Я и мой путь

Но было в этом что-то такое — маленькое и тёплое, как когда зажигаешь свечу и она не тухнет с первого раза, а горит. Потому что до этого момента канал был *мой*, в том смысле, что он был только мой: мои ошибки, моя игра, моя игра в кустах. А теперь вдруг — не только. Не в смысле «чужое», а в смысле *больше одного человека*, который считает, что здесь есть что-то, за чем стоит следить.

Nezabudka_27 написала последнее: «спокойной ночи, стримерша».

— И тебе, — ответила я вслух, хотя она уже этого не слышала.

Я выключила комп и поняла, что улыбаюсь — не потому что что-то особенное случилось, а просто так, потому что оно есть.

После того как я закрыла OBS, в комнате стало как-то слишком тихо — только вентилятор гудит, да где-то за окном проезжает машина, шурша по мокрому асфальту. Я посидела секунду, глядя в тёмный монитор, и поняла, что не могу вспомнить, сколько матчей было — восемь? девять? Все они слились в одну длинную ленту: выехал, умерла, выехал, умерла, один раз куда-то заехал не туда и умерла обиднее обычного. Статистика в голове продолжала прокручиваться сама по себе, как плохая песня, которую не просишь — нанесённый урон, позиция, куда надо было встать, но я не встала, потому что не успела сообразить, потому что союзник уже уезжал, потому что...

Голова не варила. Совсем.

Я встала, потянулась так, что хрустнуло что-то в плечах, и вышла из комнаты. Никита сидел на кухне с кружкой чая и книгой — он всегда так делает, когда я стримлю допоздна, никогда не ложится раньше, просто ждёт, делает вид, что читает.

— Всё, — сказала я, — завтра выходной. Идём гулять.

Он поднял глаза от книги и посмотрел на меня — не удивлённо, не с вопросом, просто посмотрел. Потом улыбнулся. Не широко, не специально — так, как улыбаются, когда что-то идёт правильно.

— Ты хотела сказать ты идешь гулять, правильно? — сказал он.

— Нет, ты правильно все услышал. Мы идем и возражения могут быть, но тогда будет и скандал — уточнила я на всякий случай.

— Я понял, — сказал он.

Ланс пришёл откуда-то из темноты комнаты, ткнулся носом мне в колено и завилял хвостом с таким видом, будто тоже слышал и тоже одобряет.

— Тебя тоже возьмём, — пообещала я ему.

---

Мы пошли без маршрута — просто туда, куда вела улица, потом на перекрёстке повернули, потому что там было красиво — каштан рыжий, и листья лежали горкой у скамейки. Никита шёл рядом, не торопился, не говорил ничего лишнего. Я это в нём люблю — он умеет молчать так, чтобы молчание не давило, а просто было рядом, как тёплая вещь в кармане.

Ланс вышел на улицу и сразу сделал стойку. Поводок натянулся в сторону голубя, потом в сторону другого голубя, потом в сторону урны, которая, по всей видимости, тоже его чем-то оскорбила.

— Ланс, — сказала я.

Он обернулся с таким видом, будто я прерываю его на важном совещании.

— Голубь никуда не денется.

Голубь, разумеется, улетел именно в этот момент. Ланс проводил его взглядом, в котором читалось что-то вроде «ну и пожалуйста», и переключился на следующего.

Утром город был именно таким, каким должен быть осенний город, — немного сырым, немного золотым, с листьями, которые ложатся на асфальт не аккуратно, а как попало, по диагонали, будто их кто-то рассыпал с балкона. Запах кофе из кофейни на углу ударил в нос ещё на подходе — густой, чуть горьковатый, с карамельной ноткой, которая меня всегда немного раздражает, но в это утро показалась уместной. Небо было бледно-голубым, почти белёсым у горизонта, и солнце светило, не грея — такое осеннее вежливое солнце, присутствие которого ощущается только визуально.

Где-то на третьей улице я поняла, что не думаю о стриме.

Не думаю о статистике. Не прокручиваю в голове бои. Не репетирую, что надо было сказать зрителям, когда я умерла от арты, растерялась и замолчала на десять секунд. Всё это исчезло. Остался лишь асфальт. Листья, небрежно брошенные осенью. Ланс, тянущий поводок к загадочной бумажке. Никита рядом. И запах — влажный, почти прелый, но всё же живой. Запах осени окутывал, как старое, уютное одеяло, стирающее следы виртуальных сражений.

