Современная история Петра и Февронии

А вечер начинался подлинно волшебный. Прозрачно-розовые облака выдувались из теплых губ ветра пузырями клубничной жвачки. Звуки виолончелей и скрипок томили души присутствующих столь же сладко и неумолимо, как томили их тела предвечерние лучи дорвавшегося до жизни июньского солнца... Райский покой царил вокруг безраздельно. Но недолго.

-Петюнь, иди к нам!

-Действительно, Звездный Мальчик, ты нас совсем игнорируешь. Такой красавчик должен быть с красивыми женщинами!

-Да ты не смущайся, Петюнь. Налей-ка лучше девушкам вина.

Последняя фраза мягким алюминием Дашиного голоса царапнула воздух. Сама Даша вскинула высоко над головой руку с бокалом. Браслеты на истонченном запястье звякнули властно, даже повелительно. Непросто, совсем непросто было вообразить, что эта рука зависнет в воздухе, так и не дождавшись внимания. Петюня получил несколько мгновений чистого удовольствия, представляя себе это. Но, представляя, уже поднимался с травы, июньский сок которой щедро напитал белоснежные Петюнины брюки.

Он единственный из гостей был здесь одетым не в смокинг. И этот факт радовал Петюню наивно и эгоистично - как ребенка, которому разрешают забираться с ногами на диван и мусолить в руках кусок сыра, в то время как остальные чинно позвякивают столовыми приборами. Радовал не меньше, чем возможность извалять в зелени шикарный льняной костюм. Официант уже спешил к ним от стойки с напитками. Но Даша хотела не вина. Она хотела, чтобы Петюня приблизился к их столику.

На фоне густого, лоснящегося как синтетический ковер газона, вокруг ажурного столика расположились три нимфы. Они расположились настолько комфортно, насколько это вообще возможно, когда пластиковые стулья чувствуют себя на неровной земле почти так же шатко, как чувствуют себя на ней сами нимфы в вечерних платьях и шпильках от известных марок. Высота шпилек и известность марок была строго пропорциональна занимаемой должности.

-Ну-у-у, наконец - наше солнышко с нами.

-Солнышко, посвети нам чуть-чуть, мы без тебя завяли!

Петюня, высокий загорелый блондин, разлил по подставленным бокалам «Риоху» 1982 года лениво и просто - как пиво в пластик. И отвлекся снова.

-Н-да, забаловали мы его в конец...

-Его и забаловать не грех. Кого же баловать? Как ни крути - самый завидный жених в Москве!

-Завидный – Пашка, - беззлобно огрызнулся Петюня через плечо, подходя к группе оживленных нарядных мужчин.

-Пашка! Скажешь тоже... Что нам Пашка? – Верочка стрельнула умело накрашенными глазами по сторонам и понизила голос, - Пашка – отрезанный ломоть, кому он...

-Тсс...

-Вот ты – другое дело. Мальчик – одуванчик! К хорошей женщине попадешь, станешь человеком...

-И поторопись! А то приберет к рукам, неровен час, хохлушка какая ни будь...

-Вот – точно.

-Ох, не говори, тьфу-тьфу... Давайте лучше выпьем, дамочки.

-За нас!

Бокалы, соединившись на миг, звякнули подобающе тонко. И вино оказалось теплым и терпким, как положено. Но за солнечными улыбками на лицах нимф просквозил холодок тревоги.

Понятие «хохлушка» давно стало ночным кошмаром этих прекрасных, изысканных женщин. Затаенной, вытесненной в подсознание фрейдовской травмой. Они смутно, а порой и явно чуяли в уютном, ласковом словечке страшную угрозу той приятной, тщательно культивируемой искусственности, что сквозила у них во всем – буквально от корней волос до кончиков ногтей. Ибо несокрушимая, первобытная женственность жила в пахучих густых борщах, варениках с творогом и бюстах пятого размера, что характерно - без всяких операций.

...Юбилейный корпоратив журнала «Сергей» был в самом разгаре. Десять лет на рынке – это, как ни крути, победа. И победа праздновалась с подобающей помпой, по последней моде. На опен-эйре в усадьбе «Кусково» было все, что подобает случаю - и белые шатры, и длинный фуршетный стол и ВИП-зона. Нахальные журналюги и скандальная ведущая, ядовитая, как улыбающаяся гюрза. Струнный квинтет и придворный клоун – ну, вся королевская рать.

