Я и мой путь

— Извините, — говорю я чату. — Башня... живёт своей жизнью.

Удар.

Такой, знаете, сочный — бум, — и весь экран на секунду вспыхивает оранжевым по краям, и HP-полоска в углу обиженно съёживается процентов на двадцать, и я — я вскрикиваю. Просто вот так, непосредственно, потому что это неожиданно и громко и ощущается так, будто в тебя действительно попали, хотя я сижу в кресле в квартире и ничего со мной не происходит, кроме позора.

Чат оживает.

«лол»

«куда едешь вообще»

«ты вообще играла раньше?»

«ну все впереди»

Я смотрю на эти сообщения боковым зрением и чувствую то специфическое тепло, которое поднимается от ключиц к ушам, когда тебе стыдно, но деваться некуда. Отступать некуда. Я в эфире. Я уже сказала «начинаем», я уже нажала кнопку, я уже еду по этому проклятому Побережью, и единственное, что я могу сделать — это продолжать.

— Да, — говорю я чату честно. — Я играла раньше. Вчера. Несколько часов. Так что у меня огромный опыт.

За укрытие.

Я вспоминаю — поздно, катастрофически поздно, — что надо прятаться за камнями, за домами, за чем-нибудь твёрдым, что поглощает снаряды вместо меня. Вон там, правее, стоит какое-то здание — я разворачиваю корпус, газую, танк послушно едет в нужную сторону, и я уже почти горжусь собой, когда что-то непонятное и большое вдруг оказывается у меня на пути.

Союзник.

Я въезжаю в него — не сильно, не разрушительно, просто вот так, боком, с характерным звуком столкновения, — и он останавливается, и я останавливаюсь, и мы секунду стоим так, как два человека, которые столкнулись в дверях и не знают, кто должен отступить.

Он отступает первым, но в командном чате появляется строчка, которую я успеваю прочитать, прежде чем она уезжает вверх. Там написано что-то про глаза и их предполагаемое отсутствие у некоторых игроков, и я не могу даже обидеться, потому что — ну, справедливо.

— Я въехала в союзника, — сообщаю я в эфир тоном человека, который докладывает о стихийном бедствии. — Он недоволен. Я его понимаю.

Второй удар.

Этот — хуже. HP-полоска, которая была уже не полная, резко прыгает вниз, почти до половины, и красный цвет на краях экрана держится дольше, и в ушах что-то звенит — нет, это не в ушах, это в наушниках, это звук горящего модуля, кажется.

— Так, — говорю я, и голос у меня неожиданно ровный, и это, наверное, шок, — спокойно. Я просто учусь. Это называется «получить опыт», и вот я его получаю. Прямо сейчас. В реальном времени.

Чат пишет «ааа» и «ААА» и несколько огоньков, и я не могу понять, сочувствуют они или смеются — скорее всего, и то, и другое одновременно, что, если честно, единственная адекватная реакция на происходящее.

Я пытаюсь выстрелить. Прицел наконец-то более или менее смотрит в нужную сторону, круг разброса большой, как моя тревога, но я нажимаю левую кнопку мыши, и танк грохочет, и снаряд уходит куда-то в направлении противника — не в него, кажется, мимо, в камень рядом, но звук приятный, — и я на секунду чувствую что-то похожее на удовлетворение.

— Выстрелила, — говорю я. — Промахнулась. Но выстрелила.

Третий удар.

Он приходит сбоку, там, где я не смотрела, там, где не успела ничего увидеть, — и полоска HP обиженно падает в ноль, и экран темнеет, и танк на карте превращается в кучу земли, и надо мной появляется большая красная надпись, которая понятна даже тем кто не знает русский язык: мне конец.

Три минуты.

Три минуты от начала боя до серого экрана смерти с моей подбитой машиной в центре и статистикой, которая ниже некуда: ноль урона, ноль фрагов, один выстрел в никуда.

Я смотрю на этот экран.

Он смотрит на меня.

Где-то в углу стрима чат продолжает что-то писать — я вижу движение, не читаю — и в квартире тихо, только Ланс вздыхает с дивана, и за окном шумит улица, и у меня есть ровно одна секунда, чтобы решить, смеяться мне или плакать, выключать трансляцию или нет, делать что-то или просто сидеть вот так и смотреть на серый экран смерти, который честно отражает первые три минуты моей стриминговой карьеры.

Я делаю глубокий вдох.