Это было странно. Хорошо — но все таки странно.

Так давно я не выходила просто погулять, без всякой цели, лишь чтобы вдохнуть осеннюю прохладу и понаблюдать за городской суетой, что успела совершенно забыть, каково это — просто быть здесь и сейчас.

---

Музыканта мы услышали раньше, чем увидели, — откуда-то из-за угла приплыли звуки гитары, немного фальшивые на переходах, но старательные. Мужчина лет сорока сидел на раскладном стуле у стены, перед ним лежал открытый футляр с несколькими монетами, и он играл что-то, что, наверное, должно было быть балладой, но пока шло к этому в обход.

Ланс остановился.

Музыкант не обратил внимания.

Ланс наклонил голову влево. Потом вправо. Потом набрал воздуха и дал такой протяжный, абсолютно серьёзный, фундаментальный лай, что гитарист дёрнул рукой и взял не ту ноту. Потом посмотрел на Ланса. Ланс посмотрел на него — с достоинством, без злости, чисто по-деловому, как будто имел к нему профессиональные претензии именно в области музыки.

Музыкант засмеялся.

Я тоже засмеялась — сначала тихо, потом не смогла остановиться: Никита рядом тоже начал смеяться, и это стало заразительным. Мы оба стояли посреди тротуара, смеясь, пока Ланс переводил взгляд с одного на другого, понимая, что он единственный, кому не объяснили шутку. Это сделало всё ещё смешнее. Я смеялась до слёз — натуральных, с размазанной подводкой, — и не могла вспомнить, когда в последний раз смеялась так — до полной потери достоинства, стоя на улице, над собакой, которая сделала музыкальный обзор.

— Извините, — сказала я музыканту, когда смогла говорить.

— Да ничего, — сказал он, — у меня бывает хуже.

Он протянул руку к Лансу, словно подавая молчаливый сигнал: «Сейчас буду гладить». Ланс, нетерпеливый, как всегда, тут же примчался, обнюхал протянутую ладонь и замер, ожидая ласки.

---

Мы нашли лавку на небольшом бульваре — из тех, что стоят вдоль аллеи и выглядят так, будто помнят много разных людей. Никита сходил за кофе — я не просила, он просто сказал «подожди» и вернулся с двумя стаканами, горячими, с паром. Кофе оказался приятным на вкус и аромат — не тот раздражающий карамельный с угла, а просто хороший кофе, без претензий.

Ланс лёг у ног, вытянулся на всю длину и уставился в середину аллеи с видом охранника, который честно отработал смену.

Листья падали. Не постоянно — лишь изредка: когда налетал ветер, несколько штук срывалось разом, косо, — и на секунду возникало ощущение безмятежности. Красота осени на миг заставляла забыть о слякоти и промозглом ветре.

Мимо прошла женщина с коляской. Прошуршал велосипедист. Голубь опустился на спинку соседней лавки — и тут же улетел, едва Ланс приоткрыл глаза.

Я держала стакан двумя руками и думала: вот это и есть нормально.

Не стрим, не статистика, не следующий бой — вот это. Кофе, лавка, осень, Никита рядом, Ланс у ног, листья на асфальте. Что-то очень простое, которое я, кажется, давно не позволяла себе просто так, без повода, без заслуженности — просто потому что сегодня такой день и голова не варит и надо выйти из квартиры.

Никита молчал, смотрел на аллею. Я молчала рядом.

Потом он сказал, ни к чему особенному:

— Хорошо что вышли.

— Да, — сказала я.

И больше ничего не нужно было говорить.

* * *

В квартире царила темнота. Никита лежал рядом, уже погрузившись в глубокий, ровный сон — так спят люди с чистой совестью или те, кто вымотался за день до предела. Мы сегодня нагулялись до гудения в ногах: Ланс, словно первопроходец, открывший новый континент, тщательно обнюхивал каждый куст на смотровой площадке. Никита пробовал уличную еду — я, зачем-то, тоже откусила кусочек; а потом мы долго просто стояли и молчали — и это было прекрасно.

Но сейчас три часа ночи, и я не сплю.

Не потому что что-то болит или тревожит. Просто голова не выключается — катит по инерции последние недели, как колесо, которое ещё не решило остановиться.

