Тень Лианет

— Обопрись на меня, — она встала и взяла меня под локоть. Мы заковыляли по коридору, пока я все всхлипывала и не могла разобрать дороги под ногами. Крупные капли крови срывались с локтей и разбивались о паркет. Я даже не чувствовала, с какой силой лился фонтан из носа, все мысли занимала адски пульсирующая боль в ноге.

— Прекрати плакать, нужно остановить кровь!

Наклонив меня над ванной, мать умыла мое лицо холодной водой, намочила полотенце и прижала к носу. Взяв мою руку, она положила ее на полотенце.

— Держи!

Перед глазами все расплывалось.

Раскрыв рот, я пыталась втянуть воздух в легкие, пока зрение, помутневшее после удара, постепенно прояснялось.

Я не сразу заметила, что осталась в ванной одна, пока мать не вернулась с пакетом замороженных овощей, обернутым в полотенце, и не приложила его к моему лицу.

— Дай сюда ногу.

Сказав это, она сама села на корточки и положила мою ступню себе на колени.

— Неглубоко. Все будет нормально, — левой рукой она потянулась к шкафчику и вытащила аптечку. Обработав рану своими изящными руками с красиво выступающими косточками, она крепко обмотала мою ступню бинтом, отчего мне показалось, что у меня от боли ребра вот-вот сложатся внутрь.

— Пока посиди так, пусть кровь остановится, потом помойся и замотай по новой. — Она положила бутылек с дезинфектором и бинт на край раковины.

Я лишь послушно кивнула.

Мы молчали целую вечность. Я сидела на бортике ванны, с подтаявшим пакетом в околевших руках, по которым стекали красные струйки, расплываясь акварельными разводами. Она стояла напротив, привалившись к закрытой двери. Все это время мы не смотрели друг другу в глаза.

Мама не всегда была такой. Лет до пяти я помню ее лучистой и светлой, как яркое солнце. А после — что-то случилось, будто ее забрала черная туча. Или в нее правда кто-то вселился. Я до сих пор иногда ощущаю щемящую тоску по той мамочке, которая пекла по выходным сладкие и мясные пироги, учила меня ездить на велосипеде и наряжала в платья с пышными оборками, разрешая носить их даже вне праздников.

Тогда она еще была исключительно «мамочка», и никак не «мама» и тем более не «мать».

Я почувствовала что-то неладное, когда мамочка не стала печь пирог на мой шестой день рождения, предпочтя спать до полудня. Надин пришлось срочно купить замороженный пирог с вишней, чтобы успеть к моему пробуждению. По вкусу пирог был совсем не похож на мамин, но я все равно его съела и даже виду не подала, что обнаружила подмену.

После того дня за пироги взялась Надин, и теперь каждую субботу, без исключений, мы завтракали новым песочным шедевром. Но так было не сразу. Первые пироги у ба выходили откровенно несъедобными: то подгорали, то сахара оказывалось слишком много, то тесто не схватывалось. Но затем у Надин стало получаться даже лучше, чем у мамы. У нее вообще все получалось лучше, чем у мамы. Даже быть мамой.

Сколько моих сладко-соленых слез было пролито по «мамочке» и неудавшимся пирогам. Знала бы я тогда, что еще больше слез будет пролито по «матери», но уже горьких, часто с металлическим привкусом во рту, так и не тратила бы их попусту. Мне хотелось бы больше никогда не плакать из-за нее. Но я не могу. Днем мне часто удается сдерживаться — сегодняшняя ситуация не в счет, — но по ночам плотину прорывает, и неудержимые потоки боли впитывает моя подушка, выслушивая раз за разом один и тот же вопрос: за что она так со мной? Ну за что?

Прочистив горло и проглотив противный медный привкус, я убрала полотенце и проверила, что кровь больше не течет. Мать встала, забрала все из рук и молча вышла.

Стоило двери захлопнуться с той стороны, как что-то невидимое, но невыносимо тяжелое, рухнуло с плеч, а в центре груди расслабилась привычно натянутая пружина.

Выждав немного, я аккуратно встала, стараясь не наступать на травмированную ногу, и посмотрелась в зеркало. Опухшее лицо было в крови, глаза заплывшие, с лопнувшими капиллярами, а на голову будто кто-то наблевал. Разило от меня соответствующе — просто отвратительно. Мне сильно хотелось снова заплакать. Но страх, что кровь опять польется ручьем, оказался сильнее душевных терзаний, поэтому я постаралась успокоиться. Слегка присев, чтобы не наклоняться вперед, я стянула штаны, и на плитку со звоном упал медальон. Я даже не заметила, как в тоннеле машинально положила его в карман. Аккуратно опустившись на корточки, я подняла теплый металл. Глаз Тени смотрел прямо на меня, и я провела по нему окровавленным пальцем — то ли для того, чтобы его закрыть, и он не пялился на меня, то ли, наоборот, хотелось улучшить ему обзор.

