ЕГО ПОДОБИЕ

— Белой? Не верю! Пушистой? Вот даже страшно представить!

— Да, я очень даже пушистая, — цежу сквозь зубы, но тут же смягчаю тон, скользнув плечом и прижимаясь к подруге. — Только попробуй приласкать — и лапы не отмоешь. Будешь потом неделю от шерсти чихаться.

— Ты вечно нарываешься,— грозно щиплю её за бок, но в этом щипке нет злости — только привычная, почти родная дерзость. — Хорошо, что хотя бы сегодня не выглядишь мученицей.

— Потому что я не мученица, детка! — рявкает Ви, и голос её звенит, как натянутая струна. — Я твоя единственная подруга, а это, между прочим, звание пожёстче, чем у любого местного авторитета. И если ктото посмеет косо на тебя глянуть… я сама ему глаза выцарапаю.

Мы синхронно смеёмся, и этот смех звучит как клятва: дикий, громкий, без оглядки на тех, кто смотрит. В нём нет притворства, только мы, и этот вечер, и наша собственная, немного безумная правда.

Я выхожу перекурить, оставив Ви в компании какогото смазливого парня — будто ктото специально подбросил ей эту блестящую игрушку, чтобы посмотреть, как я сорвусь. Бросаю на него долгий тяжёлый взгляд, в котором столько свинца, что хватило бы на пулю. Потом наклоняюсь ближе — так, что между нами остаётся только воздух, пропитанный угрозой, — и чётко, неторопливо, словно диктую приговор, предупреждаю, что будет, если хоть чтонибудь ей не понравится. Каждое слово ложится в тишину, как камень в воду: круги идут, но он даже не морщится.

Он не пытается скрыть ухмылку — просто оскаливается, будто все мои угрозы — пустая болтовня, дешёвый спектакль для публики. Они всегда такие: не воспринимают мои слова всерьёз, не верят, что я способна на чтото большее, чем вспышка гнева и пара резких фраз. Это их главная ошибка, и за неё расплата будет особо сладкой — я уже почти вижу, как этот самодовольный блеск в его глазах сменится чемто куда менее приятным.

Глухой хлопок тяжёлой двери клуба — и меня тут же накрывает ночная прохлада, будто ктото резко сдёрнул душное одеяло. После удушающей смеси пота, парфюма и сигаретного дыма свежий воздух ударяет в голову не хуже крепкого коктейля, накрывая волной обманчивого спокойствия, которое держится ровно три вдоха, а потом рассыпается.

Ночь была чёрной и густой, как застывшая кровь, и тянула меня в себя, будто знала все мои грехи и жаждала их проглотить, сделать частью этой темноты. Я же, как на автомате, бездумно рылась в телефоне, пытаясь заглушить внутренний вой новостями, которые меня уже не трогали, — бессмысленные заголовки мелькали перед глазами, не оставляя ни следа, ни чувства. Ноги сами вели меня вдоль тёмных улиц прочь от городского шума, туда, где спасительной казалась густая тень переулка, где можно было раствориться, стать просто силуэтом среди других теней и на секунду перестать быть той, кто всегда должна быть начеку.

— Пожалуйста…нет…аааа…

Этот окрик резанул по нервам, будто по оголённому проводу провели осколком стекла. Голоса навалились лавиной, сметая всё на своём пути, и вся эта цифровая сказка рассыпалась в пыль — мгновенно, без прощального мерцания, оставляя меня одну в сырой, неприкрашенной действительности, где пахло мокрым бетоном и чужой болью.

Подняв глаза на тех, кто посмел вломиться в мой покой, я даже не дёрнулась. Только холод скользнул по позвоночнику: колючий, острый, и тут же растаял, будто его и не было. Но это было ложное спокойствие: картина перед глазами стянула внутренности в тугой узел, только не от страха. Чёрт, это было чтото другое: тёмное, острое, похожее на предвкушение, от которого по коже бежали не мурашки, а ледяные иглы, впиваясь глубже с каждым вдохом.

