Канченджанга или Дом на хуторе

Поэтому Я, еще оставаясь в статусе Идеи, с особым интересом наблюдал, как Он мучительно кроил и правил Мой проект. На самом первом подходе к нему, Он какое-то время размышлял — нужны ли Мне и Ему два этажа, или хватит одного, благо что площадка позволяет раздвигать стены. Тут Ему пришлось о многом поспорить, и с самим собой, и с традицией, заимствованной, скорей всего, из других культур. Не скажу, чтобы Он пытался копировать столичные стереотипы, сложившиеся у наших криминальных элит, только что выбравшихся из трущоб, коммуналок и тюремных камер. Слава Богу, от этих глупостей Он всегда был свободен. Им двигал лишь здравый смысл, функциональность пространства и его удобство — для себя, родных, гостей и тех, кто придет после.

И настал выбор — один этаж или два? Мода, в основном американская, требовала лестницы внутри на второй этаж, где принято устраивать спальни, оставляя общественные пространства внизу. Однако взгляд в будущее, в неизбежную старость и немощь тех, кто, возможно, станет во Мне жить, сопротивлялся: им просто будет трудно ходить наверх. Да и родная традиция, и простор площадки, наконец конструктивные сложности двухэтажного перекрытия, когда строишь в одиночку, диктовали другое. Они снова ставили вечный вопрос: зачем? Я с трепетом наблюдал за Его внутренней борьбой: ну да, лесенка внутри Дома, это так… — и замирал, не умея найти нужное слово. Прикольно? — к чему? Престижно? — да никогда Он не ставил себе задачи ПРЕ-стигать что-то, то есть обгонять, превышать. Он просто Достигал. Но вот почему-то у людей нет такого слова — достижно… Да, лесенка развлекает, когда тело требует упражнений, так их полно вокруг, во дворе и в природе! Не понимал Я и того, зачем топот одних обитателей наверху, отходящих ко сну, должен нервировать других, кто еще пребывает за гостевым столом внизу?

Но Он выбрал два этажа, и Его логика Мне в чем-то понятна. Он полагал, что двое внуков, а там может быть и правнук, когда доберутся до здешних просторов, будут после бурного дня в лесу или на море с удовольствием карабкаться наверх для сна, пока еще взрослая часть семьи не насытилась общением внизу. И топтаться дети наверху особо не станут — все равно с устатку заснут быстро. Хотя верхний этаж, как однозначно спальный, Он тоже не обошел вниманием: здесь устроена своя невеликая гостиная с музыкальным центром, диваном и мягким светом — на случай, если кому-то вдруг не заспится в ночи. Кто-то, наверное, заметит, что тогда уж и второй, верхний туалет следовало бы обустроить, как обычно принято в коттеджах для большой семьи. Но Я считаю, такое было бы совсем уж перебором: все-таки, Я создан не для плавно текущей жизни по реке времени, а для особых, кратких ее периодов — созерцания и тихого, творческого созидания, для раздумий и поисков духа в часы одиночества, или изысканного общения с тщательно отобранными, мыслящими гостями и книгами.

5

Выбор двухэтажного варианта ставил перед Ним множество добавочных задач. Сборку каркаса он принципиально замышлял и вел в одиночку, ни разу даже не попытавшись призвать кого-то в помощь. Приходилось постоянно придумывать и сооружать вспомогательные приспособления, чтобы, например, поддержать один конец длинной балки на нужном уровне, пока Он сам будет поднимать и фиксировать другой конец. А ведь балки эти были длиной по пять метров, да и весили ох как немало, так что поднимать их даже за один конец человек мог только с помощью блоков и талей, которые тоже надо было как-то крепить на высоте.

Вся эта морока со сбором основного каркаса поначалу вызывала у Меня многие вопросы. Отчего человек, чья память десятилетиями копит блистательные мгновения любви, преодоления, трагедии и дары, чей интеллект еще полон идей, отчего Он избирает одиночество? Но, по мере того, как Мое тело обретало формы и объем, наполнялось смыслом и функцией, вещами и пространством, ко Мне приходили ответы. Человек устает. Не от работы, шума, города, не от семьи и проблем. Он устает от времени и от памяти. Потому, наверное, и смертен.