— Ладно, — говорю я чату. — Это было... продуктивно.

* * *

Карта «Завод» — я это читала в описании, пока ждала загрузки. Горящие трубы, красные проблески за облаками пара, ржавые ангары, в которых можно притаиться и подождать. Пожалуй, логично ехать за ангары, там хоть какое-то прикрытие, да?

Я поехала к ангарам.

Разумеется, там уже стояли три своих, которые явно имели другой план, и мой танк влез им прямо под прицелы, перегородил обзор и вообще создал максимальный хаос за первые восемь секунд боя. Кто-то из них успел написать в командный чат что-то короткое и экспрессивное — я не успела прочитать, потому что пыталась понять, куда вообще разворачивать башню. Башня жила своей жизнью, корпус жил своей, курсор куда-то уплывал влево, и я в панике нажала не ту кнопку и остановилась прямо посреди открытого места.

— Так, — сказала я вслух, исключительно для того, чтобы услышать хоть какой-то звук кроме грохота выстрелов из динамиков. — Так, я немного не туда.

Чат отреагировал немедленно:

*Немного — это мягко*

*иди влево иди влево ВЛЕВО*

*ты в зоне засвета детка*

Я уже знала, что такое зона засвета, — спасибо Никите и трём часам объяснений. Знала я и то, что надо из неё выезжать. Вопрос был исключительно в том, где в данный момент находится эта самая зона, потому что на экране было примерно всё и сразу — ангары, дым, чужой танк, который разворачивался в мою сторону с характерным нехорошим намерением, и какая-то труба, о которую я уже пыталась не заехать.

Я нажала «назад» и поехала в трубу.

Не то чтобы сильно. Просто мягко, почти нежно. Труба отреагировала характерным звуком удара, танк слегка дёрнулся, в чате появилось несколько смеющихся эмодзи, и в этот момент в командном чате появилось сообщение, от которого я слегка поперхнулась.

*Зачем ты вообще в рандом лезешь, иди в тренировку*

Я прочитала это вслух. Не специально, просто читала чат в микрофон — это вообще-то была моя стратегия, озвучивать происходящее, потому что иначе стрим превратился бы в молчаливое созерцание того, как я криво езжу. Прочитала — и замолчала. Пауза получилась красноречивая, может быть, даже слишком красноречивая, потому что я на секунду честно обдумывала этот вопрос.

Затем чат взорвался:

*не слушай его*

*иди вперёд!!! (в смысле в бой а не буквально)*

*чего он злой такой*

*токсик в командном хуже чем враги*

Это была правда. Враги хотя бы официально были моими противниками, у них была причина мне мешать. Этот же человек теоретически играл со мной в одной команде и тратил своё игровое время на то, чтобы объяснить мне мою несостоятельность.

Я поставила танк за ангаром — наконец-то за ангаром, как я и планировала изначально, — и уставилась на экран с ощущением, которое сложно описать точнее, чем «тихо кипит». Не орёт, не разрушает интерьер, просто вот — кипит, и всё.

Второе сообщение появилось секунд через двадцать.

*Из-за таких как ты мы проигрываем*

Вот это было уже интереснее. Потому что это было, строго говоря, правдой. Мы проигрывали — я видела это по счётчику в углу. И я вполне вероятно прикладывала к этому руку, в смысле лапу, в смысле... в общем, да, возможно, мой манёвр с трубой не помог командному духу.

Я секунду помолчала.

Чат ждал. Я это чувствовала как-то физически — три-четыре человека по ту сторону экрана, которые смотрели на меня и ждали, что я скажу. Никита где-то там тоже, наверное, смотрел, хотя он обещал не комментировать во время стрима.

— Ну, — сказала я в микрофон, — технически он прав.

Это вышло совершенно случайно. Я просто сказала то, что думала — без интонации, почти задумчиво, как будто оцениваю чужой аргумент на предмет логической состоятельности. Пауза после этого длилась ровно секунду.

Потом чат взорвался уже по-другому.

*КХАХАХА*

*она сама сказала ЛМАО*

*честность 100*

*мне нравится этот стример уже*

*технически он прав* — это фраза дня

Я уставилась на поток сообщений с некоторым изумлением. Это было... не то, чего я ожидала. Я ожидала, что надо будет как-то защититься, или сказать что-то остроумное, или объяснить, что я новичок и имею право. Вместо этого я просто согласилась — и это, судя по реакции, сработало лучше любого остроумия.