На коленях корчился парень: плечи ссутулены, руки прижаты к груди, будто он пытался спрятаться в собственной шкуре, стать меньше, исчезнуть. Жалкий. И в этой жалкой позе было чтото до отвращения знакомое — будто я тысячу раз видела, как ломается человек, и уже устала на это смотреть.

Над ним нависали трое, чуть старше меня, но возраст тут вообще ни при чём. В их позах не было юности, только звериная уверенность хищников, почуявших слабость. Они стояли полукругом, отрезая пути, и выглядели так, будто эта сцена была отрепетирована сотню раз.

Но цеплял не любой из них…

Цеплял главарь этого чёртового цирка уродов. Вокруг было почти совсем темно — лишь далёкий фонарь бросал рваные, слабые полосы света, едва выхватывая из мрака силуэты. Но даже в этой скудной подсветке я различала его черты.

Широкие плечи, туго обтянутые чёрной футболкой, под которой перекатывались мышцы, будто стальные тросы. Бритая голова. Строгие, словно высеченные из камня черты лица — острые скулы, твёрдый подбородок, губы, сжатые в тонкую линию. Татуировки на руках мелькали обрывками: тёмные петли, острые углы, будто ктото выжег на коже чужую историю и теперь она шевелилась в полумраке. В руках — узловатая бита, тяжёлая, потёртая. Он держал её небрежно, но точно, ровно над головой жертвы.

Повадки психа так и сквозили в каждом его движении: ни лишней суеты, ни дёрганой нервозности — напротив, эта пугающая, неестественная расслабленность. Он будто смаковал эту секунду, растягивал её, как глоток дорогого виски. Его губы едва тронула усмешка: не весёлая, не добрая, а такая, от которой хотелось стиснуть кулаки до хруста костей.

Он снова замахнулся — резко, без лишних пауз. Удар пришёлся по рёбрам, глухой и тяжёлый. Парень пошатнулся, вцепился в стену.

— Ты думал, я забуду? — рявкнул нападавший, голос сорвался на хрип.— Думал, можно просто взять и переметнуться?!

— Да я не… — выдохнул тот.

— Не предавал?! — второй удар врезался в плечо. — Да ты продал нас за жалкую подачку!

Секунда — и он обрушил удары один за другим. Глухой, вязкий звук лип к коже. Кости хрустели. Кровь брызгала. Жертва становилась всё меньше, всё тише.

Я стояла неподвижно. Ни дрожи, ни желания отвернуться.

Палач на секунду замер, будто почувствовал мой взгляд, и скользнул по мне глазами. В них мелькнуло хищное удовольствие. Я лишь чуть приподняла уголок губ — не улыбка, а оскал.

Мы смотрели друг на друга несколько мгновений.

«Нравится?»— читалось в его взгляде.

«Не то слово»,— ответила я мысленно.

А потом я снова уставилась на жертву. Теперь там, где раньше было лицо, осталась только окровавленная маска.

Я знала одного такого человека, понастоящему жестокого. Его ладони действовали безупречно и хладнокровно: не просто причиняли страдания, а стирали само человеческое с лица жертвы, оставляя лишь эту окровавленную маску. Но в нём всегда была какаято логика, расчёт, холодный умысел. А в этом парне сквозило безумие — такое, что от него волосы на загривке вставали дыбом. Он делал это не ради выгоды, не ради страха, не ради власти. Он делал это, потому что ему нравилось чувствовать, как под кулаком исчезает чья-то жизнь.

Воспоминание

« Раз в году NOBILES превращался в рассадник безумия: на одну ночь здесь слетали все предохранители, и приют становился территорией, где закон — это кулак, а мораль — слабость. Блекрофт — псих, заливший эту тюрьму фундаментом собственного отчаяния, был для здешних вечным тотемом. В его честь устраивали пир на костях, и даже надзиратели кудато испарялись.

Внутренний двор захлёбывался грязным смехом, запахами алкоголя, гари и свежей крови. По углам вспыхивали костры, из разбитых окон лилась музыка, смешиваясь с дикими воплями. Вся эта вакханалия была чистым возвращением к животному инстинкту.