Дома тоже устают от времени и памяти о тех, кто в них жил. И умирают, когда жить в них становится некому — мыши и насекомые не в счет. И людей, и дома тихо съедает то же время и окружающая природа, превращая в материал для следующих жизненных циклов и организмов. Поэтому, наблюдая процесс своего рождения, Я хорошо осознаю его просто как этап в цепи превращений. Дерево, из которого выстроганы несущие меня балки, когда-то росло, впитывая из почвы набор веществ, тоже когда-то бывших чьим-то телом. И после Его и Меня, когда нас медленно поглотит природа, мы вновь станем сверчками, червяками и жуками, как тот загадочный Грегор Замза у безумного Франца Кафки. И будем снова и снова наблюдать новый круг жизни в совсем других формах, идеях и страстях. И снова уставать от другого времени и другой памяти. Так задано великим Колесом Сансары, и слава тому, кто смиренно и радостно принимает это вечное правило жизни.

6

Когда Он, притомившись возней с пассатижами, шуруповертами и ватерпасами, берет в руки набор фигурных стамесок и начинает ваять причудливый узор на выдвижном ящичке будущего туалетного столика, Я порой ловлю беглый поток Его мысли, и диву даюсь вместе с Ним, как много глупостей и ошибок совершают люди, толкаемые лишь минутной эмодзи — страстью, злобой, жадностью, местью, болью, любовью. Хотя итоги этих случайных свершений хорошо известны, описаны в книгах, читаны и…печально забыты. Умение забывать, заложенное во всем природой, оказывается, столь же важно, как и умение помнить. И всякое творчество людское построено на том, чтобы сочетание этих двух умений было красиво сбалансировано.

Творчество — это постоянное создание нового из опыта и фантазии. Опыт понятен каждому и неотторжим от личности, но фантазия — штука непростая. Бредовые образы могут возникнуть в любой голове, наполняя историю богатством чудес, нелепостей и открытий. Сегодня вся эта мешанина материализовалась в цифровом мире, и люди попросту сходят с ума, не умея остановить пробужденные из подсознания ненависть, жадность, страх, жажду высказаться, привлечь внимание — «вот он Я, любуйтесь! Других таких нет!». Есть лишь один способ выпасть из этого губительного водопада, и Он нашел его — Дом. Вдали, в природе, в Вечности. Дом, обманувший, как говорил Шарль Бодлер, Седого Старца — Время. Его предостерегали, тормозили, останавливали. Нереально, абсурдно, дорого! А Он находил нужного исполнителя или продавца нужных услуг и материалов, выкраивал и копил деньги, нанимал машины — и создавал Меня.

В Нем как будто жили несколько человек. Один выискивал и закупал что подешевле, другой планировал последующие этапы, третий искал вместительный грузовик, чтобы уже закупленные и собранные у него в городском дворе материалы завезти на место строительства. Он был одновременно и главным инженером, и прорабом, и экономистом, и бригадиром, и архитектором, и просто рабочим-строителем широкого профиля — бетонщиком, монтажником, слесарем, плотником, вы можете это себе представить?

…Меня окружала стройплощадка — штабеля досок, брусьев и кирпичей, особо отобранных камней, гибкого шифера, разнокалиберные трубы и ящики, укрытые тентом от дождя, стеклопакеты, мешки со строительными смесями. Все это хозяйство, как некая живая плоть будущего Меня, пребывало в неутомимом, хотя и неспешном движении: что-то уходило в дело, превращаясь в стены, полы, перекрытия, системы жизнеобеспечения, и вновь пополнялось из прибывающих грузовиков. Пока Он не собрал основной каркас, не связал жестко стропила и не выложил крышу, материалы приходилось при отъезде в город надежно укрывать тентами от дождя и крепить камнями от ветров. Но и позже, когда все это помалу перекочевало под крышу и обрело защиту в виде стен, оставалась иная тревога — весенние и осенние травяные палы, бушующие в наших просторах с завидной регулярностью. Против этой беды помогает только судьба да размер двора — площадки вокруг, чтобы никакой ветер не смог перекинуть пылающие комья летучей сухой травы под стены.

Он, однако, и это предусмотрел, учел, откуда давят главные ветра в горючий сезон, и это покуда спасало. И сухую траву всегда старался убирать вокруг, от греха подальше. Ветер вообще стал для Него самой уважаемой стихией, как вообще все трудно предсказуемое. Он находил особую усладу в том, чтобы предвидеть любую внезапность, просчитать ее загодя, учитывая множество мелких пустяков, обычно человеком не замечаемых. В их число входили и причуды да изгибы невидимых воздушных потоков, обтекающих в ураганную пору весь его холм, соседнюю рощу и сами Мои стены. Он специально выбирал для приезда самые ветреные дни, когда его прикидки да расчеты можно было проверить на площадке, учесть в обустройстве двора и в Моих конструкциях — в уплотнениях стен, дверей и окон, в креплении кровли.