Почему-то вспомнился старый детский стишок, который давным-давно бубнила себе под нос Скарлетт:

Ночь стучится в каждый дом,

Шепчет: спать пора всем в нем,

Пыль вихрится за стеной,

Хочет утащить с собой.

Тень прогонит ее прочь,

Но ты должен ей помочь:

Глазки быстро закрывай

И до десяти считай.

На десятый счет замри

И лежи так до зари.

Я повторяла строки про себя, пока открывала шкафчик под раковиной и доставала коробку, в которой Надин хранила украшения. Порывшись в ярких камушках, я вытащила то, что искала — тонкую серебряную цепочку с необычным якорным плетением. Она превосходно подошла к медальону.

Сложив украшение на край раковины, я разделась и встала под душ. Баклажаны еще сильнее завоняли. Пришлось невыносимо долго заглушать рвотные позывы, ведь они никак не хотели вымываться из волос. Закончив, я перевязала ногу, надела пушистый розовый халат и спрятала медальон в глубокий карман.

В коридоре было темно. Я хотела сразу же пойти к себе, но мать выросла передо мной, как высокий черный столб, заставив меня застыть до костей. В полумраке она пробежалась взглядом по моему лицу и уже открыла рот, чтобы что-то сказать, как тишину разорвал звук ключа в замочной скважине.

Запыхавшаяся Надин бросила кожаные перчатки на комод при входе и включила свет.

— Господи! — она схватилась за сердце. — Зачем так пугать?

Надин расстегнула бордовое пальто и стянула с головы такого же цвета берет.

— Вы чего тут?

Вместо ответа я спросила не своим голосом:

— Где ты была?

— Ставила укол Гретте — она села на пуфик и сняла один сапог. — Ее сосед прискакал сюда Верещал, как резаный баран — второй сапог отправился в обувницу. — Оказалось, Гретта сорвала спину, пока таскала ящики с овощами — Надин с одышкой поднялась.

Мы стояли с мамой бок о бок в мрачном коридоре, куда лишь немного попадал свет из прихожей, и смотрели, как ба развязывает шарф перед зеркалом.

— Ну а вы тут чего? — Надин бросила взгляд на меня, и я напряглась всем телом, после чего покосилась в проход кухни.

Ни следа.

Все поверхности идеально блестели в свете желтого абажура.

Ни разбитой тарелки, ни баклажанов, ни единого красного пятнышка.

В коридоре поблескивали мокрые следы от тряпки, которой мать вытерла кровь.

— Я собираюсь ложиться, — уставшим голосом отозвалась я.

И тут Надин опустила глаза вниз.

— Что с ножкой, львенок?

Она с тревогой устремилась ко мне.

— Тарелка разбилась, она наступила на осколок, — уверенным тоном заявила мать.

— Как же так? — Надин подошла впритык и обхватила мое лицо.

— Ничего страшного, просто небольшой порез, не переживай, — с кривой улыбкой пыталась я успокоить любимую ба.

— Львенок мой сладкий, ты плакала?

Не дожидаясь ответа, Надин прижала меня к груди, и поверх ее плеча я встретилась с серьезным взглядом матери.

— Да, немного — съежившись в комок, неуверенно пролепетала я.

— Ты моя девочка! Может, мне посмотреть ножку?

— Не нужно, правда, все хорошо, — я продолжала говорить с Надин, изучая ее.

Сука. Стоит и молчит, будто ничего не произошло. Ненавижу.

Ненавижу-ненавижу-ненавижу.

Видимо, прочитав на моем лице все, что нужно, мать молча прошла вглубь коридора и скрылась в своей комнате.

— Я уже спать хочу. Спокойной ночи, ба, — напоследок я обняла Надин еще крепче и вырвалась из объятий.

— Доброй ночи, мой львенок. Люблю тебя.

— А я тебя больше. — Обычно эту фразу говорила мне Надин на мои признания в чувствах.

