Канченджанга или Дом на хуторе

Анатолий Лебедев

Канченджанга или Дом на хуторе

Глава

«У кого есть Зачем, тот выдержит почти любое Как.

Фридрих Ницше

«Не желаем жить мы по-другому, ходим мы по краю... родному!»

Песенка разбойников

«История человечества — не летопись борьбы за свободу, а хроника изобретения более удобных форм н есвободы: любить и подчиняться проще, чем сопротивляться»

Бомж Палыч

«Бедный не тот, у кого мало, а тот, кому нужно много»

Хосэ Мухика

Волшебные цветы Несбывшегося всегда прорастают сквозь жесткую твердь асфальта. И счастливцу открывается параллельный мир, познаваемый, однако, лишь после великого отречения, или ценой гибельных потерь. Это мир без лжи и страха, мир вдохновенного творчества, где совесть ценнее корысти, а смерть — слаще рабства.

Этот роман — о свободных людях из несбывшейся страны, которые сумели одолеть главные пороки цивилизации: жадность, ненависть, ложь, насилие, и посвятить жизнь мечте и поддержке обездоленных. Это скорее не роман — романс о бомжах, сиротах, дезертирах и мечтателях, творящих свою жизнь вопреки кривым лекалам власти, в поиске истины между возвышенным одиночеством и общиной. О тех, кто готов и умеет терять, сопереживать и дарить, обретая свободу.

Все, о чем здесь рассказано, могло происходить в любой территории Тихоокеанской России, если бы… если бы это не было лишь маленьким эпизодом Несбывшегося. Ибо только в нем могут жить столь удивительные люди, мимо которых мы в нашем мире проходим, не замечая, в вечной гонке за мнимым успехом и благополучием, в попытке соответствовать навязанным правилам и ценностям…

Часть первая. Дом на хуторе

1

Рождался Я долго. Был Его кровью, руками, болью, надеждой, потому что все это и есть суть рождения. Каждая досочка в Моем сложном организме — это клетка Его тела, частица Его души и мысли. Каждый шуруп, завинченный ровно настолько, чтобы головка не утопала слишком глубоко и не торчала над поверхностью даже на долю миллиметра — это плод Его точного расчета, опыта и усилий пальцев, нажимающих курок шуруповерта. Каждый стекольный штапик в окошке, глядящем на леса и озера, на дальние горы, прижат так плотно, чтобы при сильном ветре не было люфта у стекла, вибрации и шума, но и чтоб не создать в хрупком листе лишнего давления и риска трещины.

Я и продолжаю рождаться, пока Он живет, во Мне или без Меня. Все новые и новые Мои частички появляются сначала в Его сознании, чтобы Я стал еще лучше, красивее и удобнее. Потом идеи начинают обретать плоть в материалах. Хотя бывает и наоборот: Он просто живет, глядя вокруг широко раскрытыми глазами, замечая все, чего не видят многие, утопающие взором в маленьком экране смартфона. Он видит камни, песок и траву, деревья и листья, ветки и коряги, куски металла и морские ракушки — то, что давно перестало быть частью природы, потом изделием человеческих рук и машин. То, что отслужило людям в качестве полезных предметов, потеряло для них ценность и перешло в категорию мусора — того, от чего человечество тщетно пытается избавляться.

Все это возбуждает в Его сознании идеи и образы, связанные с Моим обликом и удобством. И тогда Он просто берет этот предмет, как бы уже не существующий для большого мира, изучает и открывает для него новую жизнь, вместе со Мной. Так Он творит иную реальность, элемент другого, будущего мира. Тут нет ничего загадочного, ведь мир всегда и во всем, в каждой живой клетке отмирает и претворяется ежесекундно. Но в Моем случае происходит нечто иное: постепенное рождение Меня из множества элементов окружающего пространства с помощью волшебного катализатора по имени Его интеллект.

