Вельзевулов цветок

***

Извозчик подъехал к кованой высокой ограде, за которой виднелся двухэтажный дом чародея Елизара.

– Приехали, барин! – громко объявил он и, видя, что господин не поторапливается выйти, повторил: – Приехали, говорю!

Герман встрепенулся, недоуменно посмотрел на него, протянул деньги и вышел из экипажа. Гусара била мелкая дрожь, он озирался по сторонам и неожиданно в его памяти всплыло, что он бывал здесь неподалеку. Кажется, проводил вечер в каком-то питейном заведении, и ему запомнился этот дом, стоявший несколько особняком от остальных деревянных построек. В тот раз удалось разглядеть необыкновенно освещенную дорожку к парадному входу: свечи под стеклянными куполами, ими шумно восторгались прибывающие гости. Теперь же дом выглядел буднично, безмолвствовал, а плотно зашторенные окна были черны.

Герман с сомнением толкнул калитку, ожидая, что вот-вот увидит кого-нибудь из слуг, и чем ближе он подходил к крыльцу, тем больше думал, что приехал напрасно – в доме никого нет. Но едва гусар оказался у парадной двери, как она бесшумно отворилась. Внутри, в полумраке узкого коридора, виднелась полоска света. Он нашел таинственного господина в кресле у потухшего камина. И вдруг Германа охватил неотвратимый ужас: вновь пережить все то необъяснимое, что открылось ему недавно. Упав на колени, он взмолился:

– Прошу вас, заклинаю всеми святыми, всем, что вам дорого. Избавьте меня от этих видений! Такого не бывает, этого не может быть! Я схожу с ума! Я слышу… голоса! Помогите, молю, верните мне прежнюю жизнь!

В голове Германа раздался оглушительный, недовольный ропот духов знахарского рода.

– Позвольте…

Елизар склонился к Герману и прислушался. «Ах, вот в чем дело!» – с пониманием покачал головой странный господин.

– Увы! – обратился он к Герману. – Боюсь, перемены необратимы.

Безысходность захлестнула гусара. Не в силах сдержаться, он разрыдался.

Чудесным образом на столике рядом с ними появился поднос с небольшим чайником и двумя чашками, украшенными восточным орнаментом. Мистик разлил темный, терпкий напиток и протянул одну чашку Герману, выжидая, когда стенания немного утихнут.

– Полноте, ведь вы же офицер! С чего же вы решили, что дар ваш – наказание? Держите! Это всего лишь чай. Пейте, пейте до дна!

Герман послушно выпил.

– Я бы помог вам… для разнообразия. Интересно наблюдать за человеком на распутье.

Но гусар уже не слышал последних слов, он крепко и умиротворенно заснул.

На следующий день Герман очнулся в незнакомой комнате того же дома. Чувствовал он себя гораздо лучше. Спустившись вниз, у камина обнаружил, как и вчера, загадочного господина. Тот, казалось, только и ждал его пробуждения.

– Вчера вы были в страшном подпитии и волнении по поводу внезапно свалившейся на вас участи и способностей. – Елизар, видя его замешательство, решил напомнить обстоятельства, приведшие Германа к нему. – Я скажу вам, что изъять эти способности невозможно. Моя помощь будет заключаться лишь в том, чтобы вы смогли обуздать их, подчинить себе и выбрать свой путь – зла, добра, а может, и какой-то третий. Решать вам. А так как я намерен совершить путешествие заграницу, то не отказался бы от компании! Думаю, смена обстановки пойдет вам на пользу.

– А как же средства…

– О деньгах не беспокойтесь. Спиритизм – весьма прибыльное дело, но я устал от общения с покойными душами. Если вы согласны, рекомендую написать близким, дабы не пугать их внезапным исчезновением. Все необходимое найдете в комнате, где проснулись. Если же нет, то вы вольны покинуть этот дом и жить, как посчитаете нужным.

Перед глазами Германа вновь предстали видения со свадьбы и из трактира. Если они настигли его там, где он искал спасения, то иного выхода нет. Он склонил голову.

– Я согласен.

Герман Андреевич вернулся в комнату. Слова не желали складываться в предложения. После долгих мучений он отложил перо, еще раз перечитал написанное, убедившись, что тон письма соответствует хорошему настроению.