Я закрыла дверь и отработанным ударом включила ночник в виде пластиковой головы льва, который вставлялся в розетку. Надин купила его, когда мне было шесть, чтобы никакая нечисть не смела пугать меня по ночам. Только она не знала, что от главной нечисти не спрятаться ни в темноте, ни при свете дня.

Подойдя к окну, я взглянула на далекие и тусклые звезды, такие свободные, что в легких закололо. Надин рассказывала, что в первые годы после Кровавых бурь все небо было устлано красным маревом, сквозь которое не пробивались ни звезды, ни луна.

Я задернула шторы, а звезды продолжили гореть, теперь уже глядя на меня с потолка своим неоновым зеленым светом. Они тоже появились благодаря Надин. Все самое хорошее появлялось в моей жизни благодаря ей.

Я сменила халат на пижаму, вытащила из кармана розового облака медальон и надела его поверх желтой рубашки. Зеркало показало меня в полный рост: монетка висела на уровне пупка, поэтому от моего вздоха дрогнула, и зоркий глаз Тени блеснул в свете ночника. Я перевернула медальон глазом к себе.

Медальон — важная вещь Теневого. Он выдается сразу после Испытания Тени, и, как говорят, хранит в себе страхи, сомнения и слабости бойца. В академии Армори считали, что полностью избавиться от страхов невозможно, но можно «запечатать» их в медальоне и держать при себе как символ того, что ты изгнал их. Медальон носили строго глазом к себе, чтобы он «приглядывал» за тобой, не позволяя тебе ослабнуть и впустить страхи назад.

Не знаю, чьи страхи на свою шею повесила я, но планировала добавить к ним свои и навсегда заточить их в серебряной монетке.

Глава 4

С того дня минуло полгода.

Нога давно зажила, а со спины бесследно исчезли отметины от ремня. Мать тогда так испугалась, что Надин наконец поймет, что происходит, когда ее нет дома, поэтому, если и колотила меня, то сердобольно, не оставляя улик. А в остальном все было по-прежнему: мать хлестала виски чаще, чем воду, все так же пропадала где-то ночами, даже когда у нее не было смен в цеху, а Надин вкалывала в больнице, спасая людей.

Зараженные так и не атаковали Слоун после нашей провальной вылазки в тоннели. Обсудив много раз с друзьями произошедшее, мы сообща пришли к выводу, что никого мы не призвали, и вообще, те звуки имели природное происхождение: микроземлетрясения могли спровоцировать гул, движения грунта — напоминать чьи-то шаги, а грунтовые воды — издавать стук или щелчки. Все это я вычитала в одной из старых книг, найденной в библиотеке, и пересказала ребятам, после чего мы закрыли эту животрепещущую тему. Скарлетт даже не попросила отдать ей медальон. Узнав, что я ношу его, она только отмахнулась, мол, получит свой собственный в академии, когда станет Тенью.

Сегодня был вторник, а значит, все жители старше восемнадцати лет отправились на общественные собрания. На повестке дня стоял вопрос о закрытии Кленовой фабрики. Каждый год мистер Браун, глава нашего города, порывался уволить работников фабрики и на ее месте организовать еще одно производство медикаментов. Жители Слоуна неизменно голосовали против такого решения, поскольку понимали, что если это произойдет, рано или поздно деревья вырубят и освободившуюся землю отдадут под очередной склад медикаментов или лабораторию. Слоунцы защищали родной кусок живой природы.

Пока все были на собрании, я ждала Ру в Убежище и писала конспект по биологии, чтобы подготовиться к экзамену.

Теплый свет пробивался сквозь щели в досках, рисуя полосы на потертом ковре. Ру задерживалась. Наверное, миссис Болдуин послала ее в овощной магазин Гретты или за молоком к мистеру Бону. Я заправила волосы за уши и нависла над тетрадью, выводя размашистым почерком: «Эволюционная адаптация Кровавой Пыли: люминесценция возникла как способ микроорганизма усиливать выживаемость носителя. Красное свечение связано с переработкой железа из крови, которое микроорганизм использует для создания биолюминесцентного фермента. Этот фермент помогает микроорганизму выживать в условиях кислородного голодания, характерного для разрушенных тканей Люминофоров. Кроме того, люминесценция потребляет энергию носителя, что ускоряет разрушение костей и тканей у Люминофоров, но взамен дает им повышенную скорость и рефлексы. Это делает их хрупкими, но крайне опасными во время атаки».

В доме Ру хлопнула входная дверь. Ну наконец-то!

