специально здесь назначила встречу – чтобы Фрося ненароком не заплутала. Но вот у входа она все-таки немного замешкалась.

Двое высоких охранников в черных рубашках и черных пиджаках посмотрели на нее вроде бы мельком, но по их взглядам было ясно, они знают о ней уже все – откуда приехала, когда и главное, знают зачем. От этого сделалось так неловко, что Фрося, прежде чем войти набрала Инесскин номер.

-Князева! Ну, ты где, е мое?!

-Я здесь... у входа...

-Так давай, во второй зал проходи, увидишь меня за столиком, я уже заказываю...

Инесска действительно уже уютно расположилась за столиком – за самым что ни на есть центральным. Фрося бы предпочла что-нибудь поукромнее, а так, кто входит - непременно первым делом утыкается взглядом именно в них. Да еще Фросю Инесска посадила лицом ко входу, будто нарочно.

Впрочем, одета Воробьиха была так, что не заметить ее было бы невозможно, даже если бы она сидела под столом – белая водолазка, алый виниловый жилет с рукавами крылышками и шнуровкой. Что из одежды было у этой женщины-вамп на попе Фрося не заметила, так как Воробьиха сидела. Оставалось только надеяться, что не какое-нибудь экстремальное супер-мини. Но нога кокетливо и вызывающе вытянутая из-под стола - официантке приходилось либо падать каждый раз, либо обходить ее, была туго обтянута лакированной тонкой кожей летних сапожек на тонкой шпильке.

Инесска немного располнела, слегка обрюзгла. Расширенные поры у носа тщательно замазаны тональным кремом цвета загара. И все же она была эффектной, так что Фрося порадовалась своему выбору одежды. Тягаться с Воробьихой совершенно точно - бессмысленно, уж лучше скромненько...

-Ну, Князева, ты не меняешься! Сколько лет, сколько, блин, зим, а ты все та же – девочка-припевочка, маменькина дочка!

Инесска пропела свое приветствие нарочито акая, якобы по-московски. Очевидно не понимая, что это именно и есть тот самый провинциальный акцент.

-А тебя – не узнать...

Фрося сказала то, что, как она догадывалась, нужно было сказать. И попала в точку.

-Еще бы! Поживи тут с мое, сама себя не узнаешь! Ну, давай, повествуй, что там у вас да как... хотя нет, подожди... Давай сначала закажем, ты что будешь?

-Да я дома поела, - соврала Фрося.

Вообще то тетя Нина избавилась напрочь от уральского гостеприимства, переняв, видимо, московскую манеру приема гостей: «Что найдешь – все твое». Фрося нашла сегодня только яблоки, вчерашние булочки и масло. Впрочем, ей этого вполне хватило, тем более, аппетита как-то не наблюдалось. Наверное - на нервах. Увидев количество людей в пабе, Фрося подумала, что если так здесь живут, то понятно, почему так едят дома - ни тебе шанежек, ни блинов, ни супа.

-Да при чем здесь еда, е мое?! Я сама на диете... Пить что будешь? Или ты за встречу не выпьешь, что ли?

Фрося растерянно уставилась в раскрытое меню. «Шабли» за три тысячи с хвостиком было самое дешевое, что ей удалось обнаружить.

-Я, э-ээ...

-Да куда ты глядишь то?

-А... куда надо?

-Это ж винная карта! Ты шо, с Урала?! Ха-ха-ха, дай сюда, чудо в перьях.

Покровительственные нотки в хрипловатом голосе раздражили бы Фросю раньше, но теперь от них стало даже уютно. И Фрося расслабилась, отдаваясь на волю бывалой Инесске.

-Может, пива? – неуверенно предложила она.

-Ой, нет, я лично пас. Пиво – дома, перед сном, вместо успокоительного. А сейчас нужно для бодрости чего-нибудь...

Воробьиха сосредоточенно углубилась в коктейльный лист. Фрося с любопытством оглядывалась по сторонам. Здесь, надо признать, было приятно, даже очень. Деревянные панели, медная фурнитура, бархат стульев и кожа диванов, мягкий свет. И взгляды – нет-нет, да и остановятся на ней, вроде бы рассеянные и вроде бы равнодушные, но цепкие. Какие же цепкие тут у людей взгляды!