ЕГО ПОДОБИЕ

«Да он совсем в края охуел», — мелькнуло в голове, и мысль ударила, как пощёчина. Какой ещё, к чёрту, брак? Да он до утра не доживёт, если продолжит в том же духе нести хуйню.

Он добавил, не меняя темпа, будто не замечая моего состояния:

— Браки у нас — дело семьи. Я смогу позаботиться о ней.

Сеньор Ринальди сидел спокойно, не вмешиваясь. Дед потянулся к сигаре, отрезал кончик, как ставят границу, зажёг и перевёл на Маркуса стальной взгляд:

— Не ты, Маркус, и не я здесь решаем, — сказал Карлос неожиданно спокойно, выпуская дым тонкой струёй. — В этот раз — она.

Он повернулся ко мне без улыбки:

— Если она скажет «нет», ты забудешь этот разговор.

Тишина повисла, как простыня в комнате морга: тяжёлая, мёртвая. У Маркуса дёрнулся кадык. Впервые он, кажется, не нашёл слова сразу.

— Так не бывает, — процедил он, глядя на меня в упор, так, будто хотел просверлить дыру в черепе. — У нас — нет.

— Всё меняется, мальчик, — бросил дед и хлопнул ладонью по столу, ставя точку без вопроса.

Сеньор Ринальди медленно кивнул, примиряя пространство:

— Времена меняются, Карлос прав. Мы не ломаем тех, кого бережём.

Маркуса это не утешило, но он сел. Правильно. Здесь никто не спорит с хозяином дома дважды за одну ночь.

Позже, когда зал опустел, я вышла на террасу. Ночь была тёплой, манящей, и море дышало глубоко, как спящий зверь, но я чувствовала лишь напряжение, звенящее в костях.

Маркус нашёл меня быстро, у таких, как он, нюх на короткие пути.

— Ты умеешь ломать систему, Одри, — проговорил он без улыбки, но с привычным вызовом в уголках рта. — Думаешь, положение тебя спасёт? В наших краях слово мужчины — закон.

— В ваших краях, может, и принято решать за женщин, — бросила я, поймав его взгляд и пронзив его своим: без единого намёка на мягкость. — Но за меня в этой жизни никто ничего не решает. Даже не пытайся. Хочешь послушную девочку? Найди ту, что не знает, где у ножа рукоять. Я кусаюсь, Маркус. И не играю в покорность.

— Ты боишься, Одри… боишься, что захочешь меня?

Я усмехнулась, склонив голову к плечу, и в этом движении было столько презрения, что оно могло бы обжечь:

— Ты красивый, Маркус. Но недостаточно. Попробуй с кем попроще. С той, у кого мозгов меньше, чем у тебя яиц.

— Думаешь, я не смогу тебя укротить? — в глазах полыхнул звериный азарт, как у хищника перед броском.

— Думаю, если попробуешь — сам пожалеешь. Очень быстро. И очень больно.

Он наклонился, и его дыхание коснулось моей кожи. Слишком близко. Слишком нагло.

— Ты ведь провоцируешь.

— А ты ведь боишься, что тебе понравится проигрывать, — на секунду его взгляд дрогнул. — Или уже нравится?

— До скорой встречи, моя колючка, — бросил он и ушёл, оставив за собой запах дорогого табака и уверенности, которую он носит, как пиджак: идеально сидящий, будто сшитый специально под его самодовольство.

Я лишь чуть приподняла бровь, глядя ему вслед. Пусть мальчик тешится этой иллюзией контроля…

Карлос наблюдал из окна и только усмехнулся. Он знал: я не товар, не чьято медаль и не усталый приз после марафона. Ему была нужна наследница с клыками — та, что не просто удержит трон, а разорвёт любого, кто попробует его отнять. Не кукла. Не украшение. Не тишина в углу.

Маркус не сдался, упрямство было его фирменным штрихом. Неделями он искал подходы, будто сдавал экзамен на мою слабость.

Както раз, в узком коридоре, он подмигнул и скользнул пальцами по моей руке «случайно»:

— Знаешь, драйв — это когда утром не просыпаешься один.

— А для меня драйв, — отрезала я, сбрасывая его прикосновение, как сбрасывают с плеча паука, — это проснуться и не видеть чужую рожу на подушке. Особенно твою.

