Канченджанга или Дом на хуторе

10

… — Ну что же, по крайней мере операцию по вскрытию замка вы провели профессионально и аккуратно, не сломали. За что вам полагается бонус в виде гарантированной ночевки. Но для начала будем знакомиться, — громко провозгласил Он, войдя в гостиную, оглядевшись и водрузив пакеты со снедью на стол для последующего разбора. Человек на диванчике слегка встрепенулся от голоса, поднялся и сел, растерянно озираясь — точно как воришка, пойманный с поличным.

— А, ну да, здравствуйте, и извините за вторжение. Стало быть, вы хозяин и есть, — пробормотал он. — Ну и славно, а то все-таки тревожно как-то незваным гостем быть. А замок… да, повозиться пришлось, давно не пробовал. Но я бы посложнее поставил, мало ли кто еще…

— За совет — благодарю. Заодно и за испытание нашей недоступности! — усмехнулся Он, расслабляясь и понимая, что возможной агрессии его гость видимо лишен.

— Так раз уж на то пошло, — осмелел гость, — я бы советовал в этих условиях вообще не закрывать, когда наезжаете временами. Места отдаленные, малолюдные. Ежели и лихой человек забредет, его лучше избавить от нужды ломать что-то для доступа к очагу и уюту. Сибирский вековой опыт, знаете, велит одиночный кров всегда держать открытым, да еще и припасами снабжать на случай заблудшего бродяги. Иначе для чего и дом тут, среди пустошей?

— Ладно вам, приглашение к дискуссии считайте принятым, хотя представиться бы не помешало. — отозвался Он, разбирая пакеты. — Ну и как вы сюда попали — пешим что ли? Да и зачем, наконец?

— А я так думаю, вам больше есть чего порассказать, если целый дворец тут сотворили! — оживился гость. — Я-то, почитай, никто, нищий бродяга. Бомжевать в городе противно стало, с алкашней тамошней, вот сюда в эти пустоши забрался, и не жалею. Брошенных домов да стариков по деревням хватает, только руки приложить, и перезимовать можно. Летом природа, лес да море кормят, если к ним с умом и бережно подойти. И собеседники толковые попадаются, даже среди браконьеров. О жизни думают, о природе, как и я… Ладно, если ты не в обиде за вторжение мое, давай уже на «ты». И свою печаль разъясни, отчего бежал, от кого? Или если наоборот — зачем? По Сибири веками многие прячутся — от немилости державной, от суда неправедного или тупой жестокости. Но ты-то, гляжу, из культурных, книги вон, и руки на месте.

— Это разговор долгий, а я к ним не шибко склонен, — сказал Он. — Думаю, побуждения у нас в чем-то сходные, хотя в городе у меня и дом, и семья, и дел хватает. Вопросы в другом. Ты ведь тоже не вдруг бомжом стал, место в жизни потерял? Дрался за него, трудился, цеплялся, накапливал, любил, дарил и терял — и устал от этого колеса. Ты в нем крутился, а оно тебя переехало и выкинуло на мусорку, как недоеденный беляш. Ты стал отбросом среди отбросов, и ими же вынужден питаться, чтобы жить непонятно зачем. Вот этот правильный вопрос — Зачем? — нас с тобой и равняет. У меня теперь два дома, там и тут, а у других в городе и того больше, по несколько квартир. Типа мода такая — копят вместо денег. Кто-то вроде тебя их снимает за плату, зарабатывая в беготне по городу или по интернету, только это — иллюзия жизни.

— Ну уж нет, место я не потерял, я его нашел! И про иллюзию поспорю: по тебе не скажешь, машина вон, два дома, семья, вроде никаких иллюзий — пытался возразить гость. — Все настоящее. И деньги видать есть. А что же…

— А то, что это ловушка! — перебил Он. — В домах и машинах живут наши тела — едят, спят, любят по привычке. А разум, наш властелин — весь в телефоне да компьютере, в электронном мире. Но он появляется только после зарядки от электросети. Нет его в лесах, в горах и лугах! Нет розетки — и нет твоего виртуального мира, как его принято звать. А ты знаешь, что значит по-английски виртуальный? Это значит — настоящий, правильный. То есть, англоязычные создатели компьютеров и теперь уже искусственного интеллекта, не знаю, по злому умыслу или по недосмотру, нарекли этот электронный мир настоящим. Как бы в насмешку или противовес тому, что мы видим и творим вокруг себя на земле. И этому псевдо-настоящему, виртуальному миру подчинили всю жизнь, свою и нашу. Она теперь и состоит лишь в накоплении комфорта, обеспеченного электричеством, и в добывании топлива, чтобы электричества было все больше. Чтобы нажать кнопку и запустить игру, где убивают легко и бездумно, отключив разум и совесть. А настоящая, подлинно виртуальная жизнь, где люди трудятся, созидают и любят, добывают еду и защищают близких — она ушла в тень, неинтересна стала!