… Сначала была мертвая деревня среди заброшенных мокрых лугов и плавней, с небольшим дубняком на сопочке, над озером, и относительно ровной площадкой на склоне. Никто сюда давным-давно не ходил, да и некому было: в тревожные времена приграничной вражды крестьян из деревни изгнали от греха подальше, а в выживших убогих хатах оставались бедовать с коровой да чушкой одна-две беспутных нищих семьи. Опустевшие избы, частью собранные из добротного кедра, лиственницы и дубовых плах, потихоньку разбирали смышленые людишки из окружных научных, то ли военных затейливых мест. Деревня умирала медленно, долго, в конвульсиях, то сдаваясь случайной алкашне или наркотам, то обретая разовую подмогу, в хлипкой чьей-то надежде на возрождение.

Однажды в далеком городе некие ученые люди, развернув карту тамошних обширных болотистых земель и озаботившись сохранением на них живности, малой и неяркой, летучей, бегучей, ползучей и плывучей, порешили защитить эти земли от всякого человека с любой идеей «обживания» и «освоения», поставив Природу во главе. Деревня стала умирать уже по закону, потому что так стало положено. Пока в деревню не пришел Он, со своей мечтой обо Мне — Доме, который уже начал зарождаться в Его неутомимом сознании.

Тут следует пояснить, что Дом — это совсем не то, что видится глазами, не стены с окнами и крышей, не интерьер с мебелью и туалетом, и даже не кухня с холодильником и ласковой хозяйкой вокруг него. Дом — это дух, тонкие вибрации творца, Его мир и Его дитя, живой организм, в котором каждый орган и каждая клетка развивается по Его замыслу, но и по своей особой программе. Здесь всякому предмету отведено свое место, такое, чтобы касаясь этого предмета, пользуясь им, Он получал ответный импульс, как мужчина получает трепетный ответ, когда ласкает любимую и любящую женщину.

Когда Он приляжет отдохнуть на диване, словно парящем над полом на резных ножках, любовно выточенных Им из экзотического бриара и отполированных до благородного блеска, Его голова удобно устроится на бархатистом подголовнике, чтобы дать отдых утомленным мышцам шеи. Больше того: небольшой этот диван установлен в гостиной так, чтобы, полулежа, отвлекшись на минуту раздумья от книги, Он мог наблюдать за окном трепет живых дубовых крон под легким луговым ветром, или игры вольных пичуг в погоне за стрекозами. А сместив взор от окна вверх, к потолку, обласкать этим взором причудливый абажур над лампой, собранный Его руками из множества морских раковин, найденных во время блужданий по окрестным диким отмелям или в путешествиях на дальних чужих берегах.

Ближе к ночи, когда солнце смягчает свой пыл и Мои внутренние пространства погружаются в утешительный, раздумчивый полумрак, ожидая плавного перехода к вечерней световой программе, начинается Мое новое превращение. Он, словно великий маг, знающий тайные точки этой программы, распределенные повсюду в удобных местах, касается их своей искусной рукой, оживляя элементы Моего существа один за другим, открывая в каждом новые оттенки, уголки, неприметные в свете дня. Пока тает за окнами животворный свет солнца, Я обретаю ранее скрытую ипостась, заложенную во Мне Им, но еще неизведанную гостями. Я превращаюсь в живой островок света и уюта среди звезд и темных лугов, мерцающих бликами озер и проток, среди засыпающих в ночном безветрии дубняков. Становлюсь светочем в ночи, столь привлекательным для ее ангелов, бабочек-совок. Они кружат у фонаря над крыльцом, украшая выстланный плоским камнем двор причудливым мерцанием, и наконец припадают к Моим стенам всем своим телом, готовясь кто к гибели, кто к перерождению. Словно впитывают Мою долгую энергию совершенствования, которой лишены сами.

Вечер — это время мягкого внутреннего света, льющегося из рукотворных лампад и ночников, устроенных Им всюду, где это может понадобиться в спокойном отдохновении. Это время, когда начинает звучать тихая музыка из неприметных динамиков, создавая ощущение, будто она течет прямо с небес, из уснувшего мира за стенами, приглашая раствориться в нем душою и телом. Это время, когда из холодильника достают запотевшую бутылку вина, открывают и разливают по бокалам для Него и гостей, когда Он сочтет интересным разделить Мой уют и Мои тайны с кем-то из знакомых и близких. И когда гости сумеют отыскать возможность и изъявить желание приобщиться к Моему миру, одолев обширные дикие пространства, лежащие между Мной и усталыми, шумными городами, желая гармонии, избегая бессмысленной суеты и конфликтов.

