Вельзевулов цветок

Раздались громкие аплодисменты. Все гости были очарованы рассказчиком.

– Какая увлекательная история, Елизар Иванович! Ах, я бы не жалела о бессмертии, – задумчиво сказала Агафья Ивановна. – Жизнь так чудесна, разве она может надоесть?

– Да если подают одну и ту же кашу поутру два дня подряд, уже хочется на стенку лезть! А тут – вечность! – возразил сосед, Агафонов Александр Денисович.

Смех пронесся по залу. Игра остановилась, и общество принялось фантазировать о вечной жизни. Герман сам заслушался историей Елизара Ивановича, хотя слышал ее уже не раз. Мысленно посетовал, что мог бы улизнуть и пробраться в комнату Изабеллы. Однако его вниманием завладела тень, мелькнувшая за дверями залы.

***

Изабелла Петровна избегала вечера и многочисленных гостей, ведь тетушка умудрялась и вдали от столицы вести светскую жизнь. Люди все больше тяготили девушку, все чаще она проводила время в своей комнате. Агафья Ивановна каждый день спрашивала:

– Изабелла, милая, как твое самочувствие?

– Тетушка, все хорошо, только немного устала, – исправно отвечала племянница.

– Ну что ж, отдыхай, бедное дитя, – притворно вздыхала Агафья.

День празднества выдался необычайно снежным. Изабелла, накрывшись теплой шалью, спустилась вниз, тихонько прошла мимо дверей главной залы и вышла на круглую веранду. Она смотрела, как снежинки в лунном свете падают одна за другой. «Волшебство!» – подумала она, и на время гнетущие мысли ее отпустили.

Герман прежде увидел темный силуэт Изабеллы – тонкий, хрупкий, и отчего-то это тронуло его до глубины души. Она стояла неподвижно и продолжала смотреть на снег. Он подошел к ней, и девушка невольно вздрогнула, увидев в отражении окна его лицо.

– Простите, я не хотел вас напугать. Очень красиво! – Герман тоже посмотрел на снегопад. – Позвольте представиться: Герман Андреевич Просвирский. Я видел вас в церкви. Кажется, видел вас и раньше – вы исполняли что-то на фортепиано?

Изабелла повернулась к нему. Впервые за долгое время ее мысли были ясны, и она сразу узнала в нем того удалого гусара. Вспомнила и об их ранней встрече, и о том странном чувстве, что испытала тогда: лицо его было веселым, а глаза – нет.

– Да! На вечере у Засекиных я исполнила небольшое произведение. А вы – гусар, внук Пульхерии Романовны? – она с интересом заглянула в его глаза, ставшие темными и бездонными.

Герман кивнул и чуть придвинулся к ней. Сложив указательный и средний пальцы вместе на правой руке, он легонько коснулся ее лица чуть выше переносицы. И, как само собой разумеющееся, она приняла все дальше сказанное без вопросов и страха:

– На вас демоническая печать, – произнес он тихо.

На ее лбу проступили знаки: три ромба, в центре пересечения – круг, в центре круга – звезда. Герман мысленно повторил узор, чтобы лучше запомнить и позже отыскать его значение в книге.

– Вам нездоровится? – продолжил он.

Изабелла кивнула.

– Печать давно воздействует на вас. Скоро все вспомнится. Вы отдали свою вещь – найдите ее в воспоминании, найдите и обязательно запомните!

– Изабелла, деточка! Как здесь холодно! Ты больна, тебе нужно оставаться в постели! – между ними возникла Агафья Ивановна и недовольно сверкнула глазами на племянницу.

Изабелла очнулась, ее захватили прежние тревоги и страхи.

– Да, тетушка, я лишь на минуту спустилась вниз.

– Простите, нисколько не хотел вас утомить своими разговорами. Желаю вам скорейшего выздоровления, – поспешил откланяться Герман.

– Спасибо, – еле слышно ответила Изабелла, а затем поднялась в свои комнаты.

Герману пришлось вернуться к гостям. Скоро вечер был окончен. Весь путь до усадьбы оба товарища молчали. А Пульхерия Романовна расхваливала повара и обещалась в следующий раз взять рецепты всех блюд.

Домашние уже разбрелись по спальням, когда Елизар Иванович и Герман сидели у камина в гостиной. Герман листал книгу с демоническими знаками, отыскивая те, что увидел на лбу Изабеллы.

– Звезда означает, что была отдана вещь. А остальные знаки говорят о том, что забирается у жертвы, – задумчиво произнес он.