Вместе с Елизаром Герман добрался до своей квартиры, наскоро собрал необходимые вещи, оставил письма, обнял Авдея на прощанье, чем его очень удивил, и ушел. Верный слуга лишь через некоторое время понял, что случилось. Он тут же выбежал на улицу, но след кареты уже простыл. С тех пор о Германе Просвирском никто ничего не слышал.

***

Прошло два года…

***

Изабелла Петровна Челякина находилась в той поре, когда девичья угловатость уходит и уступает место мягкой женственности. Аделина Ивановна не могла налюбоваться на старшую дочь, не упускала случая рассказать о ее прекрасном образовании и остром уме, о том, какие разумные замечания Изабелла делает по ведению домашнего хозяйства. Казалось, найти подходящую партию не составит труда, ведь ее карне всегда расписан до последнего котильона. Однако, предоставив дочери право решить свою судьбу, Аделина Ивановна уже не раз пожалела об этом. Даже самые достойные кандидаты получали отказ, а череда женихов между тем иссякала. Заботливая мать не раз пыталась вразумить чересчур избирательную дочь:

– Милая, неужели никто не приглянулся тебе?

– Нет, матушка.

– Дорогая, подумай, не спеши. Истинная любовь всегда приходит в браке. Со временем ты узнаешь мужа лучше, найдешь его порядочным человеком. Ведь за одну только доброту можно полюбить. Ох, наверняка эти французские романы совсем вскружили тебе голову!

А Изабелла хранила в сердце воспоминание об одной мелодии. Как-то раз на семейный праздник по случаю именин матушки был приглашен студент-музыкант. Среди небольшого концерта из модных произведений неожиданно прозвучала эта мелодия. Видимо, сочиненная самим исполнителем, она рассказывала о когда-то случившейся с ним истории любви. Мелодия начиналась нежно и лирично, тихонько подкрадывалась к сердцу и, раскрываясь во всей своей красоте, захватывала его совершенно, без остатка. Каждая нота тронула Изабеллу до глубины души, и с тех пор музыка сделалась ее страстью. Белле хотелось, чтобы чувства к ее избраннику были созвучны этой мелодии. Но, беседуя с молодыми людьми на светских раутах, ей не удавалось постичь их истинные мысли, а легкомысленные разговоры оставляли пустоту. Изабелла не слышала знакомых отзвуков ни в ком из них, а потому все получали отказ.

Вот и в очередной раз домашние осторожно оставили Изабеллу наедине с графом N. Аделина Ивановна, противясь всем существом действу, которое собиралась совершить, скрепя сердце, прильнула ухом к притворенным дверям гостиной.

– Ну что там, Аделиночка? – спросил шепотом Петр Романович, сжимая руку супруги. Он разделял ее тревогу, опасаясь, как бы Изабелла не совершила роковую ошибку.

Аделина Ивановна в ответ лишь приложила палец к губам.

Тем временем в гостиной граф смущенно комкал свой платок в руках. Улучив себя за этим, попытался убрать его в карман, но неловким движением промахнулся, и платок упал на пол. Боясь, что ему станет совсем неловко, он поспешно начал заготовленную речь:

– Дорогая Изабелла Петровна! Вы, наверное, заметили, что я стал частым гостем в вашем доме, и причина тому – вы! Я… я совершенно очарован вами! Не вижу препятствий, чтобы наконец излить свои чувства и осмелиться просить вас стать моей женой!

Граф N. был средних лет, вдовец, человек приятный и состоятельный, известный своей успешностью в ведении дел. Лучшего мужа и пожелать нельзя. Правда, за обедом он имел привычку рассуждать о высоких материях или ругать современную молодежь, размахивая вилкой с застывшим кусочком рагу. В театре же или на музыкальном вечере непременно ругал шум, который издавали инструменты, но зато очень любил военные оркестры. Но кому важны эти мелочи, когда есть неоспоримые достоинства?

– Граф N., я очень признательна вам…

Тут Аделина Ивановна, бывшая за дверью, подала всем знаки. В гостиную вбежала горничная Нюрочка, сообщая, что Изабелла незамедлительно понадобилась матушке. Следом появился Петр Романович, прося у графа совета по какому-то очень срочному делу.

Граф, находясь в некотором замешательстве среди внезапно начавшейся суеты, видя растерянную Изабеллу, произнес:

– Что ж, раз дело столь неотложно! Понимаю! Изабелла Петровна, я с нетерпением жду нашей следующей встречи!

С этими словами он удалился с Петром Романовичем в его кабинет.