— Занятно, я раньше так не думал, — вставил гость озадаченно. — Ну, у тебя этих проблем тут нет, линия подведена, вроде не на что жаловаться. Только вот телефон не ловит — неудобно…

— Да связь не вопрос, антенну на спутник поставлю, все будет, — заметил Он, чуть смутившись своей неожиданной тирады, но и сдаваясь соблазну завершить ее. — Только дело не в том. Ты прав, мы так глубоко запутались, завязли в этом виртуальном, что оно и впрямь стало почти настоящим. А ведь настоящее — это ты, бродяга, и природа, которую ты выбрал, отказавшись от уюта, сотворенного своими руками, а не кнопкой на панели. Сознайся: он же у тебя был, наверняка был, твой рукотворный дом, семья?

Человек замолк, смялся душой и телом, наблюдая, как Он деловито проверяет краны в туалете, звякает посудой в кухонной нише. Гость подошел к печке, молча подправил полусгоревшие чурки, добавил новых, долго глядел на пламя, мерцающее в тяговых щелях, прислушивался к тихому гулу в железных недрах.

— Э, чего у каждого из нас было, чего не было — зачем другим знать? — сказал наконец неохотно. — Да и я первый тебя спросил, а ты вот на меня все развернул… Нет, не похожи мы с тобой. Ты учился хранить и строить, а я — терять и дарить. Только в чем больше смысла, мы оба не знаем. Я тебе одно скажу: терять — легче, потери делают нас свободными. Но ты, думаю, ищешь не столько свободы от города, сколько удовольствия в твоих трудах. Это я уважаю, и сам вроде проходил. Только не увяз в этом, а еще честнее — обстоятельства не дали. Но я не горевал, просто решил, что не мой это путь. Вот тебе и разница. Мои радости теперь коротки, как восходы и закаты: пережил ночь в тепле да укрытии, утолил голод или жажду общения — значит, тот день был не зря. Помог слабому или одинокому существу выжить, да день скоротать — выходит, есть во мне чуток смысла. Много никому не надо — себя сберечь и ничему не навредить, что дано природой… У тебя — другое, ну да ладно, прости уж за эти банальности. Давно собеседников не имел!

11

… Ночь вышла долгая, как и положено по осени, полная шорохов: мыши, чуя тепло, рвались внутрь, искали лазейки в конструкции пола, пытались грызть то, что зубам не поддается. Печку Он распорядился далее не кормить, включив электричество и грелки: — Пока холодов нет, ни к чему дрова жечь. Если что, вот плед накинешь. Поутру я уеду, так что добра тебе! — И ушел к себе наверх.

Наутро гость поднялся рано, еще по первому дыханию зари, осветившему гостиную. Вскипятил чайник, заправился горячим, стараясь не шуметь и не шуршать пакетами. Даже света не включал — огляделся напоследок и вышел обуваться на крыльцо. Накинул рюкзак и зашагал в напирающее утро, более не оборачиваясь. До первого поворота дороги, однако, дойти не успел.

— С добрым утром! — окликнул Он, выходя на крыльцо и глядя гостю вослед с улыбкой. — Вообще неплохо бы попрощаться да спасибо сказать. Или ночь вместе — еще не повод для знакомства?

Человек запнулся, но так, словно и ждал этого окрика. Помедлил секунду, развернулся вспять. Подошел, скинул рюкзак.

— Так с добрым, конечно. Поклон да мир дому твоему, отшельник!.. Знаешь, из далекой моей былой жизни мало что яркого помнится, а вот одна забавная штука сидит в башке. — Присел на ступеньку, не выказывая намерений снова идти в дом — Не упомню уж, что за контора была, и чего мне там было надо при коротком визите. И разговор по делам был вроде обычный, ничего в памяти не осталось. А вот табличка над головой столоначальника так и впаялась в мозг, ночами порой снится! Точно божий наказ на всю твою жизнь. Простой такой листок в обычной рамке, даже без стекла. Но все аккуратно написано, крупным шрифтом, чтоб от порога было видно любому, кто вошел: «Проси мало, говори тихо, уходи быстро!» Так что вот, стараюсь следовать по жизни, извини уж, если что. Показалось — мудро.