– Да, все верно, – сказал Елизар, не сводя глаз с огня. – Нас ожидает интересное предприятие, дорогой друг. Нужно подготовиться.

– Елизар, мне все не дает покоя... Ты был так любезен с Агафьей Ивановной, да и вообще сегодня не похож сам на себя.

– Хм… Видишь ли, я так и не научился переживать потери. И знаю, что человек рядом со мной неизбежно и скоро уйдет. – Он продолжал смотреть на переменчивое пламя, будто в нем и были все ответы. – Я хочу прожить единственную, а не великое множество жизней. Хочу верить, что однажды смогу последовать за своими любимыми и встретить их на небесах. Я хочу стать смертным, Герман, – это моя великая цель, мое намерение! Не смотри на меня, как на сумасшедшего. Я говорил тебе об этом и не раз, но не представилось случая доказать. Мне нужен демон, который завладел завистливой тетушкой Изабеллы! Он должен знать…

***

Спустя несколько дней Агафья Ивановна поспешно отбыла в Петербург, чтобы подготовиться к большому новогоднему балу-маскараду. Изабелла по своему обыкновению читала главу тоненького романа и не заметила, как уснула.

Приснилось Белле, что она сидит в одной сорочке, простоволосая, перед зеркалом и одинокой свечой. Тихий голос рядом нашептывал, обещая, что задуманное торжество не свершится:

– Собери обиды, несбывшиеся чувства, все разбитые мечты, – проворные девичьи пальцы перебирали бусины жемчуга. – Вплети, вплети их в ожерелье. Возьми его платок, а теперь положи вместе с ожерельем в шкатулку. Изабелла, помни: в поздний час ты должна закопать шкатулку в сырую землю рядом со свежей могилой, иначе завет не сбудется!

Щелчок шкатулки, и ураган в душе затих. Девушка улыбнулась так легко, так свободно, что сама удивилась. От слез не осталось и следа. Она благодарно сжала руку Агафьи Ивановны и вышла из комнаты.

Зеленые угольки вспыхнули в темноте. Кто-то в грациозном прыжке мягко приземлился на колени Изабеллы, она вздрогнула и проснулась. Кот ласково замурчал, Изабелла удивилась, откуда же он взялся здесь. Дав погладить себя по бархатистой черной шерстке, он спрыгнул на пол. Белла, как заговоренная, пошла вслед за ним, взяв внизу теплую накидку. Они пришли к конюшне, где Изабелла велела седлать коня. Ничего не сказав слугам, она поскакала верхом до церковного кладбища. Кот тут как тут, уже ждал там и мяукнул у деревянного креста.

Изабелла тотчас обезумела, то шептала, то кричала: «Где же она, где?». Руками расчистила снег, заметалась по кладбищу, пока не нашла низенький сарайчик. Взяв какой-то инструмент, она принялась колоть твердую, как гранит, скованную морозом землю. Истерзав руки, изорвав платье, Белла, наконец, увидела небольшую шкатулку из сна. Внутри оказался платок ее несостоявшегося жениха. И тогда, захохотав, прижимая шкатулку к себе, она направилась домой.

По приезде слуга объявил, что ее ожидают два настойчивых господина. Германа и Елизара проводили в просторную гостиную. Изабелла вышла к ним тут же, как была: в домашнем, изорванном платье, с руками в ссадинах. Отдав шкатулку Герману, опустилась в кресло и заплакала. Как же ей было жаль, что в минуту слабости она согласилась на этот опрометчивый шаг! Но ничего уже нельзя воротить назад. Страх перед своей скорой участью и участью человека, теперь с ней связанного, совершенно поглотил ее; Белла желала скорейшего избавления от мучений и вечного сна.

– Я плохой, дурной человек!

– Вы еще слишком молоды, дорогая Изабелла Петровна. Вам положено совершать ошибки, – сказал Елизар.

Но она покачала головой и снова залилась слезами. Герман открыл шкатулку, достал платок и показал Елизару. Тот многозначительно кивнул ученику на вышитые инициалы.

– Позвольте... Если не ошибаюсь, платок не принадлежит вам, Изабелла Петровна?

– Нет, это платок графа N. Он обронил его, когда пытался сделать мне предложение. Я не хотела, я не могла выйти за него замуж. И теперь графа преследуют неудачи – он разорен!

– Ничего, все поправимо. Если разорение – следствие обряда, он снова обзаведется состоянием. Но главное – это вы, дорогая! Ваши жизненные силы на исходе.