Закрыв тетрадь, я закинула ее в рюкзак и прильнула к щели между досками. Во двор Болдуинов шагнули двое безопасников. Сердце екнуло. До комендантского часа оставалось еще куча времени — какого черта они приперлись?

Один — долговязый, с лысиной, блестящей, как отполированный котел, и рыжей бородой — заколотил в парадную дверь. Второй, низкий толстяк, с сальными темными волосами, встал на лужайке, сложив руки над пузом.

Их коричневая форма с оранжевой светоотражающей каймой меня страшно бесила. Я ненавидела безопасников — эти напыщенные рожи, вечно сующие нос не в свое дело. К счастью, я не давала им повода ко мне цепляться.

И тут из-за дома вынырнула Ру в сером плаще, еще осенью доходившем ей до пяток, а теперь едва прикрывавшем колени. Ее голос, тонкий, как стекло, прорезал тишину полувопросом-полуутверждением:

— Здравствуйте?..

Коренастый обернулся, его глаза блеснули, а у меня все волосы на загривке встали дыбом.

— Думал, никого нет, ты тут одна? — он шагнул к ней, положив руку на медную пряжку ремня с кленовым листом.

— Родители на собрании, а братья где-то гуляют, — застенчиво ответила Ру, бросая взгляд то на одного, то на другого.

Высокий пружинисто спустился с крыльца.

— А ты почему не на собрании? — его голос царапал, как ржавый гвоздь.

— Мне двенадцать, — Ру сглотнула, переступив на месте.

— Ясно. А на заднем дворе что делала? — толстяк подошел ближе.

Я положила ладонь на подгнившие доски, будто могла остановить его.

— Мама велит запирать парадную дверь, если никого нет Вышла через задний ход.

Безопасники переглянулись.

Их улыбки были липкими, как паутина. Они двинулись ближе, оттесняя Ру к задней части дома.

Что-то не так.

Я вцепилась ногтями в доски Убежища.

Хотела закричать, но горло сдавило.

Сальный толстяк наклонился к Ру и что-то сказал, мазнув по ней масленым взглядом. Его слова утонули в шуме ветра, но я заметила, как глаза Ру вспыхнули ужасом. Она дернулась, толстяк схватил ее за руку, а высокий зажал рот.

Нет!

Я задохнулась.

Ужасающее понимание проникло в кровь, как яд.

Тепло мигом отлило от моих конечностей. Я напряглась всем телом, цепляясь за доски

Ру сдавленно закричала и начала вырываться, тогда долговязый схватил ее за шею, сильнее прижал руку к ее лицу и огляделся. Когда его взгляд задержался на покосившемся сарае, я отпрянула от просвета и замерла.

На секунду мир сжался в одну точку.

Я перестала дышать.

Господи, пожалуйста

Пожалуйста, я тебя умоляю

А потом я услышала возню и снова с ужасом прислонила лицо к просвету.

Они прижали Ру к стене дома

Она билась, как птица в клетке! Толстый урод с мерзкой ухмылкой дернул пряжку своего ремня. Высокий продолжал держать Ру, его пальцы с силой впивались в ее лицо.

Я не могла сделать вдох.

Легкие горели.

Хотела закричать, но не получалось произнести ни звука.

«Сделай что-нибудь!» — вопил внутренний голос.

«Давай же!»

«Хоть что-то!»

Я застыла, парализованная ужасом, слыша лишь стук крови в висках.

Ледяной страх окончательно сковал меня, когда толстый упырь засунул руку в штаны одновременно вытаскивая свой мерзкий язык и облизывая губы. Его лицо налилось багровой краской.

Нет

Ру сдавленно визжала, ее спутанные волосы торчали во все стороны. Сделав очередной рывок, она вдруг вцепилась зубами в руку высокого. Тот взревел, рванул ее за волосы и с силой ударил головой о стену.

Мой рот открылся для крика Но он не покинул мою грудь

От удара деревянный фасад дома даже не дрогнул, зато Ру осела на колени ее тело обмякло, но рыжий не дал ей упасть — рывком поднял, впечатал в облупленную стену и начал стягивать с нее штаны

Ужаснувшись, я подняла взгляд.

Ру смотрела прямо на меня!

Ее лицо, красное и залитое слезами, наполовину скрывали спутанные светлые волосы, глаза горели смесью страха и немой мольбы.

Я отшатнулась, будто меня ударили, задев собой термос с чаем. Горячая жидкость хлынула на потертый ковер, пропитывая его запахом трав.

Я застыла.

Отчаянно пыталась понять, что там снаружи

Они услышали или нет?

Сердце как кувалда било по грудной клетке, заглушая все звуки.

Удар.

Воздух застрял в горле.

Еще удар.

Мои глаза в отчаянии бегали по щелям в досках.

Снова удар.

Я зажала рот руками, пытаясь дышать носом, но каждый вдох давался с трудом, будто я тонула, хотя я даже не знала, каково это.

Мне кажется, я отключилась

Потому что не поняла, сколько прошло времени, когда тишину разрезали отдаленный шум автомобиля и крики птиц. Безопасников не было слышно. Ру — тоже.

Трясущимися руками я уперлась в пол и попыталась подняться. Тело никак не хотело слушаться, ватные ноги расползались в разные стороны. Кое-как я подтянула себя к просвету досок: двор был пуст. Трава за домом лежала примятая, но никого не было. Я перескочила к другой стене, прижалась к щелям между досками. Никого. Двор замер в молчании, будто ничего не произошло.

Я отползла в угол и обхватила колени.

Глаза зацепились за маленькое зеркальце в розовой рамке, что Ру повесила здесь пару месяцев назад. Оно болталось на веревке, чуть покачиваясь. Отражение поймало меня: мертвенно-белое лицо, искусанные в кровь губы и мокрые дорожки слез на щеках. Я даже не заметила, что плакала. Спрятав голову в колени, я просидела так целую вечность, вдыхая травянистый запах пролитого чая.

Я заставила себя встать, только когда холод пробрал до костей.

Прильнула к щелям Убежища, вглядываясь в окна дома и участок.

Пусто.

Тени лежали неподвижно, лишь ветер гнал мелкий сор по двору.

Я тихо выскользнула наружу, трава заглушила шаги. Дверь сарая предательски скрипнула, и я замерла.

Спустя мгновение так никто и не появился.

Не помню, как я оказалась в своей спальне

Как уткнулась лицом в подушку и орала, пока не сорвала голос

Не помню, как била себя по голове, пока в висках не зазвенело

Не помню, как выла и корчилась на кровати

Но жгучая ненависть к себе врезалась в память, как нож.

Она заполнила все — каждый орган, каждую кость.

Текла по венам, словно лава, выжигая все изнутри.

Хотелось исчезнуть.

Разодрать себя на куски, чтобы не чувствовать этот стыд.

Чтобы заглушить крики Ру в голове.

Чтобы вырвать из памяти ее взгляд, ее слезы, ее боль.

«Тень, умоляю, забери меня», — шептала я раз за разом, как мантру.

Но время шло, и Тень не приходила. Тогда я свернулась на кровати, обняв колени, и ждала, когда сердце сделает мне одолжение и остановится, не выдержав ада внутри

Я не заметила, как уснула тревожным сном, пока его не прервал теплый поцелуй в висок с ароматом мяты.

— Спи, львенок, — шепнула Надин, укрывая меня пледом.

Я снова провалилась во тьму.

***

Разлепив опухшие веки, я посмотрела на часы.

До школы оставалось два часа.

Глаза закрылись сами собой, а потом резко распахнулись.

Я вспомнила, что случилось вчера.

Передо мной замелькали картинки зловещего калейдоскопа: мерзкие руки на талии Ру, ее крик, ее слезы. Сердце стремительно забилось, а ладони стали влажными от пота. Я усиленно моргала, чтобы не видеть этот кошмар в своей голове. Как ни пыталась, мысли пожирали меня.

Что сейчас с Ру?

Почему ты ничего не сделала?

Почему ты не закричала?

Почему не позвала на помощь?

Как мне теперь смотреть Ру в глаза?

Как мне вообще жить?

Все тело охватило липкой волной страха.

Закрыв лицо одеялом, я разрыдалась.

Чтобы успокоиться, мне потребовалось полчаса, по истечении которого я выскочила из кровати с твердым намерением освободить голову, иначе я сойду с ума, но перед этим я осторожно отодвинула штору и выглянула на улицу. Дом Болдуинов стоял мирно спящим, будто имел на это право, когда на его заднем дворе произошло такое.

А вдруг они ее убили?

Эта мысль только сейчас пришла мне в голову.

Я отшатнулась от окна, схватившись за грудь.

Нет! Конечно, Ру не мертва! Если бы с ней что-то случилось, Надин бы разбудила меня еще вчера Я бы услышала сирены машин безопасников Услышала бы, правда?

Я снова заглянула за штору.

Окно Ру на втором этаже смотрело на меня серой пустотой, как вдруг мне показалось, что в глубине ее комнаты что-то промелькнуло. Я сглотнула и напрягла глаза. Простояв так несколько минут и не увидев ничего, что могло бы подсказать мне о ее состоянии, я на цыпочках прошла в ванную, умылась, надела кроссовки и спортивный костюм.

Стоило мне открыть входную дверь, как из комнаты выплыла Надин, сонно потирая глаза. По утрам она не ходила, а словно парила над полом, как лебедь скользит по глади воды.

— Ты куда?

— На пробежку, — сжав дверную ручку, тихо ответила я и выжидательно уставилась на нее.

— И давно ты бегаешь? — удивилась ба, не сказав дурных вестей.

Ну вот. Ру не мертва.

— Сейчас иду в первый раз.

— У тебя все нормально? — Надин озабоченно вгляделась в мое лицо, теребя маленький крестик на шее. — Что-то произошло? Тебя кто-то обидел?

— Нет! — сказав это слишком резко, я быстро исправилась и уже с более спокойной интонацией произнесла: — Никто меня не обижал Я Я просто — мои пальцы потерли висок, затем шею. Осознав, что беспокойная рука выдает меня с потрохами, я резко опустила ее. — Просто решила попробовать побегать.

Надин долго и изучающе смотрела на меня, после чего поежилась от сквозняка и запахнула полы кимоно.

— Ты не замерзнешь?

— Нет, — закатив глаза, я ретировалась из дома.

Утро встретило слепящим белым светом. Он рассекал горизонт, как раскаленное лезвие, врезающееся в мои воспаленные глаза. Я шагнула с крыльца, и ветер тут же ударил в лицо, будто предупредительно останавливая меня от намерения посмотреть в сторону сарая.

Я послушно держала взгляд перед собой, наблюдая за Э́раном Коха́ви — моим соседом и учителем Скарлетт по тайскому боксу. Уже много лет он начинал свое утро одинаково — с подтягиваний на турниках, установленных сбоку его дома. Встретившись с ним взглядом, я вежливо кивнула ему и побежала прочь, чтобы не застать еще кого-то из соседей.

В носу сильно щипало от прохладного воздуха, а голову сжимали тиски боли, но я продолжала бежать вдоль нашей длинной улицы с ровными рядами кленов. Их ветви были усыпаны бледно-зелеными сережками. Хрупкие, почти прозрачные, они дрожали от порывов ветра. Асфальт местами темнел после ночного дождя, встречая спешащих на работу ранних пташек.

Когда легкие уже грозились разорваться, я повернула назад к дому. Облизнула шершавым языком обкусанные губы и сконцентрировалась только на том, чтобы переставлять ноги.

В голову то и дело врывались мысли о Ру, тогда я бежала быстрее, будто пыталась обогнать их и оставить далеко-далеко позади. Я начала третий подход счета до тысячи. Один шаг, два, три, четыре

Завернув за угол, я споткнулась о собственные кроссовки, чуть не рухнув вперед и не пропахав лицом асфальт.

Ноги чудом удержали меня в вертикальном положении.

На другой стороне улицы шли два безопасника в неизменной коричневой форме. Не те, что я видела вчера, но ужас все равно сковал меня свинцовыми цепями.

К счастью, они шли ко мне спиной, поэтому не обратили на меня внимания.

Резко развернувшись, не своими ногами я побежала в другой переулок. Не своими легкими я сделала вдох.

Вот бы можно было убежать на край земли, чтобы никогда не встречаться ни с одним безопасником. Мне даже пришла в голову мысль: не уйти ли из Слоуна через тоннели?

Нет. Надин этого не переживет

Быстро отбросив глупую идею, я продолжила считать.

Спустя шесть тысяч шагов показался наш дом. Солнце уже начало пригревать, ослепительно отражаясь от его бежевой облицовки. Я снова заставила себя не смотреть в сторону участка Болдуинов и быстро вбежала на крыльцо, отчего музыка ветра пронзительно звякнула.

Пробежка помогла лишь отчасти. Я стояла под теплыми струями воды. Они ударяли по разгоряченному телу, а мысли все лезли и лезли. На душе скребли кошки, стыд просачивался в каждую клеточку тела, и я не знала, как его выгнать Из горла вышел глухой всхлип. Я моментально зажала рот рукой, чтобы меня не услышала Надин, которая в этот момент ходила по коридору, собираясь на работу. Я села на корточки и попыталась продышаться через рот, но беззвучные рыдания все равно вырывались из глубины моей гнилой души.