В тот же вечер в доме Челякиных состоялся судьбоносный разговор. Присутствовала и сестра Аделины Ивановны – Агафья. Она частенько гостила в Петербурге, особенно после смерти своего супруга.

– Изабелла, ты должна принять предложение графа! – отец начал с самого главного.

Аделина Ивановна подсела к Белле.

– Милая, ты должна быть благоразумной дочерью и сестрой. Ведь Варенька уже дебютировала в свете, а ты до сих пор не замужем! Стольких женихов отвергла!

– Но… – попыталась возразить Изабелла.

– Это лучший выбор! Неужели ты хочешь быть похожей на тех одиноких дам на балах, с которыми танцуют лишь из жалости? Беллочка, мы устроим твое счастье!

– Граф – благородный и порядочный человек! Он, несомненно, будет замечательным мужем! – добавила Агафья Ивановна.

– Но…

– Решено! – объявил Петр Романович. – Свадебку сыграем следующей осенью!

Изабелле ничего не оставалось, кроме как покориться родительской воле. В слезах она выбежала из комнаты. Аделина Ивановна, глядя вслед дочери, подумала: «Господи, а не будет ли ошибкой этот брак?» Но тут заговорила Агафья Ивановна:

– Ах, словно вспомнила себя! Но лучше графа Изабелле партии не сыскать, а молодые люди сейчас такие ветреные. Сестрица, а может, мне забрать ее на время к себе? Отвлечется от тяжких дум на свежем воздухе. Тем более мои мальчики в кадетском корпусе, тоскливо без них в огромном доме, а так будет мне компания.

– Да-да, пожалуй!

Аделина Ивановна взглянула на мужа, ища в нем поддержку, и тот одобрительно кивнул.

Изабелла действительно отправилась к тетушке, но уже через неделю вернулась домой, поскольку пришли срочные новости о графе.

– Изабелла, милая, – обратился к дочери отец. – Граф N. разорился, удача изменила ему. Думаю, что он уже не будет более навещать нас. И как только я в последний момент отказался участвовать в, казалось бы, надежном предприятии – хлопкопрядильной мануфактуре...

Изабелла приняла новость с облегчением, радость наполнила ее. «Свободна!» – с этой мыслью она вернулась в свою комнату, намереваясь взяться за новое шитье, но тут постучали. Вошла служанка Нюрочка.

– Изабелла Петровна, вам передали письмо и вот… – она протянула хозяйке сложенные листы, запечатанные сургучом, и небольшую коробочку.

– От кого же?

– От графа N., уж очень он просил доставить его послание. Как тут откажешь?

– Хорошо, положи на комод.

Оставшись одна, Изабелла распечатала письмо.

«Дорогая Изабелла Петровна!

Наверняка Вы уже слышали о моем разорении. К сожалению, брак, если бы Вы дали согласие, между нами теперь невозможен. Позвольте сказать, что я никогда не встречал столь тонкой и чувствительной девушки, какую увидел в Вас. И напрасно надеялся, что Вы сможете и мне передать понимание прекрасного и красоты мира. На военной службе и торговых делах я огрубел, зачерствел, и мне хотелось испытать иные чувства, но этому не суждено сбыться.

Прошу, примите от меня прощальный подарок в память о нашем знакомстве! Серьги принадлежали моей матери, я хотел бы, чтобы они были у Вас.»

Сердце Изабеллы болезненно сжалось, и стало трудно дышать. Она ослабила воротничок платья. Открыв коробочку, обнаружила очень красивые золотые серьги. Голова закружилась, и Изабелла Петровна упала в обморок, чем немало напугала домашних. С тех пор она стала угасать.

Аделина Ивановна не верила своим глазам. Ее прекрасная Белла была бледна, непрошенные морщинки показались на ее лице, седой волос в восемнадцать лет! День ото дня Изабелла менялась. Раньше она живо участвовала в беседах, теперь же стала необыкновенно тихой, нить разговора беспрестанно ускользала от нее. «А что же вы думаете, Изабелла Петровна?» – обращался к ней кто-то на вечере, но она лишь недоуменно смотрела на вопрошающего. Изабелла сделалась затворницей, избегая светских приемов, дабы не испортить впечатления о себе. Все чаще она погружалась в глубины своей души, терзаясь мыслью, будто стала причиной неудач графа. Последние волнения были настолько сильны, что даже во время занятий музыкой мелодия, которую играла Изабелла, сама собой становилась минорной.