– Чего же здесь не хватает, Изабелла Петровна?

–Там нет моего жемчужного ожерелья. Но все это неважно. Спасите графа, а я заслужила то, что есть, – прошептала она.

– Посмотрите на меня, Изабелла! Вы и пожить толком не успели и не знаете, от чего отказываетесь. А проступок ваш не так уж и велик, чтобы из-за него убиваться. Все ваши недуги вмиг пройдут, когда колдовство будет развеяно. Да и вправе ли была ваша тетушка воспользоваться отчаянным положением? Это ли вы заслужили? А теперь мы поищем ваше ожерелье, и вы сделаете все, что должно!

Она потрясенно кивнула Елизару Ивановичу. Господа вместе с Изабеллой обыскали сначала ее комнату, а затем комнату тетушки. Однако ожерелье так и не было найдено. Они проверили и баню, где совершался обряд, – но там тоже ничего не удалось обнаружить.

– Наверняка, она носит его с собой! – высказал свои размышления Герман.

Наставник кивнул, и обратился к Белле:

– Изабелла Петровна, велите закладывать лошадей. Вам нужно ехать в Петербург – осталось не так много времени. Ожерелье должно быть возвращено вам. Вас есть кому сопроводить?

– Да, я попрошу управляющего.

– Мы тоже немедленно направляемся в Петербург. Герман Андреевич запишет вам адрес. Дайте нам знать, как только приедете в город.

***

Снег блестел в свете уличных фонарей. Мороз весело подстегивал лошадей и кусал за носы всех без разбору, будь то простой человек или важный господин. К парадному входу дома на Большой Морской подъехала Агафья Ивановна и поспешила быстрее внутрь – в тепло, окунуться в новости света и вволю потанцевать, отдаваясь легкомысленной польке или горделиво скользя в плавном, величественном вальсе.

Аккурат вслед за ее каретой подъехала еще одна, из которой вышли два господина в масках.

«Ах, это будет чудный вечер!» – Агафья Ивановна разглядывала себя в зеркале в гардеробной. Она предвкушала восторженные взгляды, страстные признания, просьбы взять покровительство над молоденькими девушками. – «Что же? Анечка Голицына могла бы стать способной ученицей». – От этих мыслей перехватывало дыхание, и безграничное счастье наполняло ее. – «Изабелла… Ну что Изабелла? Я только взяла свое, заслужила за годы брака. Она не уберегла бы свою красоту и растратила молодость на всякие глупости – на манер расстроенного пианино. Пусть демон и завладеет моей душой – у меня останется очаровательное петербургское общество, и довольно!»

Она поправила портбукет с астрами, напоследок окинула взглядом свой изумрудный наряд: «Прекрасна!». И, надев кружевную маску в тон платья, Агафья Ивановна вплыла в бальную залу. Группа молодых людей, жаждавших общения с ней, тут же заняла ее внимание, напрасно надеясь, что не все танцы обещаны. Агафья Ивановна танцевала, ощущая легкость в теле, грациозно показывала все фигуры и па, смеялась вволю и даже подарила воздушный поцелуй отставному полковнику.

«А кто этот господин в серебряной маске, что так настойчиво смотрит на меня? Эти карие глаза… Елизар Иванович! Как же он оказался здесь? Наверное, поддался моим чарам и последовал за мной в Петербург! Как романтично!»

Тем временем Герман Андреевич, одетый в черный фрак и золотую маску, тихонечко обходил залу. Он с легкой грустью заметил про себя, что раньше был частью этого веселого общества, а теперь же… Герман прикалывал небольшие веточки чертополоха к портьерам и стульям с обивкой. И когда все было готово, он кивнул Елизару.

– Роман Алексеевич, – сказала Агафья Ивановна вслух уланскому полковнику. – Вы так закружили меня, негодник! Придется отказаться от кадрили!

– Виноват! Агафья Ивановна, надеюсь, это был комплимент. Позвольте, я провожу вас.

Не успела она присесть, как Елизар Иванович подошел к ней. Она кокетливо обмахивалась веером.

– Дорогая Агафья Ивановна, подарите мне счастье побеседовать с вами несколько минут наедине.

Она чуть наклонила голову в знак согласия, и они перешли в комнату, видимо, служившую кабинетом. Тем временем Герман сложил пальцы рук треугольником, а затем, разъединив их, громко хлопнул. Музыка в бальной зале стихла, и участники маскарада превратились в недвижные статуи.

– Милая, дорогая Агафья Ивановна...