В другой раз он пригласил на фамильную тусовку, глядя так, будто уже видел меня в короне:

— Станешь моей, будешь королевой этой семьи. Все племянницы сдохнут от зависти.

— На хрена мне их зависть? — фыркнула я. — Пусть свои жопы сами рвут. Я в конкурсах не участвую.

Он переключался на работу, пытаясь поймать меня на усталости, на человеческом. После того как мы вместе зачистили одну помойку у порта: без свидетелей, без шума, — он сказал:

— После дела пойдём выпьем. Ты заслужила медаль… или хотя бы поцелуй.

— Пить можно, — хмыкнула я, вытирая с рукава брызги чужой крови, будто это была просто грязь. — Поцелуй оставь своей южной подружке, она оценит. Мне от тебя нужно только, чтобы ты не мешал, когда я работаю.

Его огонь не погас, он изменился. Стал тише, хитрее, настойчивее.

Так мы и стали чемто вроде боевого дуэта «на особый случай», той самой парой, которую вызывают, когда нужно не просто решить проблему, а стереть её из реальности. Он — напор, быстрый расчёт, умение перехватить разговор и давить, когда нужно, заставить собеседника поверить, что единственный выход согласиться. Я — палач, финальный штрих, рука, которая делает так, чтобы за нами оставалось не эхо, а пустота. Чтобы никто не смог собрать из осколков ни улик, ни воспоминаний.

Бок о бок мы вытаскивали друг друга из передряг: он прикрывал меня словом, когда надо было отвести взгляд от моих следов, я прикрывала его делом, когда его слово могло стоить нам всем слишком дорого. Сеньор Ринальди видел это и не мешал. Карлос — тоже. Они оба знали цену слову «семья». И понимали: есть ситуации, где брачные договоры слабее, чем взаимная спина в переулке.

Иногда Маркус позволял себе старые шутки. Мы сидели на крыше, делили ночь на две части — до сигнала и после. Ветер трепал край его пиджака, а я куталась в потрёпанную рубашку, будто она могла защитить не только от холода, но и от его упрямства.

— Стань моей и я подарю тебе весь город, — бросал он, глядя кудато вдаль, туда, где огни сливались в одну дрожащую линию.

— Оставь себе, — отвечала я, постукивая пальцами по холодному бетону, отбивая ритм, который слышал только мой пульс. — Мне хватает ножа и ключей от дома.

Он смеялся, но без злости, так смеются над тем, что давно приняли и перестали пытаться менять. Он научился проигрывать со вкусом, редкий талант для такого нарцисса. Для меня он стал кемто большим. Кемто, на кого можно опереться, даже если вслух ты никогда в этом не признаешься. Выйти за меня он больше ни разу не предлагал. Просто однажды пожал плечами, когда я метко отправила пулю в башку тому, кто пытался его убить.

— Знаешь, Одри, ты могла бы быть отличной женой… если бы не была такой поехавшей.

— А ты неплохим братом, если бы не думал хуем, — бросила я в ответ и сама первой рассмеялась.

Мы смеялись до слёз, до того момента, когда смех уже не смех, а способ сбросить напряжение, вытолкнуть из груди застрявший страх. Это была та самая дружба, где за своих действительно убивают и никогда не спрашивают, почему или зачем. Где слова вроде «брак» и «семья» теряют свой официальный блеск и обретают совсем другой смысл: простой, грубый, но настоящий. Где достаточно одного кивка, чтобы понять: ты не один, и этого хватало.

Был один вечер, когда Маркус сорвался с поводка. Не в бою, не в деле, а в баре. Он пил, будто пытался залить в себя уверенность, которой вдруг стало не хватать. Виски лился в стакан, как обещание беды.

Я сидела напротив, смотрела, как у него дёргается уголок рта, как взгляд становится мутнее с каждым глотком, и чувствовала, как внутри всё стягивается в тугой узел. Не от страха, а предчувствия.

— Ты всё такая же, — пробормотал он, наклоняясь вперёд, упираясь локтями в стол так, что дерево скрипнуло. — Холодная: как сталь на морозе.

— Я не термостат, чтобы греть чьи—то комплексы, — ответила ровно, не сводя с него глаз. — Допей и иди проспись.