Проигрыши. Сначала они шли сплошной полосой — бой, смерть, бой, смерть, один раз я умерла в первые сорок секунд, потому что сунулась на открытое место в самом начале, и Никита сказал «ну» таким тоном, что я засмеялась прямо в эфире. Чат написал «F» — все три человека, которые тогда смотрели. Потом стало чуть лучше. Потом опять хуже. Потом я наконец поняла, что такое «слить позицию», и это знание пришло ровно в тот момент, когда я её слила в очередной раз — с разрывом в полсекунды между пониманием и последствием, что, наверное, и есть весь смысл обучения.

Никита объяснял терпеливо. Не как учитель, который устал от тупого ученика, а как человек, которому самому интересно разобраться, что именно пошло не так. «Смотри, вот твоя позиция, вот куда ехал противник, вот откуда он тебя видел, а ты его — нет. Здесь надо было уйти за вон тот дом». Я смотрела на повтор боя и видела себя со стороны — маленькая самонадеянная машина, которая выезжает на ровное место и искренне удивляется, что её расстреляли. «Ладно», — говорила я. «В следующий раз».

В следующий раз я уходила за дом. Иногда это помогало. Иногда за домом уже стоял кто-то другой.

Я думаю о карте «Побережье» и о кусте у восточного фланга. Я сидела там в прошлый четверг — осторожно, по всем правилам, которые к тому моменту накопились в голове, — и видела, как противник едет по открытому полю, не замечая меня. Я выстрелила. Попала. Выстрелила ещё раз. Он развернулся — но было поздно. Никита в голосовом сказал «вот теперь да» таким тоном, как будто это и было целью всего разговора последних двух недель. Может, так и было.

Мы выиграли тот бой. Не из-за меня — там были игроки, которые делали всё правильно гораздо дольше моего. Но я не умерла первой. Я умерла третьей, и это казалось достижением.

Чат написал «прогресс» и «куст был твой, поздравляю».

Я лежу и прокручиваю это — и в какой-то момент замечаю кое-что странное. Я не думаю о том, когда это закончится. Я думаю о том, что на «Калиновке» есть одна позиция, которую я пока не пробовала, и что Никита говорил что-то про другой маршрут на «Заводе», который я не поняла с первого раза, и что надо бы переспросить. Я думаю, что в следующий стрим попробую именно это.

Это — другое ощущение.

Я его узнаю, потому что раньше у меня его не было. Раньше — с рисованием, со стихами, с теми курсами дизайна, на которых я продержалась полтора месяца и потом просто перестала открывать ссылку — раньше всегда был момент, когда мысли переключались с «что дальше» на «зачем вообще». Тихо, почти незаметно. Не взрыв и не решение — просто однажды зуд уходить становился тише, и я уходила. Это было так привычно, что я перестала это замечать. Паттерн, как назвала бы какая-нибудь умная книга. Я просто называла это собой.

Сейчас я жду, когда появится этот зуд.

Прислушиваюсь. Как к зубу, который, кажется, начинает ныть — трогаешь языком, проверяешь.

Нет. Не ноет.

Я не знаю, что это значит. Может, ещё рано. Может, через неделю я открою стримерскую программу, посмотрю на статистику и почувствую то же самое опустошение, которое всегда приходило — «ну и зачем». Может, это просто хороший день после хорошей прогулки, и завтра всё вернётся на место. Я не строю планов. Не говорю себе «вот теперь точно». Не загадываю.

Просто лежу в темноте и замечаю: желания уйти нет. Как факт. Как температура воздуха или то, что Ланс дышит у кровати — просто есть, и всё.

Никита что-то бормочет во сне — неразборчиво, не просыпаясь. Ланс шевелится, устраивается поудобнее, снова замирает.

Я закрываю глаза.

И в этот момент — не знаю, почему именно сейчас — в голове всплывает ник. Тот самый, с цифрами, который появился на второй неделе и остался. Модератор. Она пришёла сама. Просто решила, что останется.

Интересно, сколько их может стать. Таких, которые решают остаться.

Я не знаю ответа. Думаю, это и есть та причина, по которой хочется включить трансляцию в следующий раз.

Глава 5

Экран монитора мерцал в полумраке комнаты, словно второй, призрачный мир, где строки статистики застыли в холодной насмешке. Igralka вглядывалась в цифры, будто пытаясь разглядеть в них не просто проценты, а ответы на вопросы, что терзали её изнутри.