За длинным столом в просторной гостиной, под блеск бокалов в призрачном свете они ведут тихие разговоры о том мире, который упорно побуждает их искать утешения и раздумья во Мне и с Ним. О, как удивительны и причудливы эти неспешные беседы о странных играх и битвах людей, жаждущих преобладания и власти, удовольствий и безделья, и обретающих в итоге лишь одинокую старость и смерть в окружении никчемного хлама, скрытой ненависти или равнодушия, одетого лживой печалью! Я, предназначенный Им для бесконечного творения и обновления, как окружающий Меня мир природы, при этих беседах испытывал к людям сначала недоумение — зачем? Потом даже злость — остановитесь, хватит кричать миру о себе, рожать новых людей и накапливать хлам, разоряя природу! Наконец, по зрелости, обозначая свое достойное место в Его мироощущении и среди окружающих просторов, пришел к состраданию. Их, обреченных горожан, утративших связи и смыслы, Мне стало жаль. Наконец, их стоило просто забыть.

К счастью, таких, утративших и достойных забытья, бывает немного. Мои гости к их числу чаще всего не относятся. Это люди, близкие Ему по духу и способности мыслить, лишь потому они и оказывались здесь. В Моем пространстве мира и гармонии, в потоке вечного творения нового, где смерть — естественна и незаметна, как заход солнца, как всего лишь другая сторона рождения, в этом пространстве такие уместны. Вступая в Мою атмосферу летом, когда материал Моих стен и система движения воздуха между ними и этажами дают желанную прохладу и отдохновение от наружного зноя, они не просто предаются усладе тела, но задаются вопросом — как этот островок свежести может храниться под раскаленной кровлей и бьющими в окна лучами? Любознательные гости познают секреты вентиляционных отдушин в разных углах, проветриваемого чердака и подполья, и лишь потом утоляют жажду прохладными напитками.

Особо пытливым более интересна зима, когда Он в нечастые визиты запускает в гостиной небольшую железную печь, насытив ее чурками из валежника, собранного в окрестной рощице. В простылом Моем пространстве оживший очаг тепла сразу раскрывает радугу затей и секретов, заложенных Им в ходе творения. Переход в зиму для Него и для Меня — событие эпохальное, требующее внимания ко множеству деталей. Здесь нельзя упустить ничего, потому что переход влаги к твердому состоянию и обратно во многих сосудах и емкостях, создающих летний комфорт, в промежуточное время грозит наоборот массой тревог. Даже если Он успеет до заморозков опустошить все емкости, шланги, трубы и запорные вентили, которых во мне десятки, и начнет обходиться водой из бутылок или колодца, спасение Меня от неизбежного конденсата в самых неожиданных местах остается занятием исследовательским. И оно по силам только Ему, знающему, как устроен каждый элемент Моего живого организма, где можно ждать подвоха со стороны коварной, всепроникающей влаги.

2

Человеку зимой легко: надел теплую одежду, натопил печку или запустил камин, устроился с друзьями поближе к очагу жара, разлил бутылочку по кружкам (бокалы зимой отдыхают!), и желанный комфорт как будто вернулся. А вот для Меня с этим начинается настоящее испытание. Пространство Мое прогревается постепенно, отвоевывая у холода новые закутки и элементы. Даже если использовать вентилятор, волны его ветра достанут не всюду. Особенно долго нужно прогревать стены, потолки и пол, и труднее всего тепло добирается на второй этаж, где Он и гости обычно коротают ночь. Это требует от Него поддерживать постоянный источник тепла — печку долгих несколько дней, на что Он, к Моей печали, способен нечасто. Городская суета все еще держит Его, не отпускает, подвергая Мое сложное тело рискам промерзания от влаги, накопленной за краткую «оттепель» в Его зимние визиты.