Но он не послушал. В нём щёлкнуло чтото упрямое, злее обычного. Он поднялся, шатаясь, сделал шаг ко мне, протянул руку, будто хотел коснуться лица, а потом наклонился, слишком близко, слишком нагло.

— Ты хочешь меня … — прохрипел он, и потянулся к моим губам.

И в тот момент, когда его дыхание коснулось моей кожи, я не стала ждать, не стала объяснять. Просто схватила бутылку виски со стола и врезала ему по морде. Удар вышел чётким, тяжёлым: стекло полоснуло его по щеке. Он отшатнулся, прижимая ладонь к лицу, и на секунду в его глазах было не возмущение, а чистое, оглушённое удивление.

— Ещё раз так сделаешь, — прошипела я, ставя бутылку на стол с глухим стуком, будто ставила печать на его ошибке, — и следующий удар будет последним в твоей жизни придурок.

Он замер. Потом медленно опустил руку. Кровь блестела на его пальцах, как лак. И вдруг, не сразу, а через секунду, через тяжёлый вдох, он хрипло рассмеялся:

— Чёрт… Ты реально не шутишь.

— Никогда не шучу, когда дело касается моих границ.

С тех пор он не пытался целовать меня спьяну, не потому что испугался, а просто понял: тут не будет второго шанса ошибиться.

ГЛАВА 8. «СВОБОДНАЯ ОТ ЧУВСТВ»

Ночь давила на город, как свинцовая плита, и каждый её вздох отдавался в висках глухим эхом. Сама тьма хотела вытрясти из меня последние крохи покоя. Квартира пахла перегаром, пеплом и дешёвым кофе — тем самым запахом наших вечеров на грани, когда усталость притворялась покоем, а молчание — доверием.

Я не спала, только начала проваливаться в тяжёлое, тягучее состояние, прижавшись к чужому плечу, как вдруг телефон взорвался звуком, похожим на выстрел. Он врезался в нервы, срывая тонкую корку спокойствия.

Маркус ворчливо повернулся, заворочался, будто пытался зарыться в темноту и спрятаться от реальности, которая всё равно настигнет. Но я уже сорвала трубку. Грудь прострелило холодом.

Голос на том конце провода был чужим, безжалостным, будничным — как у оператора, читающего прогноз погоды:

— Карлоса подстрелили.

И сразу, без паузы, как добивающий удар:

— Скончался, не доехав до больницы.

Вот и всё. Завеса опустилась. Мир, ещё секунду назад тяжёлый, но привычный, рухнул, оставив меня стоять посреди обломков. В глазах потемнело, земля ушла изпод ног, и я рухнула на холодный кафель. Звук удара отозвался гдето в груди, как треск, ломающий рёбра изнутри.

И тогда из меня вырвался крик — не человеческий, не похожий ни на что, что я когдалибо издавала. Он шёл откудато из самой глубины, из места, где не осталось ни слов, ни смысла, только голая, рвущая на части боль. Он звенел в ушах, отражался от стен, дробился на осколки и впивался в тишину, разрывая её в клочья. Я кричала, будто этим можно было вернуть хоть чтото: хоть секунду назад, хоть каплю прежней уверенности, хоть иллюзию контроля. Но крик только подчёркивал пустоту: он звучал громко, отчаянно и совершенно бесполезно.

Маркус бросился ко мне, лихорадочно тряс за плечи:

— Эй! Одри! Что за чёрт?.. Скажи чтонибудь!

Я лежала, будто мёртвая. А потом одна, еле живая слеза скатилась по щеке — за всё это время впервые. Единственная. Как прощальный салют всему человеческому, что ещё оставалось во мне. И сразу после неё — пустота. Холодная, чёрная, бесконечная. Боль не ушла — она просто выгорела, оставив после себя выжженную дыру.

Он обнимал меня, как ребёнка, шептал чтото бессвязное, пытался склеить мир, где швы уже разошлись, но его слова разбивались о мою тишину.

— Что случилось, Одри? Скажи, ради всего святого, скажи…

Я медленно поднялась. Каждое движение давалось так, будто суставы скребли по ржавым петлям. В глазах жгло, словно мне не просто вырвали душу, а выжгли её изнутри, оставив только боль, которая уже превращалась в ничто. Я сфокусировала взгляд, всмотрелась в Маркуса: он ещё не знал, что случилось, но уже чувствовал — лучше бы не знать.