– Милая моя, Беллочка, расскажи, что с тобой? – не раз подступались к ней и мать, и подруги, и сестра.

– Что-то устала, – неизменно отвечала она.

Уповая на физический недуг, Аделина Ивановна сначала водила дочь к именитым врачам, а после уж и на церковные службы, и к бабкам, но Изабелле становилось только хуже. Отчаявшаяся мать не теряла надежды и, оставив Изабеллу на попечение своей сестры Агафьи Ивановны, поскольку младшая дочь ни под каким предлогом не хотела покидать город, решила предпринять поездку за границу в поисках лучшего специалиста. Изабелла снова вернулась к тетке в имение и в тихой молитве проводила дни в местной церквушке. Лишь изредка сюда доносились сплетни большого света, и главная из них была о том, что удалой гусар, Герман Просвирский, вернулся в Петербург!

***

А что же Герман? Наделавши шума своим появлением, он выдержал все обязательные светские условности, подтвердив и опровергнув разнообразнейшие сплетни и слухи о себе, среди которых: проведение спиритических сеансов, женитьба на восточной принцессе и крупный проигрыш в пятьсот тысяч в банчишку. На этом, оставивши общество с носом, Герман направился в усадьбу своей бабушки.

Сани, запряженные тройкой резвых лошадок в клубах морозного дыхания, весело бежали по накатанной дороге в заснеженной степи.

– Да ты только посмотри, как сверкает снег на солнце, словно белое полотно накинули на всю степь! А воздух какой, чувствуешь, Елизар?! Благодать! – Герман привстал и крутил головой в разные стороны. Он был счастлив вернуться домой.

– Угу, – пробормотал Елизар, кутаясь поглубже в соболью шубу и больше воображая бескрайние пески, чем рассматривая местные пейзажи.

– Иван, гони лошадей, да побыстрее, матушка, наверно, уже заждалась! – крикнул Герман кучеру.

Семейство Просвирских нынче собралось у Пульхерии Романовны, и все вышли встречать Германа Андреевича.

– Да посмотри: усы отпустил, возмужал!

– Позвольте представить: мой друг и верный товарищ, Елизар!

Господин этот всегда производил странное впечатление. Лицо было слишком смуглым для человека его положения. Живые карие глаза в первую минуту пронзали собеседника насквозь, но добродушная улыбка тут же развеивала это впечатление, и, казалось, вы знакомы с ним сто лет.

– Как по батюшке? – осведомился отец Германа, Андрей Степанович, по-дружески обняв Елизара за плечи.

– …Иванович.

– А скажите, Елизар Иванович, как вы к охоте относитесь? Завтра на зайца идем…

Позади всех остальных стоял Авдей, нервно переминающийся с ноги на ногу. Слуга гадал: заметит ли его барин и возьмет ли снова в услужение или ему так и коротать свой век в деревне. И когда наконец Герман подошел к нему и крепко обнял, Авдей расплылся в блаженной улыбке. А после поспешил за вещами хозяина.

Все двинулись в дом. Началась суета: отдавались распоряжения по обеду и завтрашней охоте, туда‑сюда сновали слуги с багажом, устраивая гостей.

Герман поднялся в свою комнату, окинул ее беглым взглядом и постарался не предаваться неприятным воспоминаниям. Вскоре здесь установили большой прямоугольный стол. Барин принялся разбирать узлы, которые попросил не трогать. Их содержимое было занимательно: книги, сосуды для проведения химических опытов, баночки с порошками и травами, а также кучка оберегов в виде небольших деревянных и каменных табличек со знаками.

В дверь тихонько постучали. В комнату вошла мать Германа Андреевича.

– Герочка, ты дома! Не верю! – воскликнула она и обняла сына.

И он, к своему удивлению, почувствовал, как слезы закапали из его глаз. Как же он скучал!

Анна Васильевна улыбнулась, утерла слезинки:

– Ничего, так бывает после долгой разлуки.

Она еще раз крепко обняла его и вышла, поскольку знала, как мужчины смущаются проявлений чувств. Слезы пролились, и пришло облегчение, счастье находиться в родных стенах. Конечно, новые предметы в обстановке комнаты не совсем ей шли, и Герман, вероятно, никогда бы их не представил здесь.