В командном чате появилось ещё одно сообщение от того же игрока. Я не стала его читать вслух. Просто закрыла командный чат — он мне в любом случае не особенно помогал, только отвлекал — и переключила внимание на карту.

Мы проигрывали. Я это видела. Но у меня ещё был полный запас прочности и патроны, и чат смеялся в хорошем смысле, и я только что неожиданно для себя сказала что-то, что им понравилось, и это ощущение было таким странным и неловким и одновременно тёплым, что я не совсем понимала, что с ним делать.

Я выехала из-за ангара.

Разумеется, меня сразу подсветили. Разумеется, из-за угла вылетел снаряд и снял мне процентов тридцать брони одним выстрелом. Разумеется, я запаниковала и снова поехала не туда.

Но я не выключила трансляцию.

— Так, — сказала я в микрофон с той же интонацией, с которой говорят «ладно, посмотрим», — сейчас попробуем вот этот вот ангар. Тот не получился, попробуем другой. Ангаров много.

*ТАК ДЕРЖАТЬ*

*стратег*

*план Б — другой ангар, гениально*

Я горела ещё раза три до конца боя. Дважды заезжала не туда. Один раз попыталась выстрелить по кустам, потому что мне казалось, что там кто-то стоит — там никого не было, просто кусты. Мы проиграли со счётом, который я предпочту не уточнять, потому что он был красноречив сам по себе.

Экран погас, появился экран результатов, я уставилась на своё место в статистике — оно находилось там, где и должно было находиться у человека, который три раза заехал в одну и ту же трубу за один бой. Снизу.

Чат молчал секунду. Потом:

*следующий бой*

*давай*

*нажимай в бой уже*

Я смотрела на кнопку «В бой» несколько секунд. Где-то за стеной Ланс негромко фыркал во сне — он устроился на диване, пока я занималась всем этим безобразием, и судя по звукам, его текущая жизнь была лишена каких-либо проблем, связанных с танками, командными чатами и зонами засвета.

Токсик в командном чате, наверное, уже выкинул меня из головы и думал о следующем бое. Может, злился на кого-то ещё. Может, всё-таки выиграл, раз я больше не тянула команду вниз своей трубой.

Я нажала «В бой».

* * *

Следующие несколько боёв я уже не называю провалом — я называю их «полезным опытом в количестве пяти штук», что, конечно, полная чушь, но как-то помогает не выключить трансляцию.

В четвёртом бою я понимаю, что умерла от арты. Это та самая, которую Никита называл «однокнопачные подпиваснки», говорил, что стоит в засаде где-то на горе и кидает снаряды по навесной траектории — ни черта не видит тебя напрямую, просто получает твои координаты от кого-то, кто засветил тебя на передовой. В момент смерти я вижу в левом нижнем углу экрана характерный значок, вспоминаю объяснение и мысленно произношу что-то нехорошее в адрес вражеской арты. Потом произношу это же самое вслух — в микрофон.

— Это артиллерия, — говорю я чату с интонацией человека, который только что нашёл объяснение случившемуся, пусть и посмертно. — Подлая такая штука. Стоит где-то, ты её не видишь, а она — тебя х*ярит и даже не парится.

Чат молчит секунду, потом кто-то пишет «лол» и ещё кто-то — «добро пожаловать в мир танков».

В пятом бою я горю от прямого попадания в борт — то есть от собственной же глупости, потому что подставилась под выстрел, пытаясь объехать куст слева, а не справа. В шестом меня добивает очередной одноклеточный, который, по всей видимости, стрелял в рядом стоящего со мной союзника, но тот уехал, потому что умный, а я, как обычно, весь урон в себя. Это называется «умение предугадывать», и я узнаю об этом прямо во время боя, сделав лёгкий вывод: если союзник по непонятной тебе причине уезжает, то, скорее всего, непонятно это только мне. В девяноста процентах случаев его засветили, и арта может уже целить это место.

— Ах ты, — начинаю я, и вовремя останавливаюсь, потому что в чате уже кто-то написал «осторожнее, тут союзники те еще гении игры» и это звучит одновременно как предупреждение и как «добро пожаловать, детка, здесь всегда так».

Но вот что интересно — и это я отмечаю где-то между шестым и седьмым боями, пока жду загрузки карты: я начинаю понимать, откуда прилетает. Не всегда, не точно, но уже не из ниоткуда. Когда умираю от попадания слева — вижу вспышку слева, вспоминаю, что там был дом, понимаю, что надо было прижаться правее. Когда горю на открытой позиции — уже не удивляюсь, просто фиксирую: открытая позиция, конечно же, открытая позиция, что я вообще там забыла.

