Канченджанга или Дом на хуторе

— А давай отметим какой-нибудь праздник в нашем Доме, там, на хуторе? Соберем детей, друзей, кто с машиной, и нагрянем? Я воду завезу заранее, может и антенну на спутник поставить успею…Устроим типа субботник весенний, грядку под овощи заведем наконец…

— Неожиданно, — чуть подумав, сказала Она. — С чего бы это? Про огородик ты же всегда был против, некогда тебе… Уверен, что твой недоделанный септик, да и весь Дом такое нашествие выдержит? И мне потом этот ворох постелей стирать, а тебе гору мусора вывозить? Какой смысл?

Она была права: необычно, и Он это знал. И сам, удивившись внезапной идее, признался: — Смысл есть, но кажется, совсем в другом… Просто там пришел человек, бродяга, предложил не закрывать Дом на замок, когда уезжаю.

— Ты его впустил ночевать? Совсем на тебя не похоже, — осторожно отозвалась Она.

— Скорее, он вошел сам: аккуратно вскрыл замок, и просто вошел. Аккуратно! И тихо ждал меня. Понимаешь, он вообще ночует где придется, в какой-то там заброшке, а мой Дом, со всеми удобствами, стоит пустой, месяцами… Думаю, как-то не совсем…

— Ну, дом — не игрушка. Если сам не знаешь, что с ним делать, пусть уж дети решат потом… Кстати, он ведь у тебя и не рассчитан…

— В том и дело, это была моя ошибка! Идея — Дом для раздумий и творчества, — не соответствует результату и уровню комфорта. Даже место я выбрал ошибочно, хоть и красиво — без воды жить нельзя, а завозить не всякий станет…

— Что значит всякий? У тебя не бывает всяких! Или ты решил-таки его сдавать?

— Нет, в нынешнем виде нереально. Но можно подумать… В районе, говорят, детдом переполнен, и сирот с войной будет только больше. Можно, наверное, договориться с властями, чтоб завозили воду регулярно, септик довести до ума и антенну на спутник. За зиму и по мусору тоже договоримся, вот с десяток сирот можно и разместить с куратором. И огород тогда уж непременно. Школа теперь и по интернету доступна, после ковида всему научились…

Задумчиво вглядывалась Жена в Него, пытаясь отыскать внешние признаки такого глубинного разворота. Погруженная в свою не слишком обременительную работу, по выходным взявшая на себя заботы о двух внуках-школьниках, она смиренно дожидалась пенсии и привыкла не только уважать, но и ценить все Его творческие причуды, в основном связанные с обустройством быта теперь двух домов и с воспитанием внуков. Для Нее Я был важной частью Его жизни и души, и она, изредка наезжая в Мои дали, искренне наслаждалась созданным Его руками уютом. И, что Я всегда особо ценил, никогда не претендовала стать частью Моей сущности и пространства. Кстати, в отличие от Кузьмича, нового героя нашей поначалу неторопливой истории: тот с первого восхождения на крыльцо внутренне уже тайком претендовал на Меня. Но на сей раз, ощутив глубинную перемену в Его оценке Меня, считав в Его взгляде начало превращения Меня-личного в Меня-товар для других, Она встревожилась. Однако, следуя подспудной женской мудрости, на которой стоит любая крепкая семья, решила начать с одобрения.

— А ты начинаешь взрослеть! — сказала одобрительно. — Отдавать самое дорогое чужим, не ожидая платы и даже робкого «спасибо», это право по-настоящему взрослого человека — поздравляю! Самое главное дальше — не позволить памяти напрягать тебя суммами и усилиями, что ты потратил на Его сотворение, когда чужие начнут тихо и радостно рушить твой рукотворный уют. Но я уверена — ты сумеешь! И с властями Я тебе, конечно, помогу, сколько надо.

18

За пару ночей, проведенных в полуразрушенных домах поселка, как бы захваченного своими, Василий понял, что захват этот вилами по воде писан, и протянется ровно столько, сколько у его взвода уйдет на так называемую зачистку. И неизвестно еще, кто кого зачистит здесь окончательно — всякое бывало. Как водится, многие дома, добротно сложенные из кирпича и снабженные полноценным дворовым хозяйством, были так или иначе повреждены, иные разбиты в прах целиком. Это вызывало у Василия подлинно зубную боль и досаду: даже если кто из однополчан и ненавидит этих солдат, говорящих на твоем же языке, почему мирные люди, живущие своим хозяйством в крепком доме, должны потерять все? Просто потому, что какой-то неграмотный придурок из глухой деревни в нашем блиндаже, научившись управлять дрон-пультом, так похожим на игровую приставку в доме зажиточного соседа, направил дрон именно на этот дом? Тем более, что в родных местах, где Василий сошелся со своей Аглаей, такие дома были редки, зачастую считались едва ли не буржуйскими, вызывали законную зависть — когда чистую, а когда и черную…

До сих пор, за время полугодового контракта и уже после, пока его еще не принудили к продлению, уцелевшему и даже отличившемуся Василию удавалось избегать попадания в боевые группы штурмовиков, самые рисковые и опасные. Их командиры собирали из особого контингента — молодой и рисковой деревенщины, зачастую и вчерашних зэков, отморозков, купивших себе эту сомнительную волю за подписанный контракт. Попутно сметливые офицерики и сержанты пополняли свой кровавый карманный капитал, собирая откуп с тех, у кого еще оставались контрактные деньги или желанные косячки, и кто сильно не спешил помирать на штурме.