Конечно, очень помогает в такие дни электричество, которое Ему за время постройки удалось провести из умершей деревни, сохранив таким образом не слишком привлекательную, но очень важную для человека зависимость от далекого города с его электростанциями. Гарантированный комфорт без усилий и забот — как он привык к этому, современный горожанин! Разумеется, Ему известны автономные источники электричества — солнечные панели, способные обеспечить достаточно света вечерами и даже энергию для холодильника, простой плитки и Интернета. Но достаточного тепла в зимнюю ночь такие панели дать все же не могут. Хотя грелки разных типов, распределенные Им в разных уголках Моего внутреннего пространства, помогают Мне набирать тепло равномерно.

Как только очаги тепла обретают силу, постепенно прогревая воздух, влага начинает оседать на еще холодных поверхностях. В том числе и тех, которые недоступны внешнему контролю — внутри всей Моей конструкции, потаенных закутах, в мебели. Чтобы ее удалить, единственный способ — прогревать пространство долго, несколько дней, вытесняя холод к наружным поверхностям и испаряя конденсат с внутренних. Тогда обратный Мой возврат в зимнюю спячку пройдет без ущерба. Но Он обычно спешит вернуться в город, так что конденсат остается в Моем теле и постепенно превращается в лед, расширяясь в мелких порах и разрушая материалы и конструкции.

Это — тихая и медленная беда для нас обоих, и Он старается изо всех сил ее избежать. К Его чести, Он учитывал этот феномен с самого начала, еще когда выбирал материалы для стен и полов и устраивал вентиляционные отдушины в разных местах. Разогревая Меня зимой, Он использует вентиляторы, чтобы распределить тепло равномерно и уменьшить оседание влаги. Иногда даже старается продлить свой визит с гостями, развлекаясь подледной рыбалкой на соседнем озере или в морском заливе. Такие визиты для Меня — настоящее событие, потому что в Мою извечную тишину они привносят биение далекой и бурной внешней жизни, полной тревог, непонимания, обид, но также и глупых мелких радостей.

Они жарят рыбу, варят уху, садятся за овальный стол, и говорят, говорят, будто привычная во Мне тишина их пугает. Отгораживаются от своей глубинной сущности словами, в надежде, что кто-то их услышит, поддержит, примет их позицию в вечных спорах между Добром и Злом, между Щедростью и Корыстью, Богатством и Скромностью, Властью и Гармонией. Между Обществом и Одиночеством.

3

Когда собираются гости, неважно летом или зимой, и за столом, после купаний, рыбалок и долгих прогулок по лесным тропкам, затевается Разговор, главным импульсом для него почти всегда оказывается вопрос — Зачем?

Я давно понял, что этот опасный вопрос способен парализовать любую инициативу и волю людей к действиям. Потому что ни один ответ на него никогда не выглядит исчерпывающим, окончательным. Обычно, когда Я осознаю себя, согласно Его замыслу, частью окружающей дикой природы, этот вопрос, прямо заданный кем-то или незримо присутствующий в пространстве, Меня радует. Слишком уж много натворили люди на Земле, отложив этот вопрос «на потом», до смертного одра, когда спохватываться о содеянном уже поздно, остается лишь смиренно каяться. Оттого и был таким долгим Его путь в поисках места, где допустимо, достойно и безопасно разместить Меня. Многие, с кем Он советовался тогда, благосклонно делились своими знаниями о территории, действующих на ней законах и ограничениях, но немало было и таких, особенно при власти, кто напрямую или мысленно, одним взглядом, атаковали Его выбор — Зачем?

Если живешь ты в городе, имеешь комфортный дом, семью, взрослых детей и малых внуков, привязанных к детсаду и школе, если вписан в круг друзей, деловых и личных связей и обязательств, если нужен многим там — Зачем Дом в сотнях километров? Без дороги, водопровода, канализации, надежной связи — Зачем?