— Дед… умер, — сказала я глухо, чужим, неживым голосом.

Он замер, перестал дышать. А я ровным, хищным тоном прорезала тишину:

— Я их убью, Маркус. Всех. До единого. Будут реки крови. Пока не захлебнутся.

Впервые я увидела, как в его наглых, привычно насмешливых глазах мелькнул настоящий, чистый страх. Он отпустил меня, словно от рук ударило током.

— Одри… ты…

Он не договорил, просто отступил на шаг. И я поняла: ему страшно не за меня, а от меня. Мои глаза были уже не человеческими. В них не осталось абсолютно ничего: ни отчаяния, ни одиночества, ни даже привычной горечи, что месяцами выедала сердце изнутри, капля за каплей. Всё исчезло, как будто тонкий слой кожи сняли с души скальпелем — ровно, холодно, без суеты. Осталась только пустота. И ярость, которая в ней жила.

Сначала ушла нежность — та самая, что просыпалась, когда я видела, как Карлос ставит тарелку супа перед мальчишкой с улицы. Она растаяла, как воск от огня, оставив после себя только горьковатый запах. Потом растворилась благодарность — не как слово, а как тепло внутри, которое грело даже в самые холодные ночи. Она ушла тихо, без крика, просто перестала быть. Следом за ней исчезла и любовь к нему — не потому, что я разлюбила, а потому, что любовь стала слишком тяжёлой, чтобы её нести. Она превратилась в долг, а долг — в приказ. А приказ — в кровь.

Осталась только ярость. Чистая, острая, как лезвие, которое больше не тупится. Она не жгла — она отрезвляла. Каждое чувство, которое пыталось шевельнуться, застывало, не успев родиться. Пустота заполняла всё. Боль от потери деда стала этой пустотой.

Я шла по городу, как по карте смерти. Клубы, притоны, офисы — все места, где прятались те, кто продал Карлоса. Список был коротким, но каждый пункт в нём стоил жизни. И крови. Много крови.

В одном из подпольных баров, где свет не горел, а тени жили своей жизнью, я нашла Луиджи — мелкого связного, который любил болтать и думать, что его язык его спасёт. Он увидел меня и побледнел, будто увидел не девушку, а приговор.

— Одри, послушай… Я ничего не делал, я просто передал весточку! — он лепетал, пятясь к стене, пока не упёрся лопатками в облупившуюся штукатурку. Его пальцы вцепились в неё так, будто она могла его спасти.

Я шагнула ближе. Не спеша. Так, чтобы он успел прочувствовать каждый миг.

— Передашь привет в аду, Луиджи. От деда. И от меня.

Выстрел прозвучал глухо, почти интимно в тесном пространстве. Пуля вошла в лоб, пробив череп насквозь. Мозг брызнул серой кашей на стену, смешавшись с кровью. Он ещё секунду дёргался, глаза закатились, изо рта хлынула тёмная жижа. Кровь потекла по стене густыми потоками, стекая вниз, разливаясь по полу огромной лужей. Я подошла ближе, смотрела, как она растекается, заполняя трещины в плитке. Потом ногой перевернула его тело, чтобы кровь текла быстрее. Запах железа ударил в нос, густой, тошнотворный. Я вытерла ботинок о его пиджак и вышла. Пустота внутри только усилилась.

Дальше был Рико — любитель дорогих костюмов и дешёвых угроз. Его я нашла в офисе на верхнем этаже. Он пытался торговаться, размахивал руками, кричал, что у него есть связи, что за него отомстят.

— Ты путаешь месть с бизнесом, Рико, — сказала я, глядя ему прямо в глаза, где уже плескался ужас — холодный и липкий, как слизь. — А я пришла не по бизнесу. Я пришла за кровью.

Пуля вошла в горло. Кровь хлынула фонтаном, заливая белоснежную рубашку, стол, стены. Он захлебнулся, булькая, хватаясь руками за шею, пытаясь остановить поток. Я подошла вплотную, вторым выстрелом разнесла ему колено — он рухнул, кровь из горла смешалась с кровью из ноги, растекаясь по паркету широкой рекой. Я стояла над ним, пока он хрипел, пока глаза не потухли. Потом выстрелила ещё раз — в грудь, просто чтобы убедиться. Кровь продолжала течь, просачиваясь под дверь. Я вытерла пистолет о его пиджак и ушла, оставляя за собой красные следы.