Первое и главное, что он понял на этой войне невидимых сигналов, была культура обращения с телефонами. Точнее не культура в готовом виде, а школа по ее усвоению, оплаченная жизнями многих полуграмотных новичков, выросших в мире соцсетей. Учились они все, с первого дня в окопах, друг у друга и у тех, кто уже с учебки разбирался в этих заумных приложениях, режимах, блокировках и ловушках. Первым правилом, которым делились опытные бойцы и за соблюдением которого следили командиры, было иметь два телефона: личный кнопочник и боевой смартфон. Кнопочным, куда обычно забивали один-два домашний номера, Василий, послушав разных печальных историй, решил не пользоваться вовсе, поняв, что любая активная симка на фронте — источник сигнала для врага. Аглая подождет. Он хранил его вместе с изъятыми симкой и батарейкой, надежно упакованными в пластик. Боевой смартфон включался только в ходе боевой задачи и в критические моменты.

В этом мире тотального недоверия, страха и продажности, Василий ухитрился заслужить некоторую благосклонность командира, избегая тратиться на льготы и лояльность. Благодаря многим читанным книжкам и пестрому опыту, умел быть полезным в решении разных сопутствующих прифронтовых задач. То помогал новичкам после учебки разбираться в картах, то командовал на обустройстве блиндажей и наладке связи, то подвизался на вывозке раненых и убитых, в распределении гуманитарки или даже в комендантских патрулях. Случалось и отмазывать перед командиром незадачливых новичков, трусишек и потеряшек, которым грозили серьезные кары по категории СОЧ — самовольное оставление части. На сей раз получилось вписаться в команду чистильщиков, действующих в только что занятой деревне параллельно с саперами. Работа была не намного менее опасной, чем другие занятия в зоне активных боев под жужжание дронов. Зато она давала Василию возможность бродить по селу в одиночку, неустанно обдумывая способы достижения своей главной цели — бегства с фронта. Да, он готовил для себя тот же СОЧ, от которого отмазывал других, понимая при этом, что в случае неудачи ему может грозить и что покруче…

Бережно храня и пряча на теле главные свои ценности — оба паспорта, справку участника, телефоны и банковскую карту с зачисленным миллионом с хвостиком, он уже перебрал немало вариантов. Начинал с двух базовых путей: уйти в тыл к своим под каким-то временным благовидным предлогом, а там еще подкопить деньжат на восстановительных работах в захваченных землях. Предлог, однако, найти было непросто: в тыл регулярно отправлялись лишь калеки… Подумывал он даже найти такого же беглеца в рядах противника и, спасая его от плена, уйти к нему в тыл. В обоих вариантах были свои риски и свои плюсы, так что выбор, даже при возникших возможностях, был очень нелегким и неизбежно рискованным. Это неистребимое осознание риска поначалу просто будоражило его, притупляя осторожность и как бы усиливая готовность к главному риску его судьбы — грядущему восхождению. Но со временем он мысленно разделил это, понимая: чем больше риска на войне, тем меньше шансов испытать его потом, в горах.

Однажды в блиндаже за вечерним чаем Василий разговорился с недавно прибывшим новичком, еще не имевшим позывного, и выяснил, что они оба из одних дальневосточных краев. Посидели, всколыхнули каждый свою память и тревогу за близких: что с ними станет, если…? Сумеет ли Аглая наново собрать его рассыпанную семью, или пригреет у себя в доме кого-то из пацанов, не слишком падких ни к рискам, ни к трудам по обустройству собственной жизни?

— Слышь, Колян, я что подумал, — сказал Василий в азарте душевной открытости. — С нами тут всякое случается, с любого рейда можем вернуться калекой или в мешке… Нам-то что, мы подписались на это, а наши мамки-женки при чем? Чиновники не спешат родных извещать, да и не успевают, сколько нас! И что им думать дома, месяцами без весточки? Телефонам веры нет, они и спасти могут, и тут же угробить. Потому вот: если что с любым из нас, давай пообещаемся с тобой навестить родных, рассказать как все было, ага? Адресочками обменяемся, записками, и выйдет, будто письма отправили домой…

Так и сделали, и у каждого из них в паспорте появилась бумажка-закладка с чужим именем, несколькими душевными словами и адресом, по которому земляки божились съездить, когда все кончится и если один из них не вернется. Оба не понимали, какой в этом зароке заложен смысл, но помнили из разных военных фильмов, виденных в детстве, что при таких поминальных эпизодах в душе всегда зарождалось что-то теплое, совсем не похожее на трепет и страх войны. Поразмыслив над бумажкой, Василий подумал: имя и адрес, как-то скудно. И приписал: «Прости, Аглаюшка! Люблю тебя безгранично, но, мне кажется, мечту свою Канченджангу все-таки сильнее. Потому не жди скоро, а если и погибну, скорей всего там, так лихом не поминай…»