-Много не пей,

– бросил брат, когда проходил мимо, торопясь навстречу очередной запоздавшей «звезде».

-Не буду, - смиренно согласился Петюня.

Петюня был душка. Спокойный, сговорчивый, веселый по-детски, во многом тоже благодаря брату. Глобальная, какая-то даже вроде бы врожденная взрослость Павла давала Петюне право на бесконечное, счастливое детство.

Петюне как всегда на таких мероприятиях было немного скучно - поэтому он как всегда быстро напивался. Немного противно, немного неуютно. Он больше любил поорать с ребятами в спорт-баре, запивая огромной кружкой пива гармоничный по размерам кусок мяса. Однако, он всегда исправно посещал эти суетливые тусовки, и обязательно будет посещать впредь. Не такое уж обременительное времяпрепровождение. Только голова завтра будет трещать, да перед глазами надушенные тетки в макияжах помелькают с полночи, и пропадут. Ради брата Павла Петюня был готов и не на такое.

Пашка был ему не то что как отец, а больше. Стержень, на котором держится мир вообще и Петюня в частности. Пашка был идеален во всем, что ни возьми – начиная с образования и заканчивая маникюром. Тем горше было Петюне от того, что и у этого Ахилла, как у любого другого, имелась своя пята. Несчастлив был Пашка с женой.

Никто этого не знал. Никто как бы не видел. И уж точно не говорил. Но Петюня, признательный, неглупый, любящий, смутно чувствовал многое. Хотя, Павел сам часто говорил: «От жены требуется быть в меру презентабельной, совсем чуть-чуть дурой и уметь какое-то время обходиться без меня – не более...». Он всего добивался, чего желал. Добился и этого, причем - в точности. Но от того, что брат когда-то этого хотел, Петюня не меньше, а только больше расстраивался, видя, как неприметно для всех сникают Пашкины плечи под смоляным смокингом, как напрягаются ухоженные загорелые пальцы на запотевшем бокале. От которого тот отхлебнул за вечер максимум пару раз. Хозяин праздника должен быть «в себе».

Петюня уже как сквозь вату в ушах слышал голоса зовущих его женщин - сотрудниц журнала. Они, вообще, были неплохие девки – милая, немного нелепая и позитивная Маринка, упертая карьеристка Даша, куколка-Верочка... Но, несмотря на невидимую вату в ушах, звонкие голоса их слишком резко и противно вонзались в мозг. Как нож в тот самый торт до неба, что раскромсал только что Павел Глебов под вспышками фотокамер.

-Ну-уу, а-аааа теперь настал торжественный моме-ент!!! Мы вручаем премию нашего журнала самому гламурному мужчине этого года! – пророкотал в микрофон вальяжный, как Воланд в молодости, ведущий.

На открытый подиум потянулись фешн-фигуры. И ходячие манекены в брильянтах, выданных напрокат одной известной маркой, принялись вручать ценные призы, истово молясь про себя, чтобы дополнением к призу оказались они сами.

«Нет, но как все продумано!», - в который раз Петюня невольно восхитился братом. Как всегда по высшему разряду, лучше и придумать было нельзя...

Теплый вечер, старинный дворец на заднике сцены - розовые стены и белые колонны и львы у роскошного въезда... И ангел с крестом в поднятых руках то ли взлетает, то ли миг назад опустился на купол семейной церквушки графа Воронцова... А вот, въезжали когда-то сюда кареты и выходили из них милые барышни в кисейных платьях, обмахиваясь пышными веерами... И мужчины, молодые как Петюня, но уже решающие важные государственные вопросы, бряцали шпагами о бедра, обтянутые лосинами...

-Петюньчик, как делишечки?

Голос звучал снова вроде бы издалека. Но в середине головы – в самом центре, снова сильно завибрировала невидимая мембрана. Будто включилась сигнализация у машины.

-А я смотрю – один-одинешенек. Все тебя бросили, да, пупсик?

Верочка, офис-менеджер, подошла сзади, неслышно. Прильнув шелковым животом к спинке Петюниного стула, она взъерошила ему пепельные кудри и капризным голоском пожаловалась:

-Совсем блондином ты летом становишься... Мне такого оттенка ни в каком салоне не добиться.

Такого он вынести не мог.

Была бы это Даша – директор по рекламе, он бы с ней поприпирался немного. И повеселился бы, увидев злой блеск в светло-карих цыганских глазах. Не могла Даша удерживать свою агрессию долго под контролем. «Тестостерона много!» - так Пашка говорил, - «Как у всех карьеристок». Нормальная женщина, по мнению Павла, не может быть в бизнесе успешной. «Если женщина успешна – у нее гормональные нарушения.» Была бы это беззаботная, позитивная Маринка - аналитик, в тридцать семь лет чудом сохранившая детскую радость простым вещам, таким как французский сыр и испанское вино, он бы с ней, конечно, похохотал. Но Верочка... нет, этого он вынести не мог. Ее слишком остро заточенный маникюр царапал ему кожу головы. И такой у нее сладкий парфюм, как всегда! Будто на карамельной фабрике вся патока выкипела из котлов, и теперь на жаре растеклась по горячей Верочкиной коже. Он буквально почувствовал, что прилипает, когда она обняла его голой рукой за шею, попытавшись усесться к Петюне на колени.

-Я... щас...

Это было довольно грубо для Петюни – то, как он соскочил. В буквальном и в переносном смысле – сорвался с крючка у Верочки и со стула, чуть не уронив при этом хрупкое создание. И правильно сделал. Встав, он понял, что правильно. Стоящий на ногах Петюня был гораздо пьянее, чем ему самому казалось, пока он сидел. В глазах банально потемнело, не менее пошло зашумело в ушах и, что самое тривиальное, мартини поднялось из желудка чересчур уж резво. Так, что сам Петюня еще резвее бросился в кусты, за гипсовую скульптуру голой женщины с отколотым носом и со змеей вокруг ноги.

«Почему со змеей? Богиня медицины, что ли, какая?» – зачем-то озаботился Петюня, вытаскивая, словно из корзины для бумаг, из памяти мятые обрывки греческой мифологии, - «Так это вроде был мужик... Эску... Эспу... а, чччерт...»

Глава 6. ФРОСЯ

-Здравствуйте, тетя Нина...

-Алло? Да, Фрося! Ну, и где ты?! Еще на вокзале... Да зачем встречать? Там такси есть и носильщики, бери тачку. Адрес ведь знаешь? Вот и скажи адрес. Самостоятельной учись быть, ты же в Москве, взрослая девочка то...

Нина, разглядывая в зеркале свой новый пеньюар, задумчиво положила мобильный на тумбочку в коридоре. Ярко-алые маки на молочном фоне, на этикетке надпись – 100 % шелк, и цена соответствующая. Врут, конечно, про шелк. Полиэстер хорошего качества по цене шелка. Сейчас разве есть что-нибудь натуральное?

-Ни-че-го! – твердо ответила она сама себе.

Вздохнув, Нина перекинула на одно плечо ухоженный каскад темных, отливающих коньяком, волос, гордо расправила плечики, иронически изогнула шелковистую бровь и так вошла в комнату к Диме.

- Мог бы и не пить вчера так. Знал же, что сегодня человека встречать.

-Ну, вот ты бы и не пила. Твоя ведь, кажется, племянница...

-Ну да, да, знаем, - Нина, с досадой сморщившись, перебила, - Тебе надо - ты и делай, слышали уже... Да я все сама могу, если хочешь знать! Даже сама себя трахнуть могу при желании. Только непонятно – зачем тогда ты?

Нину Владимировну Князеву труднее, чем любую другую женщину можно было назвать тетей. Особенно в том значении, которое это слово приобрело в щедром на иронию русском языке. Когда тетя – в смысле тетка. Или даже тетька. Впрочем, в родственном смысле Нина Владимировна на тетю тоже никак не тянула. То есть на женщину, у которой есть как минимум племянники, не говоря уже о прочих других родственниках. Потому как племянники предполагают наличие братьев или сестер, а также их мужей и жен вместе с их родителями и детьми, и так далее и тому подобное, короче, какой ни какой, но – семьи. Нина Князева казалась существом, отдельным от таких понятий.

В свои тридцать пять она выглядела на двадцать восемь – в будние дни, на двадцать пять – в выходные и на девятнадцать с половиной после отпуска. Возможно, поздно ночью, перед сном, наедине с собой – например, в ванной перед зеркалом, Нина Владимировна и выглядела на свой возраст. Но, поскольку этого никто никогда не видел, то, следовательно, этого и не существовало, ведь, как известно, существует лишь та действительность, которую отражает чья-то психика. Поскольку в отпуск Нина Владимировна ездила минимум три раза в год, входные проводила с пользой и удовольствием, и никого не пускала в ванную, готовясь ко сну, то никто не мог дать ей больше двадцати восьми даже в самый плохой день.

Лет вот уже двенадцать, как Нина Князева жила в Москве. Приехав из Североуральска примерно в том же возрасте, что и Фрося, она удачно устроилась на работу, удачно вышла замуж, а недавно удачно переехала в хорошую новостройку площадью сто пятнадцать квадратных метров вместе с мужем, Гончаровым Дмитрием Борисовичем, доцентом кафедры теории литературы Московского Литинститута.

-Дим.

-Мм.

-Ди-им.

-Мм-м.

-Дима!

-Ну что?

Нина Владимировна отбросила пульт, встала с дивана и раздраженно приблизилась к мужу. Муж не оторвал взгляда от монитора компьютера, где бегали по зеленому полю, стреляли, падали и снова вставали и начинали стрелять маленькие уродливые человечки. Он не повернул головы, не оторвал пальцев от клавиатуры. Но среагировал все же по-своему на приближение Нины Владимировны - немного поднялись плечи, немного придвинулась к креслу вытянутая нога.

-К нам, между прочим, скоро молодая девушка в дом придет.

-Да-да, я знаю, Нинок, ты говорила.

Нина Владимировна сделала медленный глубокий вдох. Также медленно выдохнула, прикрыв глаза, чтобы не видеть живучих уродливых человечков.

-И что?

-Что – и что? – не понял Дмитрий Борисович, - Пусть приходит, я не против. Мы ведь уже все обсудили, да, Ниночек?

-Все. Кроме твоих штанов.

Дмитрий Борисович промолчал. Во-первых, опыт подсказывал ему, что иногда это прокатывает. А во-вторых на мониторе возникла крайне напряженная ситуация в разборках уродливых человечков, требующая максимального внимания и напряжения кисти на «мышке».

-Может, ты все-таки их снимешь? – с расстановкой предложила Нина.

-Мо-ожет бы-ыть...

Дмитрий Борисович впервые оторвал взгляд от экрана и даже протянул левую, свободную от «мышки» руку, чтобы погладить Нину Владимировну по коленке. Коленка раздраженно дернулась под его ладонью, ее хозяйка отскочила на шаг назад.

-Дим, в конце концов!

-Ну, чего? Чего ты опять?

Он выключил монитор, откинулся в кресле, закинув руки за голову, устало потянулся. Доиграть все равно не получится.

-Надень приличное что-нибудь, наконец. Не ради меня, так хоть ради постороннего человека, может, будешь дома выглядеть попривлекательнее...

-Попривлекательнее? А ты меня не станешь ревновать? А? К молодой то девушке, если я буду выглядеть попривлекательнее?

С этими словами Дмитрий Борисович поднялся с кресла и, подойдя к жене, обнял ее за ухоженную шейку. Нина Владимировна нагнула голову, уткнулась гладким лбом в мужнино плечо, пахнущее одеколоном и хлебом. И лишь тогда, уверенная, что он не видит ее лица, позволила себе презрительно и устало закатить глаза.

-Стану. Стану. Конечно, стану... Но – все-таки?

-Так и быть, зайчик. Пойду, переоденусь, - примирительно сказал Дмитрий Борисович, и крикнул уже из спальни, - Кстати, в котором часу она прибывает? Золушка то наша?

Не прошло и часа после этого разговора, когда позвонили в дверь. Нина Владимировна, поправив у зеркала челку, пошла открывать. Над дверью тревожно и любознательно звякнули китайские колокольчики.

-Здравствуйте... тетя Нина.

На пороге квартиры, в дымчатом сумраке просторного, общего с соседями холла, устало улыбалась высокая, странно одетая девушка.

-Ну, привет, привет. Проходи, не смущайся, будешь смущаться – делать тебе тут нечего. Да ставь сюда свои сумки... Что – и это все?! Прелесть какая!

Было не совсем понятно, к чему относится последнее восклицание хозяйки квартиры – к количеству вещей, которые гостья с облегчением уронила подле себя или же к бисерной вышивке, что украшала на высокой груди странный балахон Фроси.