Это не мастерство. Это просто начало понимания того, что ты делаешь не так — что, как говорит Никита, уже шаг.

— Я снова умерла, — говорю я чату с той же интонацией, с которой сообщают о небольших коммунальных неудобствах, — но на этот раз я хотя бы знаю, где допустила ошибку. Прогресс, в общем.

И вот тут — между седьмым и восьмым боями, пока карта загружается в очередной раз — я краем глаза замечаю кое-что в счётчике просмотров. Там несколько человек. Не один, не ноль — несколько, и кто-то из них уже сидит здесь довольно давно, потому что я обновила страницу двадцать минут назад и цифра не изменилась. То есть ушли — другие, а эти остались.

Это такая мелкая, почти незначительная деталь, и я понимаю, что не стоит на неё особо рассчитывать, но всё равно — что-то где-то внутри делает маленький удивлённый шаг.

Остались.

В восьмом бою чат оживает чуть больше обычного. Кто-то спрашивает, какой у меня танк — я отвечаю, называю, уточняю уровень. Кто-то пишет, что на этом танке лучше играть от второй линии. Я отвечаю, что понятия не имею, что такое вторая линия в контексте этой карты, но попробую. Это рождает ещё два сообщения — одно объяснение и одно «ха, честно хотя бы», — и внезапно у меня в чате происходит что-то похожее на разговор.

Потом один из зрителей — ник длинный, запомнить не успеваю — пишет кое-что, от чего я на секунду зависаю:

— Ты хотя бы не молчишь, это уже лучше половины стримеров.

Я смотрю на это сообщение. Читаю второй раз.

— Не знаю, — говорю я наконец в микрофон, потому что молчать кажется неправильным ответом на это, — является ли это комплиментом или просто констатацией очень низкой планки. Скорее всего — второе. Но всё равно, э... спасибо?

«Спасибо» получается немного вопросительным, что, наверное, точно отражает мои чувства. Чат отвечает смеющимся смайлом и ещё кто-то пишет «принять комплимент и не ныть», на что я говорю «работаю над этим» — и это тоже правда.

Восьмой бой я в итоге переживаю. Не потому что сделала что-то великое — просто доехала до конца, не попала под арту, держалась за кустами достаточно умело, чтобы меня не нашли раньше времени, и в финале нас оказалось чуть больше, чем их. Победа. Первая за весь вечер, и она такая маленькая и случайная, что я даже не знаю, стоит ли её праздновать.

— Мы выиграли, — сообщаю я чату с осторожным удивлением человека, который не совсем понимает, как это вышло. — Я почти уверена, что это не моя заслуга. Но я была там. Засчитывается?

И в этот момент Ланс начинает лаять.

Не просто так — он лает по-настоящему, с полным посвящением и чёткой позицией по вопросу, громко и возмущённо, откуда-то из глубины квартиры, явно у окна. Я слышу его прекрасно — и микрофон, судя по всему, тоже, потому что в чате моментально появляется «ЧТО ЭТО».

— Это, — говорю я, бросив взгляд через плечо, — моя собака. Она считает, что важнее танков.

Лай продолжается. Ланс явно нашёл что-то принципиально невыносимое за окном — голубя, прохожего, пакет, унесённый ветром — и теперь решает этот вопрос со всей серьёзностью, на которую способен.

— Ланс, — говорю я немного громче, не отрываясь от экрана, где загружается следующий бой, — я сейчас занята.

Ланс не прекращает. Ланс сообщает миру за окном всё, что о нём думает, на языке, который не подлежит переводу, но отличается высокой эмоциональной насыщенностью. Я слышу, как в чате кто-то написал «лол» трижды подряд и ещё кто-то — «собака важнее», и ещё кто-то — просто «гав-гав».

Загрузочный экран заканчивается — бой начинается — и я умираю через три минуты, потому что отвлеклась посмотреть, что там вообще у Ланса за окном. За окном — ничего. Просто чья-то тень прошла мимо фонаря. Ланс уже успокоился и теперь, судя по звуку, бредёт обратно к дивану.

— Я погибла из-за собаки, — говорю я чату совершенно ровно. — Запишите в историю.