7

Однажды, когда у Меня еще не было всех стен, и Он ночевал в палатке, человек, что привез на место порцию материалов в грузовике, вызвался остаться — в помощь.

— Не по-людски это, в одиночку дом-то ставить, — ворчал этот дядька будто сам с собой, но так, чтобы Он непременно слышал. — Мне-то спешить некуда, завтра уеду, а тебе подсоблю, если что. Да я не потесню, палатка у меня своя всегда, тоже на двоих как раз. Я если когда на охоту, одному — не дело!

— Зверей убиваешь? — замер Он. — И что, ближний магазин твой закрыт, колбаски взять негде?

— Да не, охота это как отдых! На природе люблю… Так подсоблю давай, я по хозяйству все могу, еще тебя научу. Бригадой всяко веселей, поговорить о том, о сем, и вообще…

— Знаешь, когда о том и о сем болтаешь, думать не получается, — отрезал Он. — А если не думать, и Дом не получится… Ты вот музыку любишь слушать?

— Ну, когда в ездке, шансон там всякий. Владимирский централ, хе-хе, как у всех.

— Вот потому у нас и избы убогие да кривые, и канавы вместо дорог. Как раз под такое искусство убогих, поломанных судьбой. Такая бригада под такое веселье ничего путного создать не сумеет. Ты Вивальди включи в долгом рейсе, я тебе подарю диск — мир по-другому увидишь, и про охоту свою забудешь. А пока — не помощник ты мне и не собеседник, не обессудь и спасибо. Езжай себе.

— Ну, Бог тебе судья, — сказал этот необидчивый и незадачливый помощник, влез в кабину и уехал, громыхая кузовом на ухабах.

А Он еще какое-то время сидел на обозначенном уже крыльце, глядел в дремлющие под легким ветром луговые просторы, опутанные причудливым меандром тихой речки, и думал. Возвращался в наш с Ним мир творения, который не терпит ни пустых слов, ни случайных людей, даже помощников. Я-то давно понял, что ко всякой взаимопомощи, на которой для многих людей строятся, и без которой легко рушатся важные отношения и связи, у Него свой, особый подход. И совсем не все, с кем Он общается, от кого зависит и кто зависит от Него, этот подход одобряют.

Есть люди, в которых природой заложена способность воспринимать окружающий живой мир как свой собственный. Боль каждого, кто рядом, как боль своего тела и души. Как иногда говорят — те, кто не проходит мимо, а всегда, забывая себя, бросаются прежде участвовать, помогать, спасать. И лишь потом спрашивают — а нужна ли помощь? Иногда это спасает жизнь и судьбу, и спаситель обретает друга навеки, хотя и не всегда склонен такую дружбу поддерживать: интересы бывают слишком разными, и вызванное случаем общение — тягостным. Но иногда спасаемый вполне в силах справиться с проблемой сам, и более того, всячески хочет избежать внимания окружающих. Кого-то такое внимание даже унижает, выставляя на общее обозрение как человека ущербного, неполноценного. В таком случае нечаянный искренний спаситель рискует нарваться на неприятный и даже оскорбительный отпор, и вместо друга даже обрести врага.

К счастью — или несчастью, кто знает? — есть люди и противоположного склада. Иногда в глазах общественного мнения они кажутся просто равнодушными — те, кто, увидев чужую беду и боль, молча проходят мимо. Никто никогда не считал, да и вряд ли сумеет, где и в каком сообществе таких больше, а где меньше, чем тех, кто мимо не проходит. Но их точно много. В том числе и потому, что среди них немало таких, кто проходит мимо осознанно, проведя быстрый анализ возможностей и смыслов. Они просто оценивают ситуацию, свои шансы и, поняв, что изменить что-то и помочь не в силах — уходят. И вот Мне интересно: много ли таких, кто их осудит? Никто не знает — сколько их, осуждающих. Но Я точно знаю логику осуждающих: они сперва кидаются помочь и спасти, и только потом анализируют. Или гибнут, не успев ответить себе на вопрос — а стоило ли? Достойна ли эта конкретная жизнь или ситуация того риска или той жертвы, разрушенной жизни спонтанного героя?