— Это достойно уважения, — усмехнулся Он. — Интересен не тот, кто к тебе липнет и вяжется, а тот, кто уходит молча. Потому тебя и окликнул: хотя бы завтрак вместе стоит уважить! А там и подвез бы тебя, куда нужно. Только от мышей химию раскидаю, глядишь прорвутся в дом, порушат все. Не любят они нас, пришельцев, в своем мире.

— Ладно, завтрак так завтрак, — согласился человек, заново снимая ботинки. — А с мышами ты верно заметил, мы для них точно незваные гости. Дело твое, а я потому и не пытаюсь им перечить в своей хибаре. Где устроят себе логово, там и ладно, сухарики подкидываю, чтоб не шастали кругом. Главное, чтоб на лежанку не лезли, но это я уж обеспечу. Ты решил свой комфорт тут устроить, так готовься к войне и обороне. Только все одно проиграешь.

— Да пока вот держусь, — улыбался Он безобидно, заваривая дежурную кашу на двоих. — И для меня это не война вовсе, то же творчество, как и сам Дом. Всякое противостояние стимулирует поиск, выдумку, побуждает на хитрость. Город лишает нас этого, раздвигает границы защиты, обрекает на жизнь в искусственном мире, отрезая от виртуального — настоящего. Мне это неинтересно стало — я здесь приближаю границы к себе, а вместо защиты от окружения ищу компромисс, гармонию. Так что и твой опыт мне любопытен — поедем, посмотрим, где ночуешь. Глядишь, и мне что-то сгодится.

— А где придется ночую, то там, то сям. Насчет сгодится ли, это вряд ли, — человек отпробовал предложенную хозяином кашу, видимо удовлетворился и заметил: — Опыт бомжа — минимум потребностей при минимальных возможностях. Никто не знает, почему страус не летает: то ли потому, что разжирел на еде, доступной наземному бегуну, и крылья не удержат, то ли наоборот, такие крылья даны ошибкой природы, вынужден кушать, что найдет на бегу. Так и я: на что набрел, блуждая, тому и рад. Тут, в пустой деревне моя заброшка на эту зиму. Но тебе такой опыт не сгодится: твоя радость на самом себе и замкнута: что сотворил умом и руками, тому и рад…

— Давай я сперва гляну, что и как сотворил ты, в своем мире и в логове. — завелся Он: уж больно чудны́м оказался незваный гость, сломавший вдруг уютное одиночество. Вроде такой близкий, понятный, а все же — совсем другой.

— Да легко, поехали, рядом же. Одно повторю, коль интересно из моего: твой дом здесь, на просторе, в запорах не нуждается — сними замок. Совсем. Отдай, открой природе и тем, кто в нее ушел, как я. Ты же, когда задумал это — Дом! — решал сперва совсем другие задачи. Юридические, потом бытовые, технические. А о душе, той, что станет обитать тут в одиночестве, ты не думал. Твоя душа оставалась в накопленном, городском опыте, в семье и заботах. По мне, в тебе завелся второй Ты, другой, и тебе стало удобно менять свою маску временами. О, я знаю, маска — великая сила, когда она вгрызается в твою плоть и мозг. Я это просек еще до того, как увидел знаменитое кино с этим диковинным кривлякой Джимом Кэрри — даже имя запомнил!

Человек, опередив хозяина в поедании каши и выпивании дежурного кофе, деловито сполоснул посуду в мойке, присел на табуретке у входа, изъявляя готовность уйти. — Но уж если ты принял мое вторжение с миром, и даже интерес проявил — заглянем в мою берлогу вместе, я гостям всяко рад. Глядишь, и твой опытный совет сгодится на грядущую зиму, она для бомжа — всегда испытание.