Впрочем, это было не важно. Главное – в первые секунды встречи между двумя женщинами не возникло стойкого инстинктивного отвращения. А этого Нина Владимировна все же немного побаивалась, думая о своем согласии приютить племянницу. Кто ее знает, что там за Фрося? Оказалось – ничего страшного, нормальная девица. Прибабахнутая слегка, ну, так это ничего, это с дороги. К тому же Нина еще не забыла, да и не забывается такое - что представляла собою она сама, впервые очутившись в столице.

-Иди-ка сюда, сразу комнату покажу, - распорядилась она, ободряюще подталкивая племянницу ладошкой в спину.

-Тетя Нина, тут вот подарки... от мамы...

-Гы-гы... – послышалось откуда-то.

Фрося, вдруг вывернувшись из под душистой, благоухающей чем-то аппетитным – не то кокосом, не то ирисками, ладони, кинулась обратно к сумкам. В минуту, спеша и нервничая, распотрошила обе и вложила оторопевшей Нине Владимировне в руки три тяжелых, завернутых в газеты свертка.

-Тут орехи кедровые, свежие... и варенье. Из крыжовника, мама варила.

Нина молча разглядывала помятые страницы бесплатной рекламной прессы.

-Подарки, - еще раз объяснила Фрося, - От мамы.

-А кому подарки? А какие?

Открылась дверь спальни и в лучах закатного солнца, пролившихся на пол прихожей, возник Дмитрий Борисович в черных полотняных брюках и чистой футболке.

-Добрый день, - официально поздоровался Дмитрий Борисович, - Добрый день, - повторил он, хотя был уже явный вечер.

Он обстоятельно и с чувством пожал Фросе потную руку и застенчиво объявил:

- Здравствуйте. А я Дима.

-Здравствуйте. А я Фрося, - сказала Фрося.

-Так... какие подарки?

-На, дите, рассматривай, - сказала Нина Владимировна, взваливая свертки на Диму.

Пока Дима шуршал на кухне газетами, Нина Владимировна, внимательно разглядывая Фросю, подошла к ней почти вплотную. Невольно запрокинув голову, потому как доходила Фросе лишь до плеча, она попросила:

-Деточка. Гм... Зови меня Нина. Просто Нина. Если не возражаешь.

-Нет, что вы тетя... то есть... Нина...

- Да, мы эту комнату под детскую планировали, но пока... Она еще не обжитая, недавно только переехали... В общем, живи сколько нужно.

Из кухни послышался неожиданный смех. А потом из нее вышел Дима, что-то держа на ладони и все еще смеясь.

-Нин, подарочек – что надо! В самый раз! Для тебя!

Нина, мельком с любопытством взглянула в его раскрытую ладонь. Также мельком, но уже со злостью – на него. И молча скрылась за дверью ванной. Дима продолжал веселиться, поигрывая орешками в руке.

-Что... что такое? – растерялась Фрося, - Плохие орехи?

-Орехи хорошие... деточка. Просто у тети Нины зубы слишком дорогие. Ей доктор даже жвачку запретил, не то что...

-Можно подумать, у тебя дешевые! – выкрикнула из ванной Нина, - Чья бы корова... И вообще, все, отбой, мне некогда, и так опаздываю опять.

В ванной зашумела вода. Дима, вздохнув, задумчиво высыпал орехи обратно в мешок и замер, спрятав руки в карманы брюк.

-А... вы что, вы... уходите? – пролепетала Фрося, - А как же...

Матовая керамическая плитка цвета слоновой кости на полу просторной кухни наливалась розовым, как Фросины щеки. Неоново-алый закат дрожал над крышами нового микрорайона. Было около девяти часов вечера.

-Я – нет, - ответил Дима, - Это у нас тетя Нина на дискотеку двигает.

-Ку... куда? - не поверила Фрося.

-Тетя Нина! Объясните девушке, куда вы двигаете! А, тетя Нина! Ведь на дискотеку, я вас правильно понял?

Дверь ванной распахнулась, из нее выглянула Нина. Голая по пояс, с маленькой мокрой грудью и полотенцем на голове.

-Нет, блин. Буду с тобой весь субботний вечер в стрелялки играть. Мне ведь заняться то больше нечем!

И дверь снова закрылась. Дима, словно извиняясь, пожал худыми сутулыми плечами. Совершенно обескураженная, Фрося стала поднимать с пола раскуроченные сумки.

-Помочь? – спросил Дима.

-Нет-нет, спасибо. Я сама.

-Я так и думал. Ну, ладно, ты располагайся, а я пока...

Дима хитро подмигнул, но Фросе на миг почудилось, что лицо его дернул жестокий нервный тик.

- Пойду-ка... в стрелялки поиграю.

Комната была небольшая – относительно всей остальной новой тетиной квартиры. Но огромная по Фросиным, явно устаревшим понятиям. Вероятно поэтому она совсем не показалась ей уютной.

Темно-розовые стены, шикарный бордовый диван, угловой компьютерный столик, зеркальный шкаф-купе. Скорее, это было похоже на интерьер для очередного сериала про офис, которые смотрела дома мама. А впрочем, комната действительно была, что называется, необитаемой, так что со временем, когда здесь появится ребенок...

Зато Фросе понравился каскад новеньких разноцветных крыш за окном с модными шторами из органзы. Все дома были с мансардами – как на открытках про Париж. А окна в домах быстро становились фиолетовыми. Фрося устало вздохнула. Почти без сил от дороги и вокзальных волнений – они с мамой как-то не предполагали, что ее никто не встретит, а еще больше от этого приема, довольно необычного, она медленно опустилась на бордовый диван... и тут же вскочила.

-Вот тебе белье, полотенца, халат... Да не красней ты, расслабься, все нормально, мы же родственники!

Вошедшая в комнату Нина была ослепительна. Фрося и покраснела частично из-за этого. Тетя была просто девочка – почти без макияжа и свежая, миниатюрная, изящная. В черных обтягивающих джинсах и черной, с серебряным принтом на груди узкой футболке. Даже на высоких шпильках Нина смотрелась Дюймовочкой. Фрося невольно ссутулилась, окинув мысленным взором свой рост и показавшуюся теперь совсем уж нелепой самодельную этническую тунику.

-Там в холодильнике – креветочный салат, мы тебя раньше ждали, да не дождались. Но тебе оставили. И вообще, что найдешь – все твое. Правда, много не найдешь, ну, неважно, с голоду не помрете.

-Те.. то есть, Нина, а вы скоро?

-Вряд ли, - ...

-А как же...

Фрося скосила глаза растерянно на проем дверной где Дима азартно кликал по клавишам компьютера...

-О, да ты его не бойся. Он – домашний. В смысле – ручной. Не укусит.

-Спасибо... А что мне де...

-Все! Пока!

– весело крикнула Нина в сторону гостиной и на секунду замерла, ожидая ответа. Дима не оторвал взгляд от экрана, не повернул головы, не поменял позы, только левая свободная от мышки рука потянулась ко рту и Дима принялся жадно грызть заусенец.

-Угу, - кивнул он одному из уродцев на мониторе.

-Приду рано. Вы будете еще спать, - уже совсем другим голосом сказала Нина.

Входная дверь открылась и захлопнулась. Колокольчики над ней тревожно зазвенели.

Через несколько часов Фрося, вымывшаяся в полукруглой изумрудно-зеленой ванне, в одиночестве и тишине наевшаяся креветочного салату в просторной хромированно-галогеновой кухне, лежала на диване в необжитой комфортабельной детской. Окна были закрыты, в углу над ними грустно шумел кондиционер. Не слышно было ни гитар, ни алкашей, ни соловьев... Вообще ничего не было слышно. Квартира была пуста.

Дима, примерно через час после Нининого ухода, встал от компьютера, кому-то позвонил, и ушел, ничего не сказав Фросе. Наверное, он просто забыл о ее присутствии.

Глава 7. Февроша. Юность.

«...Солнце печет... нет, уж скорее – допекает, как строгая мать. Гонит пчел работать, а людей, растомленных тяжелой ленью, прятаться в тень. Под горячим настойчивым взглядом послушные словно почтительные дети травы поторапливаются набирать зеленый сок, а ягоды – красный. Отчего все так? Вот если бы трава была алой как земляника! Малиновой, рдяной... а плоды и ягоды – густо-зелеными... Б-р-ррр... Нет. Раз Бог так сотворил, значит, так и надо.

-Февроша! Опять мечтаешь?

-На небе женихов нет, их в других местах сыскивают...

Она вздохнула, нехотя отрывая взгляд от облака. Задумчиво слизала багряный сок с липких пальцев.