… Решение и верный путь подсказала Василию сама фронтовая жизнь. При зачистке улиц недавно занятого (по версии командования — освобожденного) села они с напарником на время разделились, договорившись действовать самостоятельно до вечерней встречи в базовом штурмовом блиндаже. Для Василия такая непривычная отвязка от своих была первым шагом к тому, чтобы потеряться насовсем, к СОЧу, а значит — к искомой свободе. И тут он обратил внимание на участок улицы, где разрушений было меньше: по всему, крупные снаряды сюда не прилетали, разрушения наносили дроны. Где-то лишь снесен кусок стены с окном, дыра в крыше или груда досок во дворе — остаток бывшего сарая или простецкой стайки. Один дом с колодцем неподалеку выглядел почти целым, только сорванная дверь валялась у крыльца. На крыльце под солнышком мирно дремала рыжая кошка, наслаждаясь паузой в противно зудящих дроновых атаках.

Нетронутым оказался и железный гараж с двухскатной крышей, на одной стороне которой сверкала синевой целехонькая солнечная панель. «Странно, почему на гараже, а не на доме?» — подумал Василий, и счел необходимым осторожно заглянуть внутрь, откинув одну створку ворот. Там стоял старенький «жигуль», а в глубине, в окружении обычного гаражного хлама у дальней стены белел большой замызганный холодильник. Открыв дверцу, вместо ожидаемых пустых полок он обнаружил лесенку вниз, в подвал: оттуда, теперь уже ожидаемо, сочился слабый свет.

— Эй, есть кто живой? — крикнул на всякий случай, взяв автомат на изготовку.

— Да есть, только не стреляй, ладно? — отозвался развязный мужской голос. — Чей бы ты ни был, лучше поговорим…

Подвал был просторный, с дощатым полом, простым столом на козлах и нарами. Одну стену занимал стальной стеллаж с разным бытовым барахлом, среди которого Василий сразу отметил скомканный камуфляж и обычные вражеские атрибуты, включая автомат незнакомой системы, набор бутылок и обычной деревенской посуды. В углу рядком стояло несколько пластиковых бутылей с водой. Над столом висела на проводе маленькая лампочка, неплохо освещая пространство. Давненько не бритый мужик с проседью в бороде, в джинсах, пыльных берцах и брезентовой куртке сидел на нарах, попивал из кружки. Перед ним на столе валялся смартфон и недвусмысленно сияла бутыль с мутным варевом. Казалось, он ничуть не удивился и не испугался гостя, а был даже рад.

— Заходи, вежливый человек, гостем будешь. Автомат сразу убери вон туда, а кружку наоборот возьми, и присаживайся. Нам есть чего обсудить, и спасибо хозяину, есть где и с чем… — Он по-братски набулькал из бутыли в протянутую Василием кружку и чокнулся. — Ты из комендатуры, чистильщик, или из санитаров? Штурмовики-то ваши вчера еще наперед ушли, а я уж тут третий день кукую, жду затишья… И варианта, как бы половчее превратиться из пленного в беженца. Может ты и есть мой шанс? Телефон включать не рискую, шарахнут сразу, а вот поговорить вживую — другое дело.

— Сегодня я чистильщик, а завтра как знать, — осторожно отозвался Василий, сбросил автомат и глотнул самогону, не видя в мужике угрозы. — Если командир уже бабок нахапал вдоволь на откупах, так может завтра и в штурм загнать, с зэками. У вас разве не так?.. В такой войне, когда ни один командир не знает главной цели и не видит смысла, лучше свои планы строить… Сам-то, как я вижу, отвоевался? И чего ждешь, комендатуры и плена? Рисково, пацаны тут сильно разные бывают, могут прибить по злобе, никто и не спросит…

— А вот мы вместе и обсудим, чего ждать, — мужик отставил кружку, протянул руку. — Я Игнат, если что… Уходить надо по-любому, думаю тебе это понятно. Пока ваши патрули не нагрянули… и пока мы самогон не прикончили… Сразу скажу тебе, через нашу сторону почти нереально: все одно отловят где угодно, изобьют и вернут. А то и грохнут на месте: злые, что отступаем. Так что, по моим раскладам, идти надо к вашим, шансов больше. Значит, тебе и рисовать план, куда и как. Денек-другой твои тут побродят и уйдут дальше, в никуда, хе-хе! Придет комендатура, вот с ними, думаю, тебе и придется схему строить. Или вокруг них, в обход — тебе видней, пока амуницию не скинул.

— Ладно, а я Василий. Ишь ты, как все наши сказки разгадал сразу! — возразил Василий. — Не верь сказкам, врут все, во всех окопах… Я ж тебя тут же сдать могу, и отпуск себе заработаю, а то и медальку…