С этого убийственного, но одновременно и ключевого, плодотворного жизненного вопроса, возникшего в умах «решателей» Моей судьбы и повторенного вслух сотни раз, и начинался путь к Моему сотворению. На деле самым интересным был процесс превращения самого вопроса в радугу ответов, сомнений, доводов в Мою пользу и в пользу выбираемого места, или против — и Меня как задуманной сущности, и Моего места. А потом и переход уже к собственно решению — появиться Мне или нет. Этот путь не менее долог, чем тот, что следует за ним, когда идея, образ начинает превращаться в материал и новую сущность, уже имеющую право гордо зваться словом Дом.

Он отвечал на этот вопрос, мысленно или словесно, всякий раз по-новому, высвечивая разнообразные закоулки смыслов, определяющих варианты человеческого бытия. Например: «Если я появился в этой природе как причудливое сочетание живых клеток, наделенное не только генетическим кодом, но и разумом, то бесследный распад этого сочетания в назначенный Универсумом момент делает бессмысленным сам факт моего появления, развития и накопления знаний. Стало быть, в итоге бытия живого существа должен бы остаться какой-то след кроме горстки неразлагаемых костей. Кто-то верит, что сгусток интеллекта и мысли, накопленный человеком в процессе биологического бытия, с распадом тела и рекомбинацией его клеток в новые формы не исчезает, а остается в мировом пространстве в виде некоей энергетической сущности, продолжая играть роль в неведомом людям процессе мироздания. Но проверить это никто не в силах. Оттого и жаждут люди творчества, искусства, чтобы все-таки придать смысл своей краткой биологической остановке в безудержном вращении колеса Времени и Сансары».

Дом, наверное — самое насыщенное, осмысленное и сложное творение человека. И самое массовое: так или иначе, он есть почти у каждого. Он развивается и меняется постоянно, пока живет Творец и его разум, пока руки его способны изменять, созидать и дарить. Я — лучший ответ на вопрос «Зачем?» Но вовсе не единственный. Если Дом — вершина творения, синтезирующая мастерство ума, рук, гармонию многих душевных струн, то и постигать эту вершину следует постепенно, шаг за шагом, вкушая малые открытия и удачи со смаком и смыслом. Так движется к своей вершине альпинист, тренируя тело и волю от одной высоты к другой, отвергая и одолевая обступающий его со всех сторон ненавистный вопрос — Зачем? В какой-то миг иной такой покоритель вершин достигает предела терпения, впадает в веселый раж и бросает в ответ — «А по приколу»! И тем отпускает последний тормоз своей защиты и страховки, превращаясь в чистое стремление — и гибнет.

О нет, Мне милее альпинист — стоик, гений процесса и герой идеи! Его жизнь — служение деталям, в каждой из которых собран опыт многих восходителей и их открытий. Служение и продолжение, бесконечное совершенствование техники и технологии восхождения — только так и достигается главная вершина любой жизни, любого творчества! Потому подлинный ценитель Вершины и Достижения — не тот, кто исторг в себе дозу адреналина при взгляде на фото героя на крыше мира, а тот, кто мысленно, силою духа прошел с ним весь путь, от осмысления цели до победы, с проживанием открытий, методик, потерь и мучений каждого шага, вплоть до отказа от финального рывка в небо.

Тот же долгий путь следует пройти и в сотворении Меня — каждому, кто решится на такое. Признаюсь, Мне даже думать скучно о тех, кто строит Дом по спешной, деловитой схеме — желание (потребность) — деньги — проект — деньги — заказ — стройка — приемка — заезд… Дальше в ряду должно следовать последнее — или главное? — Жизнь. И она как будто следует: свадьба-дети-работа-отпуск-путешествия-работа-школа-развод-старость-болезни-смерть. Все есть — радуги нет, пульса, идеи, творчества! Потому что такой дом — это лишь стены, пол, аппараты-машины, гады-джеты, чтобы можно было без усилий наслаждаться, и ничего не делать. Ладно еще, когда стихия за стенами, угрожающая природе и людям, заставит обитателей выйти наружу, чтобы потрудиться — копать, ломать, сооружать, спасать. Тогда их дом на время становится Домом — убежищем для отдыха от трудов праведных. Да и то — на время, ведь труды-то были без замысла, без плана и творения. Все равно что загрузить бездельное вянущее тело покупными бездумными тренажерами, когда уж больше нечем.