Когда я наконец смотрю на время — просто смотрю, случайно бросаю взгляд в правый нижний угол экрана, — там написано: почти половина первого ночи. И я несколько секунд переосмысливаю этот факт, прежде чем понимаю, что уже прошло три с половиной часа.

Три с половиной часа.

Это не так много для стрима — я знаю, бывают стримы по восемь часов, по двенадцать, люди ночуют за мониторами и просыпаются с затёкшей шеей и новой аудиторией. Но почти три часа назад я нажала кнопку «начать трансляцию» с таким ощущением, будто лезу на эшафот, и с тех пор я не ушла. Горела, умирала, выслушала токсичного незнакомца, выиграла один бой из девяти, была лишена концентрации собакой — и не ушла.

Это, наверное, что-то значит.

В чате сейчас трое. Я вижу три активных ника, и они никуда не уходят.

Я делаю глубокий выдох — медленный, тихий, чтобы не было слышно в микрофон — и говорю:

— Ладно. Наверное, на сегодня хватит. Чуть больше трех часов, девять боёв, одна победа и несколько очень полезных уроков о том, почему не надо выезжать на открытое место. — Я делаю паузу. — Спасибо, что были здесь. Особенно вам троим, которые остались до конца — вы либо очень терпеливые люди, либо вам просто было некуда деться. В любом случае — спасибо.

Чат отвечает. Кто-то пишет «удачи», кто-то — «gg», кто-то — просто «пока». Маленькое, почти беззвучное прощание.

— Пока, — говорю я.

И нажимаю «Завершить трансляцию».

Красный кружок — тот самый, который я нажала три часа назад с ощущением, что прыгаю с крыши — гаснет. Тихо. Просто гаснет, и экран становится серым, и платформа выдаёт уведомление о том, что трансляция завершена, и предлагает посмотреть статистику.

Я смотрю на серый экран секунду, две, три.

Тихо.

* * *

Когда экран погас, стало тихо по-настоящему — не просто «нет звука», а тихо так, будто уши заложило ватой и вата медленно разбухает, заполняя собой всю комнату, всё пространство за монитором, всё то место, где только что был чат с его мелькающими сообщениями и тремя — тремя! — живыми людьми, которые почему-то смотрели на то, как я сгораю на карте «Побережье» в первые четыре минуты боя.

Я сидела. Просто сидела, положив руки на колени, как примерная ученица на экзамене, который она только что сдала на двойку.

Наушники валялись на столе рядом — я их стянула в какой-то момент, то ли через десять минут после конца, то ли через двадцать минут после, я уже не помнила. Микрофон смотрел на меня с подставки с видом человека, которому неловко, но он не знает, как уйти.

Ланс пришёл сам — я не слышала, как он шёл по коридору, просто в какой-то момент тёплая морда легла мне на колено, и он вздохнул с таким глубоким, философским выдохом, будто тоже просидел все эти три часа перед экраном и теперь разделяет мои сложные чувства. Я опустила руку и почесала его за ухом, и он завилял хвостом, не поднимая головы.

— Ты хотя бы не видел, — сказала я вслух, просто чтобы проверить, работает ли голос.

Работал. Хрипловато, но работал.

Когда Никита появился в дверях — я не повернула головы, просто почувствовала, как воздух в комнате чуть сдвинулся. Он постоял секунду, я это знала по тому, как тишина стала немного другого качества: была пустая, стала наблюдаемая.

— Ну как? — спросил он.

Интонация была такая, что сразу ясно: он не ожидает ни победного отчёта, ни подробного разбора ошибок. Просто спрашивает — «ну как», как спрашивают у человека, который вышел с холода: не «расскажи мне всё» и не «ничего страшного», а просто — «ну как».

Я подумала секунды три.

— Я не знаю, смеяться или плакать, — ответила я честно.

Никита зашёл, обогнул кресло, навис рядом со мной положив руку на плече — не вплотную, но достаточно близко, чтобы было понятно: он тут, никуда не уходит. Ланс скосил на него глаза, решил, что это не повод поднимать голову, и снова вздохнул.

Никита ничего не сказал. Вообще ничего — ни «зато первый раз», ни «для начала неплохо», ни «ты молодец, что попробовала». Я знала, что именно такой набор слов мог бы сейчас прийти, потому что именно такой набор слов приходит в таких ситуациях, и все эти слова были бы правдой, и всё равно я бы хотела их не слышать. Он, видимо, это тоже знал — потому что просто стоял рядом, смотрел вперёд, туда, где в темноте стоял монитор с погасшим экраном.