12

Сначала Я подумал, что Он меня предал, променял наше с Ним одиночество — молчаливое, вдумчивое, уютное и привычное, на общение с этим странным взломщиком. Хотя, если честно, многое из того, что этот человек говорил и делал, пока был у нас, выглядело разумно и даже деликатно, и совсем не вредило ни Мне, ни Ему. И все же вломиться в чужой дом без спросу — это было трудно принять. А вот Он — принял, и тем вызвал у Меня новое уважение, заставил многое передумать, заново оценить нашу реальность и стоящий за ней смысл. Нет, не предательство это было, догадался Я. Это был для Него новый поворот поиска и познания мира! Он увидел в чужом человеке нечто, не похожее на то, что Он привык обычно видеть в людях, и чего, внутренне и мысленно, старался избежать в себе, сотворяя Меня. Этот человек был самодостаточен, и в то же время целиком растворен в окружающей его природе, принимая смиренно все ее угрозы, тревоги и неудобства, находя наоборот в ней постоянный поток новых событий и сущностей.

Тем временем Он привычно завершил детальный предзимний обход Моих частей, углов и механизмов, проверил все на отсутствие воды, собрал мусор. На долгие минуты замер у замка с ключами в руке, размышлял: закрывать, или последовать совету? Наконец просто плотно затворил дверь, завел свою машину, предложил гостю пассажирское место и они отъехали.

Как Я описывал раньше, путь от Меня в то, что зовут «цивилизацией», лежит через брошенную деревню, где в разной степени разрухи доживал свой век с десяток домов да сараев. Только один из них сохранял относительно жилой вид с целой трубой и следами хотя бы периодического присутствия людей. На сей раз машины у того дома не было, а значит не было и людей, и гость направил Его в самый конец единственной улочки, на отшиб. Его хибара была не лучше и не хуже прочих, хотя и сложена в добрые времена из крепкого кедрового бруса на две семьи. Одним боком просела в грунт, сохранив лишь часть тяжелой шиферной кровли, хлипкую дверь и стекла на двух окнах, а часть стеновых брусьев была просто отпилена. В занятой человеком половине стекла были на месте, и простецкая кирпичная труба, к которой по крыше вела лежачая лесенка, хранила следы недавней глиняной кладки. У входа к большой железной скобе был пристегнут тросом побитый, но явно рабочий велосипед с вместительной корзиной на багажнике.

— Вот мой транспорт, спаситель, без него тут пропадешь… Печку пришлось капитально обновить, не знаю уж, каким вандалам она мешала, — рассказывал человек, впуская Его в хибару. — Да и труба наполовину осыпалась, повозился я с ней, ага… Я тут не один, думаю, обретаюсь, бывали и другие. Но подолгу никто не оставался. А так чего — перезимую наверно, второй половины дома на обогрев хватит, брус там добрый.

Оглядевшись, Он присел на край крепкого топчана, покрытый матрасом и спальником. Дотянулся рукой, потрогал и покачал с виду крепкий стол-верстак у стены, застеленный клеенкой, спиральную плитку на нем с подставкой из пары кирпичей. Приоткрыл стальной рундук рядом, где хранился набор нехитрой посуды и харчей. Отметил веник с совком в углу, выметенный пол, вешалку с рубахами и штанами, умывальник с ведром под ним, мутную голую лампочку под бугристым потолком, ведро с водой на печке, закопченную розетку рядом с выключателем. О, да, это тоже было одиночество, но совсем иного свойства, чем то, что создал Он. Оно не гордилось изысканностью и комфортом, не обещало ничего тому, кто входил сюда, и ничего не требовало. Это одиночество было настолько убого, что казалось чистым от большинства человеческих следов.

— По всему выходит, будем мы соседями на зиму. — сказал Он, явно завершая общение. — Хотя и не буквальными. Предлагаю симбиоз: я в любом случае буду наезжать изредка, могу привозить еду, тебе тут без машины добывать пропитание сложно. Телефонами обменяемся, на главной дороге связь слабая, но все же берет. Ну а ты присмотришь за домом, если что — или пал сильный пойдет с ветром, а то и браконьеры похулиганят. Тебе, вроде, доверять можно. Только розетка твоя того и гляди сгорит, вместе с хибарой, так что сходи ко мне — теперь не заперто. Там не веранде в ящиках найдешь новую розетку и нужные инструменты. И провода кусок отрежь, не дело это, чтобы розетка в одном углу, а плитка в другом. Прикинь длину, поставь где удобно, надеюсь управишься.

Уже поднявшись на прощание, взявшись за ручку двери, Он вспомнил еще одно: — И знаешь, побереги этот дом, не спеши совать его стены в печку, еще не раз пригодится. Заберешь у меня грелку, там в гостиной, под окном. Пока электричество есть — тебе тепла хватит. Ну, и книги можешь брать, какие по душе — зимой ночи длинные. Я библиотеку годами собирал, за каждой книжкой — история, вот сюда понемногу и вывожу. Не заскучаешь!

— Постой-ка, — притормозил Человек настороженно. — Ты чего это в мой вольный быт так вписался, что прям наперед меня? Спроси еще, как мне удается не завшиветь без душа-бани, с одной моей свободой вместо мыла. Да как без переполненного нужника обхожусь? Может, стоит вернуться к началу разговора, где мы равнялись своими «от чего» и «зачем»? Они у нас — разные! И ежели случай нас тут свел, так не вяжись ко мне, как и я к тебе не вязался. Пришел — ушел, и след простыл. Только свобода и осталась. Чего надо — возьмем друг у друга молча, и спасибов нам не нужно. Я теперь так понимаю: если что нас и равняет тут, в этих обломках жизни, так это умение рвать связи. Только в нем, уж ты прости, я тебя преуспел… Нет, я конечно воспользуюсь, что ты мне даришь и что организм по любому требует. Но вот чего хочу избежать меж нами — мериться зависимостями, кто кому больше должен, кто больше нужен. Дистанция — вот что дорого, и чтобы никаких ниток-связей. От них одни вечные беды, при очень коротких радостях…

Молча присел Он обратно на лежак, рядышком с человеком. Молчал и думал долго. Ломалось в Нем что-то глубинное, вечное от таких суждений, и перемыслить это было нелегко влёт, с наскоку: слишком привык Он к медленному размышлению.

— "Нет человека, который был бы как Остров, сам по себе, каждый есть часть Материка, часть Суши. Смерть Человека умаляет и меня, ибо я един со всем Человечеством. А потому не спрашивай, по ком звонит колокол: он звонит по Тебе". Наверное, ты слышал такое, в нашем поколении все, кто читал и думал, знают Хэмингуэя и Джона Донна из шестнадцатого века. Люди выстрадали это на казнях, войнах и смерти, и ты пытаешься это отменить? Выключить, обесточить?

— А ты — разве нет, со своим Домом-островом в пустоте? Я давно часть этой пустоты и отбросов. Меня уже обесточили, по мне никто не зазвонит. А ты живешь… нараскоряку, ни остров, ни человечество. Чего же тогда?

— Знаешь, на днях телевизор включил, девчуля там какая-то кривляется. — заговорил Он тихо и раздумчиво. — Много их теперь, на всех каналах, блогеры называются. Что-то все пишут, болтают, видео снимают, и все это в Интернете, в телефонах. Я-то ладно, выключил и нет ее, а оказалось, ее миллионы читают, слушают, смотрят! Подписчики, это теперь такая категория людей, которым нечего делать. Раньше были ткачихи, доярки, инженеры, токари, а теперь — блогеры да рэперы ни о чем… И вот говорить ей не о чем, ни черта же она не знает, не умеет, только языком трепать — а вот миллионы подписчиков!

— Да это я знаю — дурдом чистый. От чего и бежал также, хотя в самом начале, — вставил бомж.

— …И не думай, что одни дети дурные да бездельники ее слушают, — продолжал Он. — Правоохранители, оказывается, всю эту…ахинею слушают, смотрят, чтобы не дай бог чего не так ляпнула. И дожидаются! В этом поносе глупости и грубого самолюбования при желании что угодно найти можно, что властям не по душе. И начинаются разборки, суды на весь свет. А почему, знаешь? Оказывается, ее дураки-подписчики не просто слушают этот бред, а своими подписями приманивают рекламу и деньги. И становятся эти блогеры миллионерами, а значит людьми, достойными государственного внимания. И некому это остановить, понимаешь?.. Классика Маркса навыворот: миллионы, которых используют как помойку для пошлости и резонерства, рады быть использованными — бред! Потому я и строю Дом тут, в лугах и рощах, где блогеров не слышно и не видно. Они же с подписчиками сегодня и есть наше человечество, ни разу не достойное, чтобы по нем звонил колокол…

13

Так началась для Меня совсем другая зима. И Я уже не могу сказать порой, как было лучше. Как прежде, когда Он заезжал разок в месяц, а остальные долгие недели Я пребывал в сонном созерцании звезд и их отражения в ледовой глади озера, пока не упал снег, да в тревожном трепете наружной обшивки и кровельных плиток при жестких ветрах. Или теперь, когда знакомый бомж из бывшей деревни начал захаживать частенько. Поначалу унес к себе то, что Он позволил, потом позаимствовал и сверх того: понадобились ему лом и лопаты, чтобы заново, пока не промерз грунт, обустроить у своей халупы туалет класса «нужник» взамен переполненного прежними обитателями. И Я это принял со смирением: как и для Него, для Меня аккуратность всех отхожих мест в человеческом жилище и вокруг него есть главный признак высокой культуры и достоинства обитателей.

Этот человек с условным именем «бомж» мысленно жил уже как будто на два дома: бытовал-то конечно у себя, но в мыслях держал и Мои пространства и системы, как будто перенял от Него после краткого общения часть Моих забот и тревог, чтобы ничего дурного вокруг в долгую зиму не случилось. А Я, став устойчивой частью его мыслей, так же неотвязно стал наблюдать его странную жизнь, полную реальных, новых для Меня забот.

Это была трудная судьба, на грани выживания. Одно ведь дело, когда за стенами твоего жилища стоит надежный агрегат с теплым салоном, сильным мотором и полным баком топлива, способный в любой день доставить тебя из одного места в другое, из сомнительного и проблемного комфорта — в полноценный. Когда все нужды твоего организма, в еде и наоборот, удовлетворяются легко и по соседству, в том числе потому, что у тебя есть своя роль в окружающем обществе, и оно за исполнение этой роли платит, деньгами и благами. И совсем другое, когда ты — сам по себе, отринул блага и технологии общества, осознав их эфемерность, ради единственно подлинного для тебя блага — свободы. Ты избираешь путь изгоя, заклейменный в людях веками и эпохами, от пещер до небоскребов. И как бы ни возвышала эта свобода тебя в себе самом над их обитателями, тебе всегда будет труднее, чем им.

Потому что ты, по крайней мере, пытаешься быть честным перед природой и Универсумом.

… К центру зимы, когда невысохшие остатки снежных наносов в лугах и на склонах сопок покрылись надежным настом и льдом, а нужник при халупе, собранный из подручных обломков соседних домов над новой ямой обрел устойчивость под жесткими морскими ветрами, халупа стала внутри вполне жилой и прилично держала тепло. Человек приноровился раз в одну-две недели совершать вылазки в ближайшие деревни за двадцать-тридцать километров, где в охотку и с обоюдной выгодой помогал по хозяйству одиноким старикам да старушкам. Чинил заборы и стайки, менял подстилку, наносил воды из колодцев и далеких колонок, колол дрова, закупал продукты в местных убогих магазинчиках, купорил щели в старых дощатых стенах и много чего еще.

Самой важной в этих экспедициях была для него возможность протопить у одинокой бабульки простецкую баню, помыться-отогреться в ней самому да помочь хозяйке. За все это взамен наполнял он корзинку своего велика творогом, яйцами, мясом, хлебом, овощными консервами а порой и бутылкой самогонки. И устраивал себе в халупе, добравшись через день-другой, тихий праздник. Иногда, чисто для разнообразия, он менял маршрут и навещал давних знакомых на рыбацкой ватаге у морского мыса. Здесь он напитывался тяжкой бригадной работой, незамысловатым общением, плотным теплом и солидным запасом мороженой рыбы.

А поскольку жизнь свободного человека в дикой природе всегда полна неожиданностей, одна из них и случилась однажды в начале марта, в оттепельный полдень. К халупе нежданно причалил Он на своей машине, и главное — не один. Из задней дверцы выбралась девица вполне взрослых лет в камуфляжной куртке и широких штанах избыточного размера, с рюкзаком и вольно распущенными волосами из-под капюшона. Человек вышел гостям навстречу, являя готовность к редкостному любопытству.

— Теперь и ты незваных гостей встречай, сосед, твоя очередь! — весело сообщил Он, пожимая жесткую руку и привычно оглядываясь. — Вот принимай мадам, подобрал на дороге, пешую. Утверждает, что она — Аглая, и что ищет кого-то вроде тебя. В пути распевала песни, протяжные, прямо как наши луга.

— Так пожалуйте, сосед. Тебе я завсегда рад, — одолел растерянность бомж. — Сразу скажу, дарами твоими воспользовался с успехом, и даже нужник вот отладил, перезимовал прилично… — И, развернувшись к Аглае, прищурился: — А имя у него есть, у того, кто вроде меня, странница? И чего от него-то надо?