За время отсутствия многое открылось ему, чего не замечают и не знают обыватели. По возвращении все чаще Герману вспоминался разговор в тот день, когда в обучении у него особенно ничего не получалось: в формулах он делал ошибки, увиденный им из-за угла демон поверг его в такой ужас, что руки предательски дрожали несколько дней. Наступил кризис в освоении этого ремесла. Герман Андреевич подумывал оставить наставника и мчаться домой.

Елизар тогда спросил:

– Скажи, Герман, а человек, что передал тебе силу, использовал ее во благо?

– Да, это была знахарка, она лечила людей.

– Хорошо. А ты знаешь, чему хотел бы посвятить жизнь, может, во что-то страстно веришь?

– Нет, ни малейшего представления об этом я не имею и ни во что не верю.

– Тогда прими все как есть! Не каждому открываются тайные знания, и раз тебе даровано, значит, и судьба лежит через это.

С того дня обучение потихоньку пошло на лад, однако сомнения уже тише, но все-таки звучали в его сердце. «Мой ли это путь?» – думал Герман в такие минуты. И теперь, разглядывая вещи, что привез с собой, снова вернулся к этой мысли.

– Ну что, Герочка, практика и еще раз практика, не забывай! – шутливо сказал Елизар, заглянувший в комнату друга и отвлекший его от размышлений.

Герман усмехнулся, отметив про себя, как странно звучит это домашнее обращение от наставника.

– Да! – взглянув на часы, добавил он, – пора спускаться к обеду.

За столом путников ждали не только вкусные блюда, но и вопрошающие взгляды, ведь родным хотелось побольше узнать о том, где пропадал Герман.

– Герочка, расскажи, чем ты занимался все это время? – обратилась к нему Пульхерия Романовна.

– Я изучал растения, ботанику, химию, – ответил он.

– И на что же тебе ботаника? – осведомился отец.

– Подумываю заняться аптекарским делом, – с некоторым волнением произнес Герман.

– Хм… Аптекарским делом? – переспросил Андрей Степанович.

– Да. Елизар обладает обширными знаниями в области естественных наук... Я усердно учился у него, практиковался в Европе, а теперь надеюсь открыть частную аптеку в Петербурге, – пояснил Герман.

Андрей Степанович был приятно удивлен. Он обрадовался, что сын наконец-то образумился, а его занятие далеко от радостей светского общества, однако смущало некоторое обстоятельство.

– Ну, так тому и быть! Еще обговорим твое начинание! – сказал Андрей Степанович и, обращаясь к Елизару без всяких церемоний, спросил: – А не вы ли тот чародей, который устраивал спиритические сеансы в Петербурге?

– Да, вы правы, – кивнул Елизар Иванович. – Я пресытился наукой и искал легких путей заработка. Тогда в большом ходу был спиритизм, и поначалу это казалось столь увлекательным, что я предлагал свои услуги в проведении таких мероприятий. Но время показало: увы, это всего лишь самообман. А в Германе я увидел достойного ученика и решил передать свои запылившиеся знания.

– Ах, неужели, чародей Елизар! – в разговор вступила Анна Васильевна. – Но разве спиритические сеансы – самообман? Моя близкая подруга рассказывала о вас! Она спрашивала внезапно скончавшегося мужа, куда же он спрятал векселя. Каково же было ее счастье, когда они нашлись в том самом месте, на которое вы указали ей по сообщению покойного супруга! – восхищенно завершила она.

– Что-то припоминаю, – кивнул Елизар. – Но уверяю вас, это простое совпадение.

– Как жаль, что я не успела застать вас в той поре! – вздохнула Анна Васильевна. – А ведь и у нас есть загадка! В крестьянской деревушке несколько лет назад убили знахарку, а виновного так и не нашли. Прасковья Ивановна была чудесной женщиной. Страшно подумать, кто мог взять такой грех на душу.

– Аннушка, побойся Бога! – Андрей Степанович не принимал ничего мистического.

– Как убита? – удивился Герман.

– Ты уж уехал, – ответила Пульхерия Романовна, – когда староста рассказал, что случилось. Какой-то нечестивый человек напал на нее с ножом.

– Что ж, это печально! – вздохнул Герман.

– Некоторые тайны действительно известны только покойным, а нам туда хода нет, – улыбнулся Елизар Иванович матушке Германа.