Так что предложение водителя грузовика о подмоге неспроста ввергло Его в долгое раздумье: насколько прав Он был, отвергая эту подмогу? Сэкономить время и силы — почему бы нет? Но Он всегда думает дальше: ну сэкономил, вовлек чужого, неведомого человека в свой интимный творческий процесс. И вот он увлекся, начал творить что-то по-своему, диктовать, навязывать, требовать обсуждения, спорить — о, нет! Человек так устроен, что, вложив толику своего труда и души в какое-то дело или в место, непременно захочет сохранить связь и с продуктом этого труда, и с местом. Значит, будет возвращаться сюда снова и снова, превращая случайную связь в зависимость, и в конце концов становясь соучастником процесса. Именно поэтому Его ответ на все подобные предложения — а их было немало, в том числе и от друзей и добрых знакомых — всегда один: НЕТ!

Такую сверку выгод и проблем от возможного пособничества в созидании Меня Он проводил всегда. Тихо и незаметно, невзирая на высказанные и немые обиды людей, которые искренне были готовы содействовать в Его затее, неважно чем — деньгами, опытом, идеями или практическим трудом. Да, такой почти религиозный фанатизм Его одиночества был понятен и одобряем очень немногими. Но как раз они и становились редкими нашими гостями, когда Мое внутреннее пространство уже стало определяться как удобное место для долгих бесед, отдыха и размышления.

8

Поскольку Я всегда, с момента зарождения идеи, жил в Его душе и мыслях как некая параллельная сущность, фактически был важной частью Его, Я становился и естественной темой, и участником Его бесед с разными людьми и в других местах, где Он решал множество вопросов своей городской жизни, в том числе и добывая ресурсы для созидания Меня. И это были захватывающие беседы, чаще даже дискуссии обо всем, что составляет понятие Человек, что придает его жизни смысл и красоту.

Надо сказать, что в прошлой бурной жизни, до Меня, Он порой ввязывался в такие дискуссии как человек, имеющий свой взгляд на привычки и традиции, из которых состоит жизнь обычного человека в обычном городе обычной страны. Например, Он не соглашался с тем, что люди при власти в далекой европейской Москве постепенно и неуклонно захватывают контроль над главными производствами в нашей области, над всем, что удалось сохранить местным деловым людям ценою немалых потерь. Эти местные в порывах досады от утраченного влияния и потери лица рассказывали Ему, как просто приходят столичные гонцы с красивыми бумажками, и ставят перед фактом: вы, конечно, молодцы, страна вас оценила и готова наградить правом управлять вашим выстраданным детищем и дальше. Даже медаль и почетное звание вам подарим — с этим у нас просто. Только вот распоряжаться прибылью вашего предприятия теперь будут более серьезные люди. Те, которые лучше вас знают, что нужно государству для его укрепления. И лучше устоят при организованных государством или стихийных потрясениях.

И кто станет возражать против укрепления того государства, чье кощеево сердце спрятано за кремлевскими стенами на далеком континенте за горами, и которому от твоей родной земли нужно только то, что дают эта земля и это море — лес, рыба, руда, нефть и хлеб? Да никто: несмотря на регулярные кровавые бунты, возражать власти в обществе людей, где власть веками была равна государю-императору, опасно для здоровья. Он и не возражал, просто спрашивал незваных столичных гостей:

— Хотите заняться тем же, что мы тут? Так займитесь там, у себя, кто мешает?

— Э, там слишком тесно, много желающих.

— Так займитесь чем другим, до чего еще не додумались.

— Э, до всего уже додумались! Зато у вас тут простор, есть где размахнуться.

— Так и размахивайтесь, зачем готовое чужое отнимать?

— Э, оно готовое до поры, долго не выживет — поддержка нужна! Мы и есть — поддержка.

— Да как вам-то знать, что не выживет? Пока вас не было — выживало.

— Так это пока. Просто долго добирались — страна большая! А мы все одно должны быть. Везде.

— А зачем это?

— Ну как же, чтобы все едино было. Мы страну соединяем, ты что, против?

— Ага, соединенные штаты. Америки или Европы. Знакомо, только у них там каждый штат — своя страна, со своей конституцией и с правами. Никто не приходит забрать — нельзя.

— Ага, то-то они бунтуют без устали, да заводы закрывают. Потому как единства нету. А мы стоим, потому что едины!