Последние недели слились в бесконечный круговорот: долгие стримы, напряжённые бои, едкие сообщения в командном чате, редкие всплески поддержки от зрителей. Но статистика оставалась безжалостно неизменной — процент побед топтался на месте, упрямо держась в районе двадцати с небольшим. Это было похоже на невидимую стену, которую она раз за разом пыталась пробить, но лишь разбивала о неё надежды.

Она провела ладонью по лицу, словно пытаясь стереть усталость, въевшуюся глубже, чем тени под глазами. Ланс, её неизменный спутник, свернулся клубком у ног, чутко реагируя на её напряжение. Где-то за стеной Никита возился с оборудованием — приглушённые звуки его шагов изредка доносились сквозь гул мыслей.

«Знать карту и уметь на ней выжить — разные вещи», — всплыла в памяти фраза, произнесённая перед началом последнего стрима. Тогда она звучала как попытка оправдаться перед чатом, теперь — как приговор, высеченный на камне.

Сколько раз она изучала каждую локацию? Побережье, Калиновка, Завод — каждая деталь выжжена в памяти: кусты, гребни, зоны смерти. Она знала, где укрываться, куда бежать, как использовать рельеф. Но победы по-прежнему ускользали, как песок сквозь пальцы.

Пальцы машинально щёлкнули по клавиатуре, перелистывая сводки. Вот вчерашний бой: меткий выстрел, пробивший броню противника. Но союзник, которого она прикрывала, уже «слит» — и победа уходит к врагу. А вот сообщение в чате: «Зачем вообще лезешь в бои, если не умеешь?» Обычная фраза, но сегодня она вонзается особенно остро, будто кто-то вскрывает свежую рану.

— Может, правда, пора остановиться? — прошептала она, обращаясь скорее к пустоте, чем к себе.

Но тут же перед глазами вспыхнули строки из чата стрима: ободряющие сообщения модератора, подхваченные постоянными зрителями. «Ты справишься», «Не слушай их», «Мы верим в тебя». Эти слова, как спасательные круги, ненадолго выталкивали её из пучины сомнений, но сейчас, наедине с цифрами, они казались хрупкими, ненадёжными.

И тут в голову пришло воспоминание вчерашнего разговора после стрима.

— Глянь, — он протянул айпад с анонсом обновления. — Режим «Противостояние» скоро откроют. Может, там повезёт больше?

Я взяла в руки, но буквы расплывались перед глазами. В глубине души уже давно зрел вопрос: а вдруг всё бесполезно? Вдруг она правда не способна стать лучше, как бы ни старалась?

Но даже эта мысль не могла заглушить слабый, упрямый огонёк, тлеющий где-то внутри. Возможно, ещё не всё потеряно. Возможно, следующий стрим, следующий бой…

И хотя сомнения продолжали грызть, я знала: пока огонёк не погас, сдаваться нельзя.

За окном уже вечер, пасмурное и без претензий, такого серого оттенка, который даже небом называть неловко. Я сижу за столом в обнимку с кружкой — кофе уже успел остыть, но я всё равно держу её двумя руками, потому что это хоть как-то занимает руки, — и отвлекает от листания статистики за последние недели. Цифры честные и нелицеприятные, как Никита, когда я прошу оценить бой. Двадцать два целых восемь. Неделю назад было двадцать три с хвостиком. До этого — двадцать четыре и что-то там. Невидимая стенка. Я стараюсь, умнею, запоминаю, смотрю реплеи, слушаю Никиту, и при всём при этом — двадцать два.

Ланс появляется бесшумно, что для существа такого размера само по себе немного магия. Просто вдруг его нет — и потом вдруг есть: тяжёлая тёплая голова ложится мне на колено, и дальше он устраивается под столом со вздохом такой исчерпывающей глубины, что кажется, будто вздыхает не пёс, а вся квартира разом. Он укладывается на мои ноги, и я чувствую его вес — не давящий, а скорее якорный. Вот ты. Вот я. Сидим.

Кофе допиваю залпом, кривлюсь — окончательно остыл, — и смотрю на экран. Вкладки открыты давно: карты, видео с разборами, мой собственный канал с последним стримом, запись которого я пересматривала вчера вечером с таким выражением лица, с каким, наверное, смотрят на результаты контрольной, где снова не дотянула до нужной оценки. Побережье. Калиновка. Завод.