Жизнь в усадьбе, прежде размеренная и спокойная, теперь менялась. Дом наполнился разговорами, все время куда-то выезжали: то на охоту, то с визитом, то в церковь. Вечерами друзья закрывались в комнате Германа, и первое время слуги старались не показываться на втором этаже. Их пугали вспышки света, пробивавшиеся из-под двери, и странные звуки, доносившиеся изнутри.

Герману Андреевичу иногда приходилось устраивать представление – проводить в присутствии господ и слуг химические опыты (хотя, конечно, вспышки света были порождены не только ими). Постепенно все понемногу успокаивались и привыкали к такого рода странностям.

Герман продолжал учиться применять свою силу с помощью особого положения кистей рук, жестов, напоминающих мудры. В один из таких вечеров Елизар, следя за занятием ученика, предложил:

– Не хочешь ли разгадать смерть знахарки? Ведь в том сонме душ, что ходят за тобой, ее нет?

– Нет, я не слышал ее голоса, – ответил Герман.

– Тогда, пока мы не уехали в Петербург, положим начало твоей действительной практике!

– Хорошо, я распоряжусь седлать нам завтра лошадей, – Герман чуть помедлил, прежде чем спуститься вниз. – Елизар, но почему ты ждал, пока мы вернемся на родину?

– Я думаю, что, помогая соотечественникам, ты лучше поймешь, как управляться со своей силой… и что она может приносить благо, – объяснил Елизар. – А кроме того, демоны любят эту страну, ведь русскому человеку не надо хлеба – ему лишь бы пострадать, тогда он герой и праведник. Но в страдании, кроме смирения, еще рождаются зависть и злоба – благодатная почва для демонов.

Герман пожал плечами и вышел.

***

К дому знахарки пришлось пробираться по глубоким снежным сугробам: сначала Герман Андреевич широкими шагами прокладывал путь, а за ним, ступая след в след, – Елизар и крестьянка Настасья, державшая в красных от мороза руках свечи. Дверь с трудом открылась. Изба уже давно находилась в запустении, никто не пожелал селиться здесь после смерти хозяйки. Герман взял несколько свечек. Отвернувшись ото всех, будто бы защищаясь от колючего ветра, одним движением руки зажег их. Это был самый меньший из фокусов, которым он владел. Все зашли внутрь. Резкий запах сырости, смешанный с пылью и каким-то травяным запахом, ударил в нос. В тусклом свете они заметили под кружевной салфеткой стопку пожелтевших листочков бумаги, исписанных разным почерком.

– А, так это Прасковья Ивановна была неграмотная, все помнила наизусть. Если знающие люди бывали у нее, то она просила их записать заговоры или сборы, – тихо произнесла Настасья, видя вопросительный взгляд Германа. – Вот тут у нее травы лежали, – она указала на деревянные ящики грубой работы. – Тут – тряпки чистые… Я только иконку ее забрала, – кивнула она на угол с пустой полочкой. – Коли барин прикажет, я ее верну.

– А что за икона была? – спросил Елизар.

Девушка достала из тулупа небольшую аккуратную иконку, изображавшую Богородицу.

– Вот, с собой ношу. Отдать?

– Нет, нет! Настасья, оставь себе. А тут что? – Герман Андреевич указал на стол, где лежали небольшие тряпочные узелочки.

– Тут сборы чайные, очень Прасковья Ивановна ромашку любила пить, – сказала крестьянка. В отблеске свечи было видно, как глаза ее увлажнились и по щеке пробежала одинокая слезинка.

– Прасковья Ивановна не обучала тебя знахарскому делу? – мягко спросил Елизар.

– Нет, я только убираться приходила, да травы собирала иногда.

– Ну хорошо, ступай. Хотя подожди – может, запомнился кто-то из тех, кто обращался за помощью?

Настасья покачала головой, поклонилась и вышла. Елизар закрыл за ней дверь на засов.

Герман зажег еще несколько свечей и расставил их на некотором расстоянии друг от друга, так, чтобы длинные тени отбрасывались на широкую стену. А затем, встав чуть поодаль, склонил голову и зашептал наговор. В завершение магического действа провел правой ладонью по воздуху, будто бы хотел протереть запотевшее окошко. Друзья застыли и вглядывались в стену, на которой тени потихоньку преображались.

В одной стал различим силуэт знахарки, которая упала на пол и будто заслонилась рукой от обидчика. А над ней выросла грозная тень. Она определенно принадлежала человеку. Длинное платье намекало, что это женщина, но угловатые движения опровергали догадку и выдавали в тени мужчину.