Так что давайте постигать Меня не как застывшую, сотворенную данность, а как бесконечный творческий процесс, не имеющий четкого начала, но имеющий определенный конец. Дом умирает вместе с его творцом, и с этим уж ничего не поделать. Надолго остается от него лишь фундамент, все остальное рано или поздно растащат новые случайные созидатели, или поглотит природа.

4

Однако, вернемся к началу — замыслу и первым шагам к воплощению. Вот уж завершены блуждания по полям и сопкам намеченной территории, выбрана уютная площадка на взгорке, не видная с остатка некогда живой дороги. Прочищена от кустов и сухостоя собственная колея, прикинут основной габарит будущего Дома, план стройплощадки и место расположения канализационного септика — основы культурного быта. Получены все согласования по желанному участку и электролинии к нему от ближайшего столба, с ворохом печатей, подписей и неизбежных платежей. Начинается очередной, проектный этап творчества, не менее захватывающий, чем этап созревания идеи.

В этом этапе Он должен выстроить Мой скелет и тело так, чтобы потом, в течение Моего роста, долгой и переменчивой жизни Я доставлял Ему только удовольствие, радость преодоления и постижения. Радость от того, что Он учел все требования от Него самого, от семьи и возможных гостей, которые могут быть ко Мне предъявлены. Чтобы всем хватало удобного места, и все ласкало придирчивый городской глаз. Он засел за чертежи и схемы, которые постоянно обсуждал с женой, понимая, что она и дети, а скорее внуки станут главными критиками Его решений, хотя и не всегда обоснованными. Неизбежно станут, даже если потом все реже будут разделять его компанию в поездках ко Мне — даже в семье у людей всегда разные интересы.

И уже на этом первом этапе рождения структуры, незримым, но глубоко определяющим фактором было Время Жизни. Не жизни вообще, а пребывания в Моем пространстве. Понятно, что большинство творений переживают своих творцов. Так и Я, еще на стадии задумки, определенно создавался Им не только для себя на остаток Его дней и лет. Он думал и о том, кто и как будет обитать во Мне после Него. Да, такой подход порождал массу неожиданных вопросов, причем давал очень мало ответов. Каждый из людей знает, как непросто человеку выстроить в детях интерес к наследованию своих привычек, интересов, профессии. Оглушительный каскад новых технологий многократно обессмысливает почти все, создаваемое людьми, уже в одном поколении.

Даже Мне, создаваемому великим и прозорливым Им, было всегда печально видеть, как Он со своей терпеливой и уютной женой свозили и рассовывали по Моим углам не так давно ценные признаки уходящей цивилизации, просто жалея вынести их на мусорку в городе. По мере того, как создавался Мой мудрый и детально прощупанный мир, Мое пространство заполнялось утерявшими всякий смысл патефонами и виниловыми пластинками, самоварами, пэйджерами, видеоплэерами, магнитофонами, транзисторами, видеокамерами, кассетами, печатными машинками, компьютерными приставками и шнурами, пожелтевшими книгами, поношенными пальто и кофтами, утратившей интерес хозяйки посудой, игрушками выросших детей, обычно тщетно поджидающими внуков, чей мир игрушек все равно будет тотально нов и также неповторим.

О да, этот поток все еще живого, но уже лишнего старья всегда был и остается символом убийственной Вечности, того, что все проходит, и попытки человека консервировать время, останавливать мгновения и этапы — полная и печальная тщета. Неизгладимая и парадоксальная логика советского горожанина, ищущего в дачном уединении не только толику пищевой независимости от давящей страны и видимость возврата к природе, но и создающего там одновременно отхожее место для отжитых ипостасей своего быта, расстаться с которыми душа не позволяет.