Сильвио был одним из последних и самым прожжённым ублюдком. Он думал, что знает людей, знает, как устроены сделки с совестью. Думал, что сумеет повернуть всё в свою пользу. Его я застала в загородном доме, в кабинете с тяжёлыми шторами, которые не пропускали ни света, ни криков, — его криков, которые я ему обеспечу.

Когда я вошла, он даже не вскочил. Только чуть приподнял бровь, будто я была досадной помехой в его расписании.

— Одри, — произнёс он спокойно, слишком спокойно, словно мы собирались обсуждать цену на оливковое масло, а не чьюто смерть. — Ты пришла выяснять отношения? Давай сядем, поговорим. Ты ведь не из тех, кто рубит с плеча.

Я не ответила. Просто шагнула вперёд, вытащила нож и положила его на стол так, чтобы металл звякнул, как приговор.

— Никаких разговоров. Только кровь. Много крови.

Он усмехнулся, но усмешка дрогнула на середине, когда он увидел, как я двигаюсь: без суеты, без лишних жестов, как человек, который уже всё решил.

— Знаешь, девочка, ты слишком молода, чтобы понимать, как устроен мир.

— А ты слишком стар, чтобы из него уходить тихо. И слишком виноват, чтобы умереть быстро.

Я начала. Не быстро. Не милосердно. Медленно, будто растягивая секунды в вечность. Сначала лезвие прошлось по щеке — тонкая линия, кровь сразу хлынула ручьём. Потом по второй — глубже, до кости. Он закричал. Я перерезала сухожилие на запястье — рука обмякла, кровь забила фонтаном. Потом второе. Он пытался отползти, но я прижала его ногой. Нож вошёл в бедро, провернулся, вырвал кусок мяса.

Я вела лезвием по животу — неглубоко сначала, потом глубже, вскрывая, пока внутренности не вывалились горячей, скользкой массой. Он визжал, хрипел, умолял, называл имена, обещал всё на свете. Я не слушала. Просто продолжала. Нож в горло — не сразу насквозь, а медленно, чтобы он чувствовал, как хрящи хрустят, как кровь заполняет дыхательные пути. Он захлебнулся, дёргался, глаза вылезали из орбит. Я держала его за волосы, заставляя смотреть, пока жизнь не ушла. Когда он обмяк, я ещё несколько раз вонзила нож в грудь, просто потому что пустота требовала. Кровь стояла лужами, текла рекой к дверям. Я стояла по щиколотку в ней, вытерла лезвие о его пиджак — холодно, буднично — и вышла, оставляя красные следы на мраморе.

Когда всё кончилось, тишина упала в комнату, как тяжёлый занавес, пропитанный кровью. В Италии для меня больше не было людей — только фантомы и тяжёлая пустота. Она тянула вниз, но я не останавливалась. Потому что останавливаться теперь было нельзя.

Я стояла на пыльной, залитой солнцем террасе, где когдато мы с Карлосом молчали, слушая, как дышит море. Теперь даже память о нём была не светом, а грузом, который тянул вниз. Пустота внутри была больше, чем весь океан.

И тогда пришло озарение: я должна вернуться. В этот проклятый НьюДжерси. Вернуться туда, где всё началось. Пройти сквозь свой прошлый ад, чтобы либо закопать его своими руками, либо самой погибнуть там, оставив про себя только шёпот: «Больше никого не осталось».

Я собирала вещи быстро, но без суеты: нож в потайной карман, пистолет в кобуру, два магазина в сумку. Никаких сувениров, никаких лишних вещей. Только то, что может спасти или убить. Только то, что оставит за собой реки крови.

Маркус стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, будто пытался удержать не меня, а сам дом, чтобы он не рухнул от того, что сейчас произойдёт. Он смотрел на меня долго, так, словно пытался запомнить каждую чёрточку, будто знал, что после этого вечера я стану другой. Или не вернусь вовсе.