Я знаю эти слова. Они перестали быть просто названиями — они теперь что-то вроде географии внутри головы, такой, которая уже не требует усилий для воспроизведения. Побережье: восточный фланг, куст в квадрате, откуда видно берег и откуда тебя не видно раньше времени, — туда я езжу почти автоматически. Гребень посередине, на который соваться открыто — смерть, это я тоже выучила, хотя первые три раза именно туда и совалась. Калиновка: деревня в низине, и если ты в деревне, ты в мешке — заходят с флангов, и это конец. Завод: корпуса дают укрытие, но и ловушку сразу, потому что там легко запутаться и выехать не туда.

Я знаю, где притаились кусты. Знаю, где гребень, и знаю, что он убивает. Знаю, откуда приходит смерть на каждой из трёх карт, и даже иногда успеваю от неё уйти. Это звучит как прогресс, и наверное, это прогресс. Но двадцать два целых восемь десятых говорят мне, что знать — это ещё не то же самое, что уметь.

Это странная пропасть. Ты читаешь карту и думаешь: ну всё, теперь-то не облажаюсь. Раньше не знала, где засветка и зачем вообще ждать сведения, теперь знаю и всё равно проигрываю, но уже по другим причинам: не успеваю принять решение, путаю приоритеты, стреляю не в того или слушаю не тех союзников, которые кричат «Иди сюда!», а потом оказывается, что «сюда» — это открытое поле под прицелом пяти машин. Спасибо, очень помогло.

Прогресс есть. Но барьер стоит.

— Знать карту и уметь на ней выжить — это, знаешь, немного разные вещи, — говорю я.

Ланс приоткрывает один глаз.

— Это не тебе, — говорю я ему. — Хотя, в принципе, тебе тоже можно. Ты вот всё время знаешь, где лежит твоя миска, и всё равно каждый вечер смотришь на меня с видом, как будто она куда-то пропала.

Он закрывает глаз. Аргумент не принят.

Я откидываюсь на спинку кресла и смотрю в потолок. Потолок белый, а за окном серо, и на экране двадцать два, и всё это вместе создаёт такое утро, которое не давит — нет, до этого не доходит, — а просто слегка виснет. Как будто сидишь в свитере, который чуть тесноват в плечах. Не больно. Но ощущаешь.

Никита вчера напомнил еще раз.

— Подожди открытия "Противостояния".

Как будто это что-то изменит…

Я не стала вдаваться в подробности — не из равнодушия, а из-за странного, почти суеверного отношения к надежде. Привязывать себя к конкретной дате, к конкретному событию. Ожидать, что обновление "Противостояние" вдруг переломит ход её неудач, словно магический ключ откроет дверь к победам. А если ничего не изменится? Боль будет вдвойне острой — как удар под дых, когда ожидания разобьются о реальность, оставив на душе рваные края.

«Лучше просто делать своё», — повторяла она, как мантру. Играть. Проигрывать. Разбирать ошибки, скрупулёзно, будто препарируя собственные слабости. И начинать заново — снова и снова, пока пальцы не устанут от кликов, пока глаза не начнут слипаться от усталости.

Но зачем?

Этот вопрос, как заноза, впивался в сознание, особенно ночами, когда комната тонула в полумраке, а Ланс свернулся клубком спал у себя, но все равно чутко реагируя на её напряжение.

Чтобы доказать себе, что способна на большее? Но статистика кричала обратное: те же двадцать с небольшим процентов побед, застывшие, как лёд, несмотря на все усилия.

Чтобы не разочаровать зрителей? Их ободряющие сообщения в чате казались искренними, но порой она ловила себя на мысли: а вдруг они тоже сомневаются? Может, их поддержка — лишь вежливость, тонкая плёнка, скрывающая правду?

Или просто… чтобы двигаться? Чтобы пальцы помнили комбинации клавиш, чтобы мозг продолжал анализировать, даже когда сердце устало, а разум шептал:

— Бесполезно?

Внутри шла борьба. Одна часть твердила: «Прекрати. Ты тратишь время впустую. Пора признать: ты застряла». Другая, едва слышная, возражала: «Но что, если… ещё один шанс? Ещё один бой?»

И каждый раз, когда первая часть одерживала верх, вторая вспыхивала снова — слабая, упрямая искра.

Может, смысл был не в победе, а в самом процессе? В упрямом отказе сдаваться, даже когда логика кричала:

— Это бессмысленно

Она не находила ответа. Но знала одно: пока эта искра тлеет, пока чат ждёт её возвращения, а пальцы помнят ритм игры, она будет продолжать.

Играть.

Проигрывать.

Разбирать.

Повторять.

И надеяться — вопреки всем обещаниям не надеяться.