– Да-да…

– Я жажду спросить вас!

– О чем же?

– Зачем же вы так поступили со своей племянницей?

– О чем это вы, Елизар Иванович? – Агафья Ивановна вышла из романтического настроения, в котором ничего не слышала и не замечала, а теперь недоуменно посмотрела на своего кавалера.

Дверь кабинета открылась, вошел Герман.

– Что здесь происходит?

– Верните ожерелье Изабеллы Петровны!

Агафья Ивановна побледнела и сжала веер, украшенный жемчужными бусинками. Оскалившись, она зарычала:

– Не отдам!

Елизар вонзил трость в подол ее платья. Кольцом вокруг Агафьи Ивановны разгорелось синее пламя, но огонь не жег ее. Впервые за долгое время она почувствовала, как усталость навалилась на нее: спина сгорбилась под такой тяжестью, стало нечем дышать, платье трещало по швам.

– Мои руки! – воскликнула в ужасе Агафья Ивановна. Скинула перчатки – сияющая кожа поблекла, сморщилась, и к ней вернулся истинный облик.

– Повелеваю, покажись!

Тетка Изабеллы оказалась на полу. Демон сбросил ее тело как ненужные одежды и предстал перед ними громадиной аршин пяти ростом. Он устремил страшные красные глаза с тремя зрачками на Елизара.

– Ты посмел прервать мой чудный вечер? – сказал демон агафьиным голосом, снисходительно отмахиваясь от пламени жемчужным веером.

– Полюбуйся, что можно взрастить в душе при должном старании. А ведь это всего-навсего демон низшего порядка. Этот веер не принадлежит тебе, отдай его!

Герман с волнением разглядывал демона. А Агафья Ивановна еще никогда не чувствовала себя в таком унизительном положении. Она озиралась по сторонам, боясь увидеть хоть одну отражающую поверхность. «Подлая девчонка, ненавижу ее, ненавижу! Выискала себе защитников!» – пронеслось в ее мыслях. На глаза попалась каминная кочерга. Она подползла к ней, схватила и, налетев как коршун на Елизара, пронзила его этим орудием.

Мистик вскинул руки – лицо исказилось гримасой боли. Трость в то же мгновение упала, и пламя утихло. Бес схватил голову Германа своей лапищей, наложил печать и с легкостью откинул его в другой конец комнаты, словно тряпичную куклу. Мерзко хихикая, он приближался к раненому Елизару Ивановичу…

***

– Где я? Какой мрак!

Герман ничего не видел вокруг себя. Неясные шорохи окружали его, он чувствовал чьи-то жадные взгляды. Дикий ужас подкрадывался к Герману; ему казалось, что страхи, поднятые с самых глубин души, материализовались и заполнили эту живую темноту. Хотелось убежать отсюда – сейчас же! – но бежать-то некуда. Мрак вдруг чуть рассеялся. Мягкий свет заструился, поманил к себе – и Герман увидел в нем прежнюю беззаботную жизнь, которую так отчаянно желал вернуть. Друзья-товарищи с полными бокалами шампанского за свежей колодой карт ждали только его. Герман Андреевич вступил в полоску света, и вдруг замер, пораженный мыслью: «А что было целью моей?» Он оглянулся на темноту, которая сделалась еще чернее. Отмахнувшись от этой странной мысли, снова сделал шаг навстречу свету. Еще громче зазвучало в нем: «Что, что было целью?»

– Я не знаю, – закричал Герман.

– А чего же ты идешь туда, дубина? – раздался строгий голос бабки-знахарки.

Но Герман по-прежнему оставался один.

– Разве есть в моей нынешней жизни смысл? – закричал в ответ Герман… И его сердце тихо ответило: «Есть; помогай людям – вот тебе и смысл». Он, закрыв глаза и дрожа всем телом, отступил в темноту.

Твари в вязкой черноте завертелись вокруг него в демоническом вихре: то внезапно во мраке показывая безобразные морды, то прячась, не давая Герману сдвинуться с места. Всеми фибрами души ему захотелось вернуться назад, но между тем он знал, что, позволив прозвучать истине, нет пути назад. Круговорот затих – и Герман оказался в родном уланском полку…

Обычно Герман Андреевич кутил до тех пор, пока воспоминание не становилось прозрачной дымкой и не уносилось куда-то вдаль. Тогда он тихонечко прислушивался к себе, и когда сердце не выдавало упреков, сожалений, никаких нехороших чувств, он умиротворенно закрывал глаза и наслаждался коротким покоем. Но кошмар исполнен – и Герман знает, что будет дальше.

…Полк продвигался вперед. Гусар рубил саблей направо и налево. Остановившись лишь на одно мгновение, он увидел, что на холодной земле лежит только что сраженный им солдат – совсем мальчишка. Он истекал кровью и смотрел застывшим взглядом в безоблачное небо.

И в следующий бой Герман больше не чувствовал молодецкой удали. Он все думал: «Ведь мать ждет сына с войны, надеется, что он жив! Почему рука моя не дрогнула… не дрогнула, нанося удар!». Сколько ни пытался Герман отогнать мысли прочь, поднять в себе праведный гнев на врага, а все же видел в них людей. И, выходя на поле битвы, совершал свой кровавый выбор: убить или быть поверженным.

В который раз, сжимая изо всех сил саблю в руке, Герман, не слыша победных возгласов полка, бредет в лагерь, чтобы снова невыносимо медленно смывать кровь с рук своих водой из походного чайника, помня, как легко сталь пронзает человеческую плоть. А ведь некому поверить тяжкие думы – никто не видит безмолвные терзания.

Но тут Герман остановился – глухо брякнулась сабля на землю. Солдат закричал:

– Господи, я – убивец, хоть и за родину, да все же убивец! Прости, прости, Господи!

«Прости!» – пронеслось над полем. «Прости!» – вторили Герману тысячи израненных душ.

Небо затянуло тучами, и разразилась гроза, чернота спускалась с неба и вновь захватила Германа, а когда рассеялась, он оказался на кухне в поместье своей бабушки Пульхерии Романовны. Ледяной воздух распахнул окно, и он увидел перед собой бабку-знахарку. Она с силою доброго молодца схватила Германа за руку. Казалось, душа ушла в пятки. Всполохи вновь осветили комнату – и видит барин: стоят за бабкой тени, орда теней, ибо последняя она в роду своем.

– Заклинаю! Прими дар! – неистово вскричала бабка-знахарка.

Ужаснувшись, Герман отступил назад, заслонившись рукой. Лицо знахарки менялось, словно кто-то высасывал жизнь из нее, и хватка становилась слабее.

– Не страшись своей судьбы!

Герман замотал головой.

– Барин, то дело благое – мир в душе отстоять, людям помогать! Страшно знахарке уходить с неисполненным долгом, с непереданной силой, – для того и дана она! Прими!

– Нет, нет, – обхватив себя дрожащими руками, повторял он. Бесплотный демонический дух за его спиной с каждым биением страха в Германе становился плотнее – вот-вот покажет свою звериную морду с открытой пастью.

Зашумели голоса теней знахарского рода, занегодовали так, что заходила ходуном кухонная утварь, жбан опрокинулся – и увидел Герман в отражении колодезной водицы на полу бледного, согбенного в три погибели человека.

А тот ли это, молодой баринок, скучающий в имении своей бабушки, стоит теперь перед знахаркой?! А разве не хватило духу ему услышать истину и пойти навстречу темной стороне сердца своего?! Так, стало быть, сможет и это испытание преодолеть!

Обернувшись к демону, точь-в-точь такому же, что он повстречал впервые, не сдержавши крика ужаса при виде его безобразной рожи с открытой пастью, в которой извивалось три омерзительных языка, зажмурившись, Герман сказал еле слышно:

– Принимаю!

Слыша накатывающий ропот голосов знахарского рода, Герман, воззрившись на беса, повторил слова свои – они раздались громовым раскатом:

– Принимаю дар! Прасковья Ивановна, покойтесь с миром!

Захныкало бесовское отродье и расплылось в черноту. Снова завертелся вихрь вокруг Германа, не давая шагу ступить, – и оказался он на сей раз в темном коридоре неизвестного дома.

Перед ним вдруг появилась Изабелла Петровна. В лунном свете, струящемся сквозь окошки, ее свадебное одеяние казалось прозрачным и невесомым, да и сама девушка сделалась похожей на прекрасный призрак. Легкое дуновение ночного ветра из приоткрытого окна затушило слабый огонь свечей в коридоре и всколыхнуло фату, откинутую назад. Кружевная ткань почти коснулась руки Германа, который потянулся к ней, желая развеять это видение.

– Изабелла?

– Платье, чудо, как тебе идет! – вскрикнула совсем рядом с Германом девушка лет шестнадцати в красивом сверкающем бальном платье, пришедшемся ей явно не в пору.

– Варя, прознает маменька про наши шалости, ох как накажет! – на минуту Белла остановилась, полюбовалась невесомой тканью платья, посмотрела на сестру, рассмеялась, и они наперегонки побежали в комнату Аделины Ивановны.

В раскрытой гардеробной висели платья для светских посиделок, домашние, летние для дачи и теплые для зимнего сезона: целая сокровищница для Изабеллы и Варвары, редко допускавшихся к маминым вещам. Варя вновь принялась перебирать наряды, вынимая по очереди платья, примеряясь и неизменно спрашивая у сестры: «Ну как, мне идет? Хороша ли я в этом наряде?».

Белла присела в кресло у туалетного столика и разглядывала искусной работы кружевные платки с их семейными инициалами, отвлекаясь лишь, чтобы ответить:

– Ах, Варвара, это платье лучше всех!

– Какой замечательный цвет!

Платок мягко соскользнул на пол. Закричала Варя. Потрясенная Изабелла держала в дрожащих руках белоснежную, как свадебный наряд, прядь своих волос.

– Слишком быстро, ведь время еще было! – сказал вслух Герман и попытался вспомнить хоть что-нибудь, хоть какое-то магическое действо. Но он не знал, как помочь, не мог пробиться сквозь завесу, которая разделяла их, – и оставался лишь бессильным наблюдателем. А девичья красота между тем увядала.

На крик прибежали слуги, послали за помощью. Изабелла смотрела словно сквозь всех собравшихся. Герман Андреевич понял, что она видит его. В ее взгляде не было укоризны, в нем была уходящая непрожитая юность, несбывшиеся чувства: любовь, печаль, радость – все то, что никогда не придет к Белле... Герман не мог остановить ее превращение. Грудь тяжко вздымалась и опадала – в кресле уже сидела старушка. В ту самую минуту, как порог комнаты переступил врач, ее дыхания стало неслышно.

– Не успел, не сберег, – шептал Герман сквозь град слез, чернота заволакивала его. – И на что мне дар? – исступленно кричал он.

Герман почувствовал, что сжимает в руке еле теплившийся огонек. Чернота давно бы проглотила его, но она не смела.

– Откажись! – услышал он свой собственный голос. – Растопчи! Бесполезный дар! Растопчи!

Огонек все еще еле бился и грозил выпасть из его рук. Невесть откуда взявшееся дуновение ветра, принесшее едва различимые слова, подтолкнуло Германа в спину.

– Знаю, в чем моя сила! – словно бы кому-то в ответ сказал он. Лицо его отливало восковой маской.

Демонический вихрь попытался вновь заключить Германа в свой капкан. Но он сделал шаг, второй, третий... Движение давалось все быстрее и легче. Герман шел, не отрывая взгляда от огонька, пока темнота не стала туманом, пока, наконец, он не оказался в углу комнаты, куда его бросил бес, – и свет в руке рассеялся.

***

Елизар, пронзенный кочергой, отступил назад, а затем резко согнулся, как переломленный прутик, и затрясся от судорожного хохота:

– Столетия, столетия я имею дела с нечистью и каждый раз просчитываюсь в мелочах!

Легким движением он оттолкнул Агафью и выдернул кочергу, прежде чем бес успел приблизиться к нему.

– А ну, стой! – взмах руки, и веер вылетел из чудовищной лапищи. Демон оказался вновь в кольце пламени. – Прежде чем исчезнуть из бытия, повелеваю: скажи мне, где растет цветок Вельзевула!

Но тот лишь показал ему раздвоенный язык. Кольца синего пламени охватили всего демона, причиняя невыносимую боль.

– Говори!

– Эту тайну не дано знать тебе, хоть ты и был одним из нас, мучайся вечно!

– Именем Верховного демона и господина заклинаю: говори или призови самого Вельзевула, Повелителя мух, на службу мне!

Именно в этот миг Герман вновь оказался в комнате. Зов Елизара был услышан. Оконные рамы потемнели, превратились в металл, из которого извивались гибкие прутья в причудливых узорах, рисуя картины искаженных людских гримас и пыток. Демон не на шутку испугался и заскулил.

До самого потолка возникли и разверзлись врата в преисподнюю. Жар и жуткие крики наполнили комнату. Демон силился вырваться из пут, но не мог. Однако и встретить господина в таком жалком положении ему не хотелось: чего доброго, сожрет его тут же, а сколько бы еще зла он мог натворить!

– Я скажу, – зашипел бес, – отпусти меня, или хочешь вправду встретиться с Повелителем?!