Он переживал такие рейдерские захваты, свидетелем которых бывал, всегда как личную драму, как японцы переживают потерю лица. Кто-то вокруг Него бунтовал, возражал, теряя силы и время впустую. Кто-то терпеливо начинал сначала, сменив опороченное лицо на новое. А Он молчал и думал, делал выводы, вносил поправки в свое понимание окружающей реальности. Свое лицо Он не терял почти никогда, потому что оно всегда обращено у него внутрь себя, и мало зависит от витающих вокруг страстей.

Но тут ключевое слово — почти. У каждого человека, и у Него тоже, есть узкий круг близких и родных ему людей, которым Его истинное лицо известно. Которые видят, когда в нем отражается боль. Одна такая боль, не острая — потаенная, загоралась в нем часто, в сетевых магазинах, где царит тотальная упаковка всех вещей в пластиковые пакеты. Его ум так устроен, что Он видит в каждой вещи ее полный путь на Земле, от сырья до свалки. При каждой покупке Он видел, как пакеты переполняют мусорные баки и площадки, витают с ветром в городском воздухе подобно грозным птицам, цепляются за ветки деревьев, превращая их в дьявольские пародии на новогодние елки. При каждом публичном выступлении, в каждом своем тексте Он напоминал, что ископаемое топливо, превращенное в пластик, уже захватило земли и воды на планете, и подбирается к тем заветным уголкам, где люди привыкли спасаться от тревог и угроз тревожного городского мира.

Впрочем, борцов за очевидное с трибун всегда хватало и без него. Только обычно они, испустив пламенную речь против гибельной пластиковой привычки и сойдя с трибуны, тут же легко отдавались той же привычке, утоляя жажду из пластиковой бутылки, затовариваясь упакованными продуктами в супермаркете и попивая кофе из одноразового стаканчика. Как вы уже поняли, Он не боялся выглядеть эксцентричным, и главное — не боялся быть таким. Нет, в этом не было упертого фанатизма, все дело было в предпочтениях в быту и одежде, которые Он не навязывал никому, просто — подавал молчаливый пример. В супермаркете на стандартный вопрос кассирши — «пакет?» — он отвечал — «рюкзак» или «авоська», и ставил названный предмет на прилавок, укладывая в него покупки. А приезжая ко Мне, иногда с неизбежными пакетами, постоянно собирал в них все упаковки из пластика, накопленные в ходе строительной и отделочной работы. И увозил в город — туда, где, надеялся Он, когда-нибудь будет налажена надежная переработка пластика.

Конечно, Он не думал, что переработанный пластик, возвращенный в человеческий оборот в каком-то виде, уменьшит его количество в природе. Привычка людей к удобству — великая сила, и противопоставить ей Он мог только собственный бытовой уклад, налаженный в городском доме и у Меня, в Его заветном святилище. Все, кто соприкасался с этим укладом, вынуждены были ему следовать, чтобы это стало просто нормой для всех — так Он верил. При этом уклад, надо заметить, предусматривал не только вдумчивое отношение к пластику, а простирался гораздо шире, охватывая всю сферу человеческого быта и любой деятельности с ее последствиями.

Главный элемент такого уклада — назначение определенного места для всех вещей и предметов обихода, и формирование в семействе строгой привычки к их возврату на свое место после использования. Еще более важной частью уклада Он считает вдумчивое определение судьбы любого предмета, во времени и пространстве. Вещи стареют, надоедают, сменяются новыми приобретениями, и каждый живущий в доме, вступая в обладание и пользование вещью, должен сразу определить ее путь во времени и пространстве, до полного возвращения и растворения в лоне природы. Отсутствие понимания этого пути у кого-то, по Его убеждению, просто лишает человека права на владение и пользование вещью.

Понятно, это не касалось детей до определенного возраста, но в Его семье порядок был жесткий, и возраст получения такого права начинался даже раньше отправки ребенка в школу. Проблемой всегда оставалась и неприспособленность городского хозяйства к полноценной утилизации и возврату в природу всего, ставшего ненужным для людей. Отчасти по этой причине Он и задумал Меня — Дом, где все, изъятое из природы, так или иначе к ней возвращается в виде, максимально приближенном к естественному. Поэтому в Моем пространстве очень трудно найти что-то совсем уж ненужное, долго не использованное никем: такие вещи через определенное время становились объектом внимания и начинали свой путь к утилизации, всегда очень непростой.

9

… Однажды ко Мне пришел Человек с рюкзаком, ружьем и удочками, обычный странник на наших вольных просторах. Забрел он сюда случайно, заметив едва заметную колею к Моей площадке и электролинию рядом с ней. И был немало удивлен, что в этой пустынной местности присутствую Я — вполне серьезный Дом для жизни. Человек походил вокруг, сразу поняв, что внутри никого нет, потому как рядом нет машины. Человек этот был пеший, что в наших местах и расстояниях дело непривычное. Сбросил у крыльца свою немудреную поклажу да снасти, покурил, оглядывая простор, изучил замок на двери. Покопался в рюкзаке, добыл простецкий набор инструментов и принялся за операцию вскрытия. Мне сразу стали понятны две вещи: Человек обладает хорошими, чуткими и умелыми руками, способными на многое, и ломать что-то во Мне никак не настроен. Просто хочет воспользоваться нежданным в его скитаниях уютом — почему бы и нет, если хозяева отсутствуют?

Помешать такому вторжению Мне, понятно, не дано, Мое дело — наблюдать, оценивать да переживать, если что-то или кто-то намерен нанести Мне вред. Человек этот был нетороплив и внимателен, как всякий, кто проводит много времени наедине с собой и природой и вынужден считаться с ее внезапными капризами. Было непохоже, что вскрытие замка ему доставляет удовольствие: он то и дело прерывал работу, отдыхал, присев на крылечке, размышляя о чем-то, или сомневаясь — не оставить ли, да не уйти своей дорогой дальше? Обошел Меня кругом еще раз, обнаружил в отдалении в лесочке простецкий конус нужника, очевидно порадовался — как же без него, пока стройка шла! Посетил, оценил, вернулся к двери, уже ощутив себя как будто приобщенным к месту, немного своим, и вроде бы имеющим некоторое право на вторжение. Это вдохновило его, и возня с замком была продолжена.

Нескоро, не раз отдыхая, всячески осторожничая, пришелец все-таки вскрыл замок и бережно, словно опасаясь подвоха или угрозы, отворил дверь. Быстро отметил идеальный порядок всюду на веранде: ничто и нигде не валялось просто так, всему явно было свое место. Оглядевшись с порога, он снял тяжелые башмаки, надел подходящие тапки из устроенного тут же набора, пересек веранду, отметив аккуратный стеллаж для инструментов в углу, и вошел в гостиную.

Стоял ветреный, но еще теплый октябрь, и Я со дня на день поджидал Его — как обычно, накануне первых заморозков, чтобы избавиться от воды в емкостях и системах и перейти на ограниченный, зимний водный режим с сохранением небольшого объема в баке с электрическим нагревом. Все же внутри было зябко, и гость, обходя помещения, первым делом оценил систему обогрева. Сначала изучил и опробовал электрощиток, разобрался — где свет, и где питание грелок. Потом обследовал туалет и кухню с холодильником, проверил, есть ли какие припасы и вода в системе: остатки воды еще были.

— Угу, значит скоро появишься, хозяин, — сказал человек сам себе. — Вот и познакомимся.

Поразмыслив и обследовав спальни наверху, гость решил не включать электрический обогрев и обойтись печкой. Благо температура была терпима, и дежурный запас дров Он всегда поддерживал на должном уровне. Отыскав на полках запас круп, человек наполнил остатками воды чайник, включил кухонную печь и сварил немного овсянки, полив ее растительным маслом из найденной бутылки и посыпав солью. Отобедавши таким образом и испив чаю, гость старательно вымыл посуду под тонкой струйкой воды из крана, умело растопил печку и прилег на диванчик тут же, не раздеваясь и одобрительно оглядывая весь Мой уют. Прикрыл было глаза, пытаясь задремать, но непривычность обстановки слишком занимала его, чтобы просто отключиться, несмотря на сытость и уют. Открыл глаз, наткнулся взглядом на книжную полку над диванчиком, наугад снял книгу. Без интереса, не глядя даже на заглавие и автора, раскрыл, полистал лениво, отложил. Привычки к чтению у него явно не было. Был, как нынче водится, телефон, однако сети он не обнаружил, и это его сильно расстроило: делать было больше решительно нечего. Солнце сошло к закату, и, не найдя, чем бы себя занять, и, полагая проблему ночлега на этот раз удачно решенной, человек все же прикрыл глаза и вскоре заснул.