Я всегда выбирала место подальше — туда, где вода глушила даже намёк на чужие вопли. Тёмный, неподвижный пруд, похожий на застывшую чёрную кровь. Я сидела с бутылкой дешёвого вина у самой кромки. Серебристый диск луны висел в небе, холодный и равнодушный.

И вдруг темнота взорвалась чужими голосами.

— Смотрите, кто тут пьёт, как изгой… — лениво протянул один.

— О, Ник, глянь, нам сегодня крупно фартануло! Это та самая кудрявая психопатка, что бьёт по яйцам каждого, кто лезет к ней в трусы!

Внутри всё стянулось. Но я не шелохнулась.

— Убирайтесь.

Их смех оборвался.

Первый шагнул ближе, вцепился в плечо тяжёлой лапищей и дёрнул к себе так, что суставы щёлкнули.

— Сегодня ты отсюда не уйдёшь, киска, — выдохнул он прямо в ухо.

Я не предупреждаю дважды. Пальцы сжали горлышко бутылки — и в одно движение я разломила её о камень. Осколок вонзился под нижнюю челюсть. Кровь хлынула ему на грудь. Он взвыл.

Второй среагировал мгновенно: схватил булыжник и с размаху всадил его мне по голове.

Всё вспыхнуло белым. Я завалилась набок, глотая пыль и кровь. Сознание держалось, глухо звеня.

Едва успела подняться на локти — и сразу схлопотала новую порцию. Тот же тип навалился сверху, пальцы сжались в волосах, как тиски, и резко рванули вверх. Челюсть хрустнула.

Первый удар — по щеке, глухо и звонко, искры перед глазами. Второй — в висок, мир поплыл. Третий рассек губу, кровь залила рот металлическим привкусом. Он рванул ворот — ткань треснула. Пальцы скользнули по обнажившемуся плечу, сжимая до синяков.

— Думаешь, ты тут особенная дрянь? — прошипел он. — Ты попала ко мне — и будешь делать то, что я скажу.

Он дёрнулся, уже вцепился в остатки одежды, пытаясь стянуть её. Грубо. Зверски. Ткань рвалась. Его колено вжало меня в песок. Пальцы лезли под бельё. Дыхание — горячее, мерзкое, пропитанное алкашкой. Я чувствовала, как он прижимается, как его рука скользит ниже, как он уже почти…

Резко извернувшись, я вцепилась ногтями в его лицо. Когти прорвали кожу, три алые полосы потянулись по щеке. Он взвыл. Я саданула коленом в бедро, жёстко, до хруста.

— Ещё шаг — и я тебе не просто лицо расцарапаю, — прошипела я. — Я тебя на куски порву, понял? Каждый сантиметр твоей гнилой шкуры будет гореть!

Он зарычал и снова надвинулся. Схватил осколок бутылки. Первый порез полоснул по предплечью. Второй — по плечу, разрывая ткань и кожу. Кровь стекала горячими струйками.

— Кричи! — выплюнул он.

Я отпрянула, рухнув на песок. Вопль всётаки вырвался — дикий, полный боли и ярости.

Именно в этот момент в этот ад влетел Клейтон.

Он не произнёс ни слова — просто вбил руку в грудь ублюдка так резко, что тот согнулся пополам. Схватил за ворот и швырнул на песок. Навалился сверху. Началась мясорубка. Клейтон бил с ледяной, нечеловеческой точностью. Песок летал. Кровь летела каплями. Каждый удар — приговор. Он не останавливался, пока под руками не осталась безжизненная тряпка. Лицо жертвы превратилось в липкое месиво, залитое кровью и песком.

А Клейтон стоял над телом, тяжело дыша. Ни жалости. Ни растерянности. В глазах — мёртвая пустота и мрачное удовлетворение. Он наслаждался.

Он шагнул назад, растворяясь в тени.

Я осталась у воды. Ночь точила людей о камни. Я сделала ещё глоток вина — последний. Оно стало тёплым, горьким».

Каждый вдох жёг. В груди осел холодный груз.

Осознание пришло мгновенно.

Клейтон. Это был именно он…

Тот, кого я считала давно исчезнувшим, вернулся — словно мертвец, что вдруг поднялся и пошёл. Мёртвые не возвращаются. Но он здесь.

Он стоял здесь, живой, дышащий, с той же бритой головой, с теми же татуировками, с той же ледяной точностью в движениях. Сука. Он жив. Жив, блять. И эта мысль обрушилась на меня лавиной — ярость, ненависть, шок, чтото тёмное и голодное, от чего внутри всё сжалось и одновременно вспыхнуло. Буря эмоций ударила так сильно, что на секунду мир поплыл. Он жив. И я снова вижу, как он стирает человечность с лица другого человека, будто это его любимая работа.

Я сжала зубы так, что те заскрипели — сигарета прожгла пальцы. Не глядя по сторонам, направилась обратно к клубу. Каждый шаг был выверен и спокоен. Снаружи — лёд. Но внутри бурлила злость. Я ненавидела себя за мимолётную слабость.

Врываюсь в клуб и почти бегу к бару — нужно смыть вкус этой слабости. Рюмка летит в горло, как едкая кислота. В толпе ловлю взглядом Ви — она сияет, танцует, и это вызывает у меня только снисходительную усмешку.

Направляюсь в дамскую комнату, чтобы перевести дух. Едва дотрагиваюсь до помады, как вдруг дверь с грохотом врезается в стену. На пороге — он.

Холодный, отстранённый, будто вынес вердикт заранее. Он задержал на мне взгляд: затяжной, раздевающий, словно оценивал награду. В его глазах не было ни жалости, ни малейшего тепла, лишь желание доминировать.

Молча делает шаг и вжимает меня спиной в стену всем своим телом. Просто смотрит. Чего он ждёт? Что я сейчас закричу? Упаду на колени? Какая жалкая иллюзия.

В ответ я выбрасываю наружу свой внутренний ледник. Ни страха, ни дрожи, только пронзительное презрение, язвительная улыбка.

Чуть склоняю голову, и в этот миг меня осеняет: он меня не узнал. Вот же подонок. Это его ошибка.

— Мужская уборная в другой стороне, — не скрывая яда в голосе, показываю головой в сторону коридора.— Свалишь с моего поля зрения прямо сейчас — будет похорошему. Не свалишь… Я лично выведу тебя коротким путём. На выход.

Договорить не успеваю. Всё случается за долю секунды. Его ладонь словно удав вцепляется мне в шею и тянет резким рывком на себя. Я врезаюсь в его грудь, как в скалу: челюстью чувствую сталь, каждое его дыхание и бешеную, едва заметную дрожь, пронзающую мускулы.

Захват не просто жёсткий — он подчёркнуто властный, без каких-либо намёков на стыд или сомнения. Ощущение такое, будто он держит меня полностью, и в этот миг я никуда не денусь. Это даже не попытка подавить — это почти унижение самой уверенностью, что сопротивление бессмысленно.

В этих пальцах нет злости, не рвётся гнев, здесь — только тёмная похоть на грани мурашек и адреналина. Это не угроза, не уговор — это утверждение: «Ты — моя», навязанное телом и взглядом, без единого слова.

Я вижу в его глазах эту дикость, чувствую, как между нами искрит чтото понастоящему опасное — не любовь, не ненависть, а нечто третье, сродни передозу на грани жизни и смерти. Дышать трудно. Отвечать — не хочется. Во мне, парадоксально, просыпается ещё более дикое желание не сдаться. Химия между нами натянута до предела — ещё секунда, и она сорвётся. Либо я его убью. Либо мы оба сгорим.

ГЛАВА 11. «НЕ ЖЕРТВА. НЕ ДОБЫЧА. ПРОБЛЕМА»

Клейтон

Я откинулся в кресле,