Я не знаю, сколько мы так просидели. Не очень долго — Ланс начал ёрзать, намекая, что философия это хорошо, а ужин лучше, — но достаточно, чтобы у меня в голове что-то немного устоялось. Не прояснилось, нет. Просто перестало так активно кружиться.

Потом я потянулась к компьютеру.

Статистика загружалась медленно — или мне так казалось, потому что я её боялась. Спектр Миров отдавал данные аккуратной таблицей: пиковое количество зрителей, среднее, длительность трансляции, количество новых подписчиков — ноль, что было ожидаемо и всё равно немного обидно, — и вверху, крупнее всего: пиковых зрителей — семь, среднее за трансляцию — три.

Три человека.

Я смотрела на эту цифру долго — дольше, чем она этого заслуживала. Три — это меньше, чем пальцев на одной руке. Три — это если бы я просто включила трансляцию в пустой комнате и три раза постучала по столу. Три — это катастрофа по любой разумной шкале измерений.

Три — это три живых человека, которые пришли посмотреть на меня. Непонятно откуда. Непонятно зачем. Но пришли.

Я закрыла вкладку. Открыла снова. Снова закрыла.

— Семь в пике, — сказала я вслух, будто зачитываю судебный приговор.

— Угу, — сказал Никита. Не удивлённо, не утешительно — просто подтверждающе, как если бы я сообщила, что на улице семь градусов.

Я убрала руки с клавиатуры и снова сложила их на коленях. Ланс на этот раз не стал ждать — сам подсунул морду обратно под мою ладонь.

— Я не выключила, — сказала я.

Получилось как-то отдельно от всего остального — отдельно от семи зрителей, от трёх средних, от токсичного незнакомца в пятом бою, который велел мне не лезть где не чего не понимаю, от трёх танков, которые я угробила по очереди, не успев понять, что делаю не так. Отдельно от всего этого — просто факт, который зачем-то нужно было произнести вслух.

— Нет, — сказал Никита.

Пауза была не тяжёлой — просто пауза, такая, в которую помещается одна-единственная мысль и никакой суеты вокруг неё. Я смотрела на погасший монитор, Никита смотрел туда же, Ланс смотрел на нас обоих с видом существа, которому уже давно пора на ужин, но оно ради приличия молчит.

Я не знала, было ли это хорошо — то, что я не выключила. Не знала, было ли это важно. Не знала, изменит ли это что-нибудь, или завтра я снова открою статистику, снова увижу эту цифру три, и она снова окажется маленькой и холодной, и всё опять сложится в одно большое «зачем». Я честно не знала.

Но компьютер был уже выключен, и это было сделано моими руками, в конце трансляции, которую я не оборвала.

Я встала. Ланс поднял голову.

— Пойду чайник поставлю, — сказала я.

Никита кивнул — просто кивнул, без улыбки и без «вот и хорошо», — и снова посмотрел на монитор. Или, может, просто в темноту перед собой. В темноте не было ничего особенного, но иногда в неё смотришь именно потому, что там ничего нет, и это само по себе уже что-то.

Я вышла из комнаты. Ланс потрусил следом — сначала на кухню, потом, убедившись, что чайник включён, на своё место у батареи, где было тепло и пахло шерстью.

Я стояла и слушала, как в чайнике нагревается вода, — тихий, нарастающий гул, который всегда начинается с почти ничего и заканчивается закипанием, — и ни о чём не думала, потому что иногда достаточно просто стоять и слушать, как что-то нагревается с нуля.

Глава 4

Просыпаюсь в половину двенадцатого с ощущением, что голова набита ватой и статистикой — и это, честно говоря, неприятная смесь. Семь зрителей в пике, три в среднем, ноль подписчиков. Числа крутятся сами по себе, без спроса, пока я смотрю в потолок и дожидаюсь, пока тело осознает, что надо вставать.

Ноль подписчиков.

Я ещё раз прокручиваю это в голове, как будто от повторения цифра изменится. Не меняется. Три с половиной часа, девять боёв, одна победа, три человека дотерпели до конца — и ноль людей нажали кнопку с сердечком или плюсиком, или что там у Спектра Миров, я до сих пор не запомнила. Ладно. Три человека дотерпели до конца, и один написал что-то хорошее. Это вот — считается? Наверное, считается.