— Одри, — голос его звучал непривычно тихо, без привычной насмешки, без вызова. — Не уезжай. Не сейчас. Ты только что прошла через ад. Дай себе хотя бы день…

Я застегнула молнию сумки и подняла на него глаза. В них не было ни злости, ни холода — просто пустота, в которой уже не осталось места для сомнений.

— Здесь мне нечего делать, Маркус. Если я останусь, я начну убивать тех, кто вообще ни при чём. Тех, кто просто косо посмотрел. Тех, кто слишком громко дышит. Ты сам это понимаешь. Кровь уже течёт. И она не остановится. Я не остановлюсь.

Он дёрнулся, будто я ударила его. Сжал кулаки, потом разжал, словно приказывая себе не терять контроль.

— Да, понимаю, — выдохнул он, и в этом выдохе было столько усталости, что на секунду он перестал казаться хищником. Стал просто человеком, которому больно. — Понимаю, что если ты останешься, тут через неделю не останется никого, кто не боится собственной тени. Но… Чёрт, Одри, ты не должна проходить это в одиночку. Я не брошу тебя. Слышишь? Не брошу.

Я шагнула к нему и на секунду, самую короткую, положила ладонь ему на плечо. Не для тепла, а чтобы он понял: я слышу.

— Я не умею подругому, — сказала я ровно. — Если я не сделаю это сейчас, ярость сожрёт меня изнутри. А так… я хотя бы направлю её туда, куда надо.

Он хотел возразить, открыл рот, но тут же закрыл. Кивнул, будто сдаваясь перед чемто, что сильнее нас обоих.

— Ладно, — наконец произнёс он, и голос его снова стал твёрдым, но теперь эта твёрдость была не для того, чтобы давить, а чтобы держать. — Но обещай мне одну вещь.

— Не проси обещаний, которые я не смогу сдержать, — предупредила я.

— Просто… — он сглотнул, подбирая слова, будто они были ему непривычны. — Просто помни, что ты не одна. Даже если тебе кажется, что весь мир против тебя. Если станет так тяжело, что не сможешь сделать следующий шаг… просто позвони. Я приеду. Помогу. Или просто буду молчать на том конце провода, если это то, что тебе нужно. Я не брошу. Никогда.

Я чуть усмехнулась — не зло, а так, будто сама эта горечь стала оружием. Внутри, под коркой льда, на секунду шевельнулось чтото похожее на тепло и тут же обожгло, как осколок стекла. Оно не успело даже назваться чувством — я задавила его прежде, чем оно успело прорваться. Пусть остаётся мёртвым. Так было надёжнее.

— Ты всегда умел говорить правильные вещи в самое неподходящее время.

— Это потому что я знаю, когда слова вообще ничего не стоят, — ответил он, глядя мне прямо в глаза. — Но это — не просто слова. Я здесь. Всегда.

Я кивнула. Не потому что верила, что воспользуюсь этим. А потому что хотела, чтобы он верил.

— Хорошо, — сказала я. — Я запомню.

Он протянул руку и на секунду сжал моё запястье: крепко, до лёгкой боли, как будто пытался передать мне часть своей силы, удержать хоть каплю меня здесь.

— Помни. Что бы ни случилось, колючка. Я не брошу.

Я высвободила руку, но не грубо — просто чтобы сделать шаг вперёд. К двери. К дороге. К тому, что ждало меня за порогом.

— Спасибо, Маркус, — бросила я, уже выходя. — За всё. И за то, что не бросаешь.

Дверь за мной закрылась тихо, почти неслышно. Но в этой тишине было больше крика, чем в любом выстреле. И больше крови, чем в любой реке.

И гдето на краю сознания мелькнуло: да, мы стали ладить. Он — единственный, кто не пытался меня остановить, а просто протянул руку, зная, что я могу её отбросить.

ГЛАВА 9. «ШАГ В ТАКТ»

Одри (настоящее время)

Клуб «VILL CRUELLE». Одно название — и по коже ползёт ледяная дрожь, будто лезвие скользнуло по спине, оставляя тонкую царапину, от которой кровь ещё не пошла, но холод уже въелся в мышцы до костей. Блять, эта вывеска будто специально создана, чтобы вышибать из тебя последние иллюзии — медленно, с наслаждением, как палач, смакующий каждый всхлип, прежде чем пустить кровь по венам.