Я смотрю на часы. До трансляции ещё двадцать минут, и я уже готова — технически. Камера настроена, микрофон проверен, вкладки открыты. Осталось только включить.

Ланс вздыхает во второй раз. Примерно таким же образом, каким вздыхают в конце длинного и не очень удачного дня, хотя день ещё только начинается.

— Ага, — говорю я ему. — Согласна.

Встаю, делаю несколько плавных движений — позвоночник благодарно хрустит, словно освобождаясь от тяжести напряжения. Пока я иду к плите, чтобы поставить чайник для горячего кофе, Ланс не отрывает от меня взгляда. Его глаза, будто маленькие бусинки, фиксируют каждое моё движение, словно он проверяет, не сбегу ли я снова. Лишь убедившись, что я остаюсь на месте, он расслабляется и снова опускает голову.

Чайник закипает, я стою у окна и смотрю на улицу. Серо, как я уже говорила. Осень справляется со своими обязанностями честно и без изысков.

Двадцать два целых восемь. Стенка.

Ладно.

Возвращаюсь за стол с горячей кружкой, Ланс немедленно укладывается обратно на ноги — он успел переместиться к миске, пока я стояла у окна, и теперь вернулся, как будто ничего не было. Я нахожу это трогательным в той степени, в которой у меня получается находить что-либо трогательным поздним вечером.

Навожу мышь на кнопку.

— Ну, — говорю я. — Поехали.

Трансляция включается. В углу экрана загорается красная точка: в эфире. Чат пуст ещё несколько секунд, а потом начинает оживать — привычные ники, привычные «привет», Незабудка уже тут как тут со своей метёлочкой наготове. Я смотрю на поток приветствий и думаю: вот они, снова пришли.

— Привет всем, — говорю я в микрофон. — Сегодня снова Побережье, Калиновка и Завод. Я их уже почти выучила наизусть. Выиграть — пока другой вопрос, но карты — точно мои.

* * *

Побережье — это карта, которую я уже знаю. Почти люблю, хотя это слово здесь громкое. Знаю, где куст на восточном фланге, знаю, что оттуда простреливается пологий склон, знаю, что именно туда не едут первые две минуты боя — потому что все по умолчанию ломятся в центр или на запад, к горе. Восток — это моё. Я туда встаю, прячусь за кустом, жду сведения прицела и начинаю работать.

Всё по учебнику.

— Побережье, — говорю я в микрофон, наблюдая, как грузится карта. — Я её знаю, она меня знает, у нас с ней договорные отношения.

Чат пишет что-то одобрительное, Nezabudka_27 отправляет сердечко, kot_bez_imeni печатает «удачи!» — и я уже почти улыбаюсь, потому что эти маленькие ритуалы как-то успели стать нормой. Загрузка, приветствия, поехали.

Первые тридцать секунд — всё правильно. Я тихо ухожу на восток, огибаю холм, встаю в куст. Прицел сходится. Слева на горизонте начинает шевелиться противник — один, потом второй, — и я делаю первый выстрел точно, он попадает, я вижу урон в логе.

А потом смотрю на миникарту.

И вижу, что весь мой фланг — пустой.

Не то чтобы я не заметила, как союзники уехали. Я заметила. Я просто не поняла сразу, что они уехали *все*. До единого. На запад, к горе, туда, где шумно и где каждый хочет быть в толпе. Мой восток стоял пустым, а я стояла в кусте одна, как последний защитник какой-то крепости, которую уже сдали.

Противники это поняли раньше меня.

Я попыталась сменить позицию — поздно, засвет уже был, прицел у них сошёлся быстрее, и минуты через три с небольшим я смотрела на экран поверженного голема и думала о том, что пять минут назад всё шло правильно.

— Ладно, — говорю я в микрофон. — Вот так вот.

Это всё, что я говорю. Тон ровный. Голос ровный. Внутри — другая история, но туда камера не смотрит.

В чате мелькает сообщение от shadow_rex — «не повезло с союзниками», — и это точная формулировка, да, точная, но от точных формулировок почему-то не легче. А потом в строке боевого лога, который всё ещё виден на экране, я замечаю чужое сообщение — кто-то из команды, рандомный союзник, которого я сегодня первый раз вижу и, скорее всего, последний, — и он пишет коротко и без затей: «иди учись играть».

Я читаю это.

Молчу.

Не выдержев и заметив ситуацию на карте решаю ответить: