ЕГО ПОДОБИЕ

Однажды вечером Вивиан остановилась у двери, будто чтото вспомнила, и тихо спросила:

— А если я когда-нибудь стану такой, как ты ... это будет хорошо?

Я замерла, пальцы сами сжались в кулак. Потом медленно выдохнула и покачала головой:

— Нет. Это будет плохо. Потому что мне не нужно моё отражение. Мне нужно, чтобы ты осталась собой — только жёстче, умнее. Чтобы ты не ждала, пока ктото придёт и спасёт. Чтобы ты сама решала, кого пускать за порог, а кого оставлять гнить снаружи.

Она кивнула, будто приняла не просто слова, а клятву. И в этом кивке уже не было той девочки, которая цеплялась за одеяло, как за последнюю опору.

Я хмыкнула, отвернулась, чтобы она не увидела, как у меня на секунду дрогнули плечи от гордости за неё, и бросила через плечо:

— Тогда хватит болтать. Время — деньги, а у нас ни того, ни другого. Пойдём. Сегодня ты учишься не просто выживать. Сегодня ты учишься выбирать, кого оставить в живых, а кого нет.

И она пошла за мной, шаг в шаг, не отставая. Без лишних вопросов. Без страха споткнуться. Молча. Каждый поворот, каждая дверь, каждый скрип половицы были частью урока. Я показывала ей не маршруты — я показывала, как видеть мир, когда он настроен против тебя.

С тех пор она перестала быть просто лицом в этом убогом месте ...

В мире, где привязанность – это цель на спине, она стала моей ахиллесовой пятой, моей слабостью, которую я прячу зубами. Я ненавидела это знание и обнимала его, так же крепко как нож. Слабость делает тебя живой. Жизнь делает тебя уязвимой.

ГЛАВА 10 «ТОТ, КТО НЕ ДОЛЖЕН БЫЛ ВЕРНУТЬСЯ»

Резкий, задорный голос прорвался через мои тягучие мысли — будто кто-то щёлкнул выключателем в тёмной комнате, и от этого резкого света стало только мрачнее. Два глубоких голубых озера уставились прямо на меня, слишком яркие, слишком живые для того кошмара, что ворочался у меня внутри.

— Серьёзно, Одри, давай сегодня без своих фирменных выходок, умоляю! — Ви закатывает глаза так высоко, будто надеется разглядеть там инструкцию «как выжить рядом с Одри». Но всё равно улыбается — эта её дурацкая привычка верить, что всё обойдётся. Чего уж скрывать, я прекрасно знаю, как она боится моих своеобразных вспышек «счастья» по отношению к окружающим. Каждый раз всё заканчивается либо чьимито криками, либо, чаще всего, паничкой у Ви, когда она вжимается в стену и шепчет: «Только не снова, только не снова…».

— Мы только приехали, давай хотя бы сегодня обойдёмся без жертв, — хихикает она, но в этом смехе звенит натянутая струна.

Я театрально вскидываю руки вверх, показывая полную капитуляцию — прямо как в дешёвом театре, где я вечно играю главную злодейку.

— Как скажете, моя госпожа. Сегодня я — ангел. Ну или, по крайней мере, попробую никого не прикончить до рассвета. Обещаю… почти искренне.

Ви фыркает, скрещивает руки на груди и качает головой:

— «Почти искренне» — это вообще не обещание, Одри. Это красный флаг размером с рекламный баннер.

— Зато честный, — пожимаю плечами, растягивая губы в ухмылке. — Я же не собираюсь притворяться кемто другим. Если вдруг ктото начнёт слишком громко дышать — я не ручаюсь за последствия.

— Ты невозможная, — вздыхает Ви, но в её голосе нет настоящего раздражения, только привычная обречённость человека, который знает: спорить с моей тьмой — всё равно что пытаться заткнуть шторм носовым платком.

— Знаю.

Наши взгляды пересекаются — и держать смех уже не выходит: он вырывается наружу, звонкий, почти истеричный, будто мы обе балансируем на грани между весельем и безумием. На уровне без слов принимается решение: нам срочно нужна «лошадиная доза» чегонибудь крепкого, чтобы окончательно сбросить оковы реальности. Бар манит к себе.

Мы заказываем по самому убойному коктейлю — для храбрости, а если точнее, для смелости Ви. Бармен ставит стаканы с такой силой, будто хочет предупредить: «Это не просто напиток — это билет в один конец». Три коктейля разливают пламя по венам, в голове включается сладкая дымка, а реальность начинает плыть по краям, как акварель под дождём.

Вечер набирает обороты: неон мерцает рваными вспышками, музыка всё сильнее давит на грудь, а разговоры из шуточек превращаются в вызов — будто каждый звук должен доказать, что мы ещё живы. Алкоголь и адреналин смешиваются в душном коктейле: каждый глоток жжёт горло, пульс ускоряется, нервы натянуты до предела, и кажется, что достаточно одного неверного слова — и всё взорвётся.

Мы с Ви вырываемся на танцпол, как два выпущенных из клетки зверя — дикие, резкие, с огнём в глазах. Вивиан смеётся, и этот звук пробивает тяжёлую броню на моей душе, оставляя в ней тонкую, но живую трещину.

— Слушай, ну хоть раз сделай вид, что тебе весело! — кричит она прямо мне в ухо, сгребая меня за талию. — У тебя такая мина, будто сейчас когото уроешь!

— Может, потому что хочу, — бросаю, ухмыляясь, и в этой ухмылке столько яда, что хватило бы на полклуба. — Кто первый на прицеле — ты или какойнибудь очередной клоун, который сунет руки не туда?

Ви качает головой, глаза сверкают ехидством, а в уголках губ прячется вызов.

— Ты бы хоть раз притворилась человеком, а?!

— Вот когда из глушителя посыплется сахарная пудра, тогда, может, я и стану белой и пушистой.

Она ловит мой взгляд и дразнит, нарочно вытягивает слова, будто пробует их на вкус:

— Белой? Не верю! Пушистой? Вот даже страшно представить!

— Да, я очень даже пушистая, — цежу сквозь зубы, но тут же смягчаю тон, скользнув плечом и прижимаясь к подруге. — Только попробуй приласкать и лапы не отмоешь. Будешь потом неделю от шерсти чихаться.

— Ты вечно нарываешься, — грозно щиплю её за бок, но в этом щипке нет злости — только привычная, почти родная дерзость. — Хорошо, что хотя бы сегодня не выглядишь мученицей.

— Потому что я не мученица, детка! — рявкает Ви, и голос её звенит, как натянутая струна. — Я твоя единственная подруга, а это, между прочим, звание пожёстче, чем у любого местного авторитета. И если ктото посмеет косо на тебя глянуть … я сама ему глаза выцарапаю.

Мы синхронно смеёмся, и этот смех звучит как клятва: дикий, громкий, без оглядки на тех, кто смотрит. В нём нет притворства, только мы, и этот вечер и наша собственная, немного безумная правда.

Я выхожу перекурить, оставив Ви в компании какогото смазливого парня — будто ктото специально подбросил ей эту блестящую игрушку, чтобы посмотреть, как я сорвусь. Бросаю на него долгий тяжёлый взгляд, в котором столько свинца, что хватило бы на пулю. Потом наклоняюсь ближе — так, что между нами остаётся только воздух, пропитанный угрозой, — и чётко, неторопливо, словно диктую приговор, предупреждаю, что будет, если хоть чтонибудь ей не понравится. Каждое слово ложится в тишину, как камень в воду: круги идут, но он даже не морщится.

Он не пытается скрыть ухмылку — просто оскаливается, будто все мои угрозы — пустая болтовня, дешёвый спектакль для публики. Они всегда такие: не воспринимают мои слова всерьёз, не верят, что я способна на чтото большее, чем вспышка гнева и пара резких фраз. Это их главная ошибка, и за неё расплата будет особо сладкой — я уже почти вижу, как этот самодовольный блеск в его глазах сменится чемто куда менее приятным.

Глухой хлопок тяжёлой двери клуба — и меня тут же накрывает ночная прохлада, будто ктото резко сдёрнул душное одеяло. После удушающей смеси пота, парфюма и сигаретного дыма свежий воздух ударяет в голову не хуже крепкого коктейля, накрывая волной обманчивого спокойствия, которое держится ровно три вдоха, а потом рассыпается.

Ночь была чёрной и густой, как застывшая кровь, и тянула меня в себя, будто знала все мои грехи и жаждала их проглотить, сделать частью этой темноты. Я же, как на автомате, бездумно рылась в телефоне, пытаясь заглушить внутренний вой новостями, которые меня уже не трогали, — бессмысленные заголовки мелькали перед глазами, не оставляя ни следа, ни чувства. Ноги сами вели меня вдоль тёмных улиц прочь от городского шума, туда, где спасительной казалась густая тень переулка, где можно было раствориться, стать просто силуэтом среди других теней и на секунду перестать быть той, кто всегда должна быть начеку.

— Пожалуйста… аааа…

Этот окрик резанул по нервам, будто по оголённому проводу провели осколком стекла. Голоса навалились лавиной, сметая всё на своём пути, и вся эта цифровая сказка рассыпалась в пыль — мгновенно, без прощального мерцания, оставляя меня одну в сырой, неприкрашенной действительности, где пахло мокрым бетоном и чужой болью.

Подняв глаза на тех, кто посмел вломиться в мой покой, я даже не дёрнулась. Только холод скользнул по позвоночнику: колючий, острый, и тут же растаял, будто его и не было. Но это было ложное спокойствие: картина перед глазами стянула внутренности в тугой узел, только не от страха. Чёрт, это было чтото другое: тёмное, острое, похожее на предвкушение, от которого по коже бежали не мурашки, а ледяные иглы, впиваясь глубже с каждым вдохом.

На коленях корчился парень: плечи ссутулены, руки прижаты к груди, будто он пытался спрятаться в собственной шкуре, стать меньше, исчезнуть. Жалкий. И в этой жалкой позе было чтото до отвращения знакомое — будто я тысячу раз видела, как ломается человек, и уже устала на это смотреть, будто эта сцена въелась в подкорку, как заевшая пластинка, которую невозможно выключить.

Над ним нависали трое, чуть старше меня, но возраст тут вообще ни при чём. В их позах не было юности, только звериная уверенность хищников, почуявших слабость. Они стояли полукругом, отрезая пути, и выглядели так, будто эта сцена была отрепетирована сотню раз. Как будто насилие для них — вполне привычный акт, где каждый шаг выверен, каждый взгляд — угроза, каждое движение — обещание боли, расписанное по нотам.

Но цеплял не любой из них…

Цеплял главарь этого чёртового цирка — он стоял ровно посередине, будто сам воздух вокруг него сгустился в ядовитую жижу, стал тяжёлым, давящим, словно пространство не просто признавало его власть, а выгибалось перед ним в унизительном поклоне. Каждый его выдох будто вбивал гвозди в тишину, заставляя всех вокруг замирать и глотать собственную дрожь.

Повадки психа так и сквозили в каждом его движении: ни лишней суеты, ни дёрганой нервозности — напротив, эта пугающая, неестественная расслабленность, когда знаешь, что всё под контролем, потому что все вокруг — просто пешки, расставленные для твоего удобства. Он будто смаковал эту секунду, растягивал её, как глоток дорогого виски, наслаждаясь каждым мгновением чужой агонии. Его губы едва тронула усмешка: не весёлая, не добрая, а такая, от которой хотелось стиснуть кулаки до хруста костей.

В его руках покоилась узловатая бита — тяжёлая, потёртая, явно не для игры. Он держал её небрежно, но точно: ровно над головой жертвы, как приговор, который вотвот обрушится с глухим, неотвратимым стуком. И в этом было что–то до тошноты расчётливое: ни дрожи, ни сомнений, ни даже намёка на внутреннюю борьбу. Только холодная готовность ударить.

Этот тип с битой сразу въелся в зрение, будто ктото нарочно ковырял старую рану, проникая глубже и глубже, раздирая то, что едва успело затянуться. Чтото в его стойке, в том, как он чуть наклонил голову, словно примериваясь к удару, будто взвешивая угол и силу, — всё это казалось до боли знакомым, как кадр из кошмара, который ты уже видел, но так и не смог забыть.

Вокруг было темно — лишь рваные полосы тусклого света из подворотни ложились на асфальт косыми клиньями, выхватывая из мрака то плечо, то край биты, то застывшее, будто вырезанное из гранита лицо. Я видела татуировки на его руках, но не чётко — только обрывки узоров, тёмные петли и острые углы, мелькавшие, словно тени от пламени. Казалось, эти линии живут своей жизнью, шевелятся в полумраке, будто пытаются вырваться изпод кожи.

Широкие плечи туго обтягивала чёрная футболка; в каждом движении сквозила сдержанная, почти звериная мощь, будто под тканью перекатывались не мышцы, а стальные тросы, натянутые до предела. Сильные руки, густо покрытые вздувшимися венами, хранили эту неясную вязь, она походила на ритуальные шрамы, будто на коже выжгли чужую, мрачную историю, и теперь она проступала в темноте рваными силуэтами, как следы от ожогов. Бритая голова и строгие черты лица, словно высеченные из камня, придавали образу холодную, пугающую твёрдость, словно перед тобой не человек, а ожившая статуя, созданная для насилия, выкованная в боли и крови, и теперь наконец-то обрела движение.

Он снова замахнулся — резко, без лишних пауз, будто уже не тратил силы на показную ярость, а просто сводил счёты. Удар пришёлся по рёбрам, глухой и тяжёлый, как приговор без права на апелляцию. Парень пошатнулся, вцепился в бетон, словно он мог его удержать.

— Ты думал, я забуду? — рявкнул нападавший, голос сорвался на хрип, пропитанный злобой. — Думал, можно просто взять и переметнуться, будто мы тут в игрушки играем?!

— Да я не… — выдохнул тот, пытаясь поднять руки, закрыть лицо, но движения выходили рваными, неуклюжими. — Я не предавал…

— Не предавал?! — второй удар не дал договорить, врезался в плечо, заставляя парня согнуться. — Да ты продал нас за за жалкую подачку! Ты даже не понял, что натворил дебил!

— Слушай, дай сказать… — он закашлялся, и в этом кашле слышалась не только боль, но и паника, липкая, удушающая.

— Мне не нужны твои оправдания, — процедил первый, шагнув ближе, нависая над ним, как грозовая туча, готовая разразиться градом. — Ты всё просрал в ту секунду, когда открыл рот не там, где надо. Ты сделал свой выбор.

Он снова замахнулся, но в последний момент замер — не из жалости, а будто сам себе давал секунду, чтобы не переступить черту, которую и так уже размыло до призрачной линии.

Парень поднял взгляд — в нём плескались боль, злость и что-то ещё, горькое, как пепел.

На секунду повисла тишина, в которой каждый вдох отдавался эхом. Нападавший застыл, сжимая кулаки так, что костяшки побелели, а вены на руках вздулись, будто пытались прорваться сквозь кожу.

Секунда — и он обрушил удары на того, кто стоял на коленях. Они летели один за другим с тупой, механической точностью, будто не кулаки, а поршни молотили по живой плоти. Не схватка — чистая расправа.

Глухой, вязкий звук ударов лип к коже, въедался в уши, как смола. Только эта смола не склеивала — она разъедала. Казалось, ещё пара таких ударов — и кости рассыплются в серую пыль, а тело просто осыплется на пол бесформенной грудой.

Раньше такая сцена заставила бы меня содрогнуться: я бы отвернулась, зажмурилась, пыталась убедить себя, что мир не может быть настолько гнилым. Раньше я цеплялась за чужую жестокость, как за оправдание собственной боли, выцарапывала в ней хоть тень сомнения, хоть намёк на то, что человек внутри ещё жив. Искала человечность там, где её давно сожрали крысы.

Но не теперь.

Я стояла неподвижно, будто вросла в пол. Ни дрожи, ни желания отвернуться. Паника, крики, чужой ужас — это было для тех, кто ещё умел чувствовать. Моё сердце давно не билось: оно окаменело, покрылось коркой, сквозь которую не пробивался ни страх, ни жалость.

Краем глаза я ловила взгляды парней по сторонам. Стояли ровно, лица — каменные маски. Профессионалы, блядь, держат лицо при любой крови. Но один всё-таки дрогнул — еле заметно, на долю секунды. Прикрыл глаза, будто пытался стряхнуть эту картинку, не дать ей въесться под веки. На его месте Ви уже бы всё вокруг облевала. Эта мысль скользнула холодной усмешкой по губам.

Движения парня были безупречны и хладнокровны — как у машины, которую собрали убивать. Но в этой отточенной механике сквозило что-то ненормальное, будто у него в голове щёлкнуло, и с этого момента мир стал для него просто полигоном. Он явно был психом, у которого слетела кукуха напрочь.

Он не просто причинял боль — он методично стирал с лица жертвы саму человечность, вытравливал её, как клеймо кислотой. Каждый удар ложился ровно, без лишней суеты, будто он заранее просчитал траекторию, силу, угол — чтобы не просто сломать, а стереть личность по слоям. От каждого удара по переулку расползался глухой, плотный звук — будто ктото вбивал гвозди в сырой гроб. И с каждым таким звуком жертва становилась всё меньше, всё тише, всё ничтожнее, будто сама реальность отказывалась её замечать.

Палач на секунду замер, будто почувствовал мой взгляд, и скользнул по мне глазами — в них мелькнуло чтото вроде хищного удовольствия, почти азарт. Будто он ждал, что я наконецто сорвусь, отвернусь, закричу, дам ему хоть каплю живой реакции, чтобы подтвердить: он здесь главный, он управляет страхом. Но я лишь чуть приподняла уголок губ — не улыбка, а оскал, холодный и пустой, как лезвие в темноте.

Мы смотрели друг на друга несколько минут, будто между нами шёл немой диалог, где слова были лишними.

«Нравится?» — читалось в его взгляде, и в этом вопросе сквозила почти детская жажда одобрения, только извращённая до предела.

«Не то слово», — ответила я мысленно, и внутри даже не шевельнулся ужас. Только ледяное, спокойное понимание: передо мной не просто жестокий человек. Передо мной тот, кто давно перестал видеть в других людей.

А потом я снова уставилась на жертву. Теперь там, где раньше было лицо, осталась только окровавленная маска — без выражения, без истории, без имени. Как будто кто-то взял и стёр все черты ластиком, оставив лишь сырое, кровоточащее пятно.

Я знала одного такого человека, понастоящему жестокого. Его ладони действовали безупречно и хладнокровно: не просто причиняли страдания, а стирали само человеческое с лица жертвы, оставляя лишь эту окровавленную маску. Но в нём всегда была какая-то логика, расчёт, холодный умысел. А в этом парне сквозило безумие — такое, что от него волосы на загривке вставали дыбом. Он делал это не ради выгоды, не ради страха, не ради власти. Он делал это, потому что ему нравилось чувствовать, как под кулаком исчезает чьято жизнь. И от этой чистой жестокости становилось по-настоящему жутко.

Воспоминание

«Раз в году NOBILES превращался в рассадник безумия: на одну ночь здесь слетали все предохранители, и приют становился территорией, где закон — это кулак, а мораль — слабость. Блекрофт — псих, заливший эту тюрьму фундаментом собственного отчаяния, — был для здешних вечным тотемом. В его честь устраивали пир на костях, и даже надзиратели кудато испарялись: никто в форменной куртке не рисковал показаться во дворе. Если ты в погонах — ты мишень. Если ты без брони — ты добыча.

Внутренний двор захлёбывался грязным смехом, запахами алкоголя, гари и свежей крови. По углам вспыхивали костры, из разбитых окон и дыр в стенах лилась громкая музыка, смешиваясь с дикими воплями. Одни скатывались в животную оргию, другие сводили старые счёты, а ктото валялся в грязи, забившись в истерическом припадке. Вся эта вакханалия была чистым возвращением к животному инстинкту. Тотальным отрывом от реальности.

Я всегда выбирала место подальше — туда, где вода за чертой приюта глушила даже намёк на чужие вопли, будто сама природа хотела стереть этот звук. Теперь это был не просто водоём — тёмный, неподвижный пруд, похожий на застывшую чёрную кровь: ни ряби, ни дыхания, только тяжёлая, вязкая тишина.

Я сидела с бутылкой дешёвого вина у самой кромки, где берег уже сдался сырости и начал рассыпаться комьями грязи. Серебристый диск луны висел в небе, холодный и равнодушный, как клеймо. Его свет ложился на воду мёртвыми бликами, не отражаясь понастоящему — будто пруд не умел отражать, только поглощать.

Вокруг стояли деревья — не живые, а словно окаменевшие стражи: их изогнутые ветви тянулись к земле, как когти, готовые вцепиться в любого, кто подойдёт слишком близко. Там, на расстоянии, эти отморозки напивались до беспамятства и мнили себя королями, выкрикивали чтото хриплыми голосами, били кулаками по воздуху, будто доказывая миру свою силу. А я сидела здесь, в этой глухой тишине, и наслаждалась единственной внятной трезвостью этой ночи.

Я глотала терпкое вино — медленно, будто пыталась впитать этот холод, сделать его частью себя. И вдруг темнота взорвалась чужими голосами.

Сначала — шёпот, липкий, как паутина, царапающий слух. Потом звук стал расти: громче, резче, невыносимее. То самое омерзительное жужжание, до боли знакомое, въедающееся под кожу.

— Смотрите, кто тут пьёт, как изгой, вместо того чтобы веселиться? — лениво протянул один, его голос тянулся, как сырой холодный дым.

— О, Ник, глянь, нам сегодня крупно фартануло! Это та самая кудрявая психопатка, что бьёт по яйцам каждого, кто лезет к ней в трусы! — второй скалился, выплёвывая слова со сладостной мерзостью, совершенно не скрывая своих намерений.

Внутри всё стянулось в тугой болезненный узел — словно ктото сжал сердце ледяной рукой. Но я не шелохнулась: взгляд застыл на гладкой поверхности бутылки, будто это был не кусок стекла, а холодный, безжалостный прицел. Тишина звенела, натягиваясь, как струна перед срывом, и в этом хрупком равновесии таилась не слабость, а сталь — острая, отполированная болью.

— Убирайтесь.

Их развязный смех оборвался резко — будто ктото перерезал звук ржавым лезвием, и тишина ударила тяжелее крика.

Первый шагнул ближе — резко, хищно, без лишней суеты. Вцепился в плечо тяжёлой, словно отлитой из чугуна лапищей и дёрнул к себе так, что суставы щёлкнули от рывка. Будто всерьёз верил, что способен удержать добычу, — и в этой уверенности сквозила тупая, звериная наглость.

Я чувствовала его мерзкое дыхание у самого лица — пропитанное дешёвой алкашкой, будто он выдыхал саму гниль этой ночи. Запах въедался в кожу, оседал на языке едкой горечью, и от этого хотелось не просто вырваться — а содрать с себя всё, что успело коснуться этой близости.

— Сегодня ты отсюда не уйдёшь, киска , — выдохнул он прямо в ухо, улыбаясь криво, мерзко, с бессмысленным самодовольством.

У меня не бывает долгих предупреждений. Действую быстро и до конца. Пальцы сжали горлышко бутылки — и в одно движение я разломила её о ближайший камень. Звон стекла, ловкий захват осколка — всё заняло пару секунд. Кулак резко пошёл вперёд, движение отработано чуть ли не с рождения: осколок вонзился под нижнюю челюсть. Кровь тут же хлынула ему на грудь. Шок, вопль, глаза лезут на лоб — вот оно, истинное веселье этой ночи.

Он резко отшатнулся, из груди вырвался сиплый крик, горячая струя крови ударила в воздух. Я успела почувствовать лишь краткий миг победы — и тут всё рухнуло.

Второй среагировал так быстро, что у меня не было ни шанса: схватил булыжник и с размаху всадил его мне по голове.

Всё вспыхнуло белым — меня мгновенно вырубили изнутри, лишив опоры, звука, воздуха. Я завалилась набок, глотая липкую пыль вперемешку с кровью, которая побежала по виску, растеклась по лицу и песку, стекая в глаза и сбивая дыхание. Казалось, я вотвот исчезну — но сознание держалось, глухо звеня под черепом.

Едва успела подняться на локти — и сразу схлопотала новую порцию боли. Тот же тип навалился сверху, пальцы сжались в волосах, как тиски, и резко рванули меня вверх — челюсть хрустнула, лицо исказилось от боли.

Первый удар — по щеке, глухо и звонко, так, что в ушах зазвенело, а перед глазами вспыхнули белые искры. Второй — в висок, резкий, тяжёлый, будто молотом вдарили: мир на секунду поплыл, и земля ушла изпод ног. Третий рассек губу, кровь хлынула во рту, залила зубы металлическим привкусом, горьким, едким, как сама эта проклятая ночь. С каждым ударом дыхание и песок смешивались в мучительную кашу, а в голове кружился лишь гнев.