ЕГО ПОДОБИЕ

Он рванул ворот — ткань треснула, как сухая ветка, и тут же скользнул пальцами по обнажившемуся плечу, сжимая до синяков.

— Думаешь, ты тут особенная дрянь? — прошипел он, наклоняясь так близко, что его дыхание обожгло лицо. — Ты попала ко мне — и будешь делать то, что я скажу.

Но я не собиралась просто лежать и ждать, когда он сломает меня. Каждый его удар отдавался во мне не болью — ядом, разъедающим изнутри, и этот яд только подливал масла в огонь.

Резко извернувшись, я вцепилась ногтями в его лицо — не думая, не выбирая, просто чтобы стереть эту самодовольную ухмылку. Когти прорвали кожу, и по его щеке потянулись три алые полосы — будто сама тьма провела по нему своей меткой. Он взвыл, отшатнулся, и в этом крике было столько ярости и боли, что на миг мне даже стало почти приятно. Почти.

Не давая ему опомниться, я саданула коленом — не в пах, но жёстко, в бедро, так, что он пошатнулся и едва не рухнул. В глазах у меня не было ни капли страха, только бешеная, отчаянная злость, которая сейчас держала меня на ногах крепче любой опоры.

— Ещё шаг — и я тебе не просто лицо расцарапаю, — прошипела я, голос сорвался на хрип, но в нём звенела сталь, острая, как лезвие. — Я тебя на куски порву, понял? Каждый сантиметр твоей гнилой шкуры будет гореть!

Он замер, тяжело дыша, с кровью, стекающей по щеке, и в его взгляде читалось не столько удивление, сколько бешенство — будто сама мысль, что я посмела дать отпор, была для него личным оскорблением.

— Да ты… — он зарычал, сжимая кулаки, и снова надвинулся — тяжёлый, разъярённый, готовый стереть меня в порошок.

А потом его взгляд метнулся к осколку бутылки — к куску стекла с зазубренными, хищно поблёскивающими краями. Он схватил его, пальцы сомкнулись вокруг горлышка так, будто это был самый желанный трофей, и в этот миг в его глазах не осталось ничего человеческого.

Он накинулся на меня с ещё большим рвением, будто сама боль только раззадорила его, превратив ярость в безумие. Осколок мелькал в воздухе — резкие, хаотичные взмахи, бездумные, слепые, полные жажды причинить боль. Первый порез полоснул по предплечью — острый, мгновенный, как разряд тока. Второй скользнул по плечу, разрывая ткань и кожу под ней. Кровь выступила мелкими каплями, тут же стекая тонкими горячими струйками.

— Кричи! — выплюнул он, голос сорвался на хриплый рык, а рука снова взметнулась, и стекло сверкнуло в тусклом свете, обещая новую боль.

Я отпрянула, рухнув на песок, и впилась в него пальцами, чувствуя, как мелкие зёрна врезаются в кожу, царапают ладони, смешиваются с кровью. Песок лип к ранам, жёг, но я не смела отвести взгляд — не позволю ему забрать даже это: право видеть, как он сгорает в собственной ненависти.

И да — вопль всё-таки вышел из моего рта, как бы я ни старалась его подавить. Он сорвался с губ сам, вырвался из груди, словно чужой, дикий, полный боли и ярости — и в этом крике слилось всё: и страх, и ненависть, и отчаянное желание выжить.

Именно в этот момент, когда воздух уже казался пропитанным кровью и смертью, в этот ад влетел Клейтон.

Он не произнёс ни слова — просто вбил руку в грудь этого ублюдка так резко, что тот согнулся пополам. Схватил за ворот и швырнул на песок, как тряпичную куклу, а затем навалился сверху. Началась настоящая мясорубка: Клейтон бил с ледяной, нечеловеческой точностью. Это не была вспышка гнева — его действия были ровными, расчётливыми, абсолютно целенаправленными. Песок летал, кровь летела каплями, стоны сливались в кашу. Каждый удар был приговором, каждый хруст — напоминанием, что здесь не место для чужих мерзких фантазий.

Ему было мало одного удара, мало двух — он бил снова и снова, пока под его руками не осталась лишь безжизненная тряпка. Воздух сотрясался хрипом, и на миг мне показалось, что он готов одним кулаком вышибить всё дерьмо из этой ночи.

Я пыталась собраться, хотя всё звенело, будто меня прогнали через мясорубку. Горло срывалось — и сквозь рваное дыхание я выкрикнула:

Ему было мало одного удара, мало двух — он бил снова и снова, пока под его руками не осталась лишь безжизненная тряпка. Воздух сотрясался хрипом, и на миг мне показалось, что он готов одним кулаком вышибить всё дерьмо из этой ночи.

Я пыталась собраться, хотя всё звенело, будто меня прогнали через мясорубку. Горло срывалось — и сквозь рваное дыхание я выкрикнула:

— Прекрати!

И тут он поднял голову, нашёл мой взгляд — и на миг в его глазах промелькнуло чтото человеческое. Но стоило ему увидеть порезы на моём плече, кровь на предплечье, песок, въевшийся в раны, — как это чтото погасло. Лицо его исказилось, и ярость вспыхнула с новой силой, будто кто-то поднёс факел к пороху.

Это был не спаситель и не герой. Это был хаос, пришедший вернуть равновесие за меня.

Время словно остановилось. Осталась только его рука и цель — уничтожить.

Наконец, финальный удар прозвучал тихо, но его итог был окончательным.

Когда я увидела лицо поверженного, сердце едва не остановилось. Черты окончательно превратились в липкое месиво, всё залито кровью и песком. От того, кто только что оскаливался и возомнил себя царём ситуации, остался бесформенный комок плоти — безмолвный и абсолютно беззащитный. Это уже не было человеческим лицом — просто кровавая маска, напоминание о том, что жизнь здесь ничего не стоит.

А Клейтон… Он стоял над телом, не сдвинувшись ни на дюйм, тяжело дыша сквозь стиснутые зубы. Ни малейшей жалости. Ни доли растерянности — как будто всё происходящее было не просто естественным, а необходимым. В его глазах отражалась мёртвая пустота и осмысленное, мрачное удовлетворение, даже чтото извращённое. Он наслаждался своей работой, не стесняясь ни секунды, будто этот кровавый урок был для него единственным способом по-настоящему ощутить вкус жизни.

В этот момент я поняла: он переступил через человеческое внутри себя так давно, что этот звериный восторг стал его настоящей сутью.

Он шагнул назад, растворяясь в тени, как будто его и не было. Машина ушла в свой ангар.

Я осталась у воды. Ночь медленно, упрямо делала то, что умеет: точила людей о камни. Я сделала ещё глоток вина — последний. Оно стало тёплым, горьким.

Ночь Блекрофта дожёвывала свой праздник. А я уже считала шаги назад к корпусу. В этом аду у меня был один закон: дожить до рассвета — и не продать себя ради чужого удовольствия».

Каждый вдох жёг, будто пропущенный через ртутный фильтр. В груди тяжело осел холодный груз, оставив внутри только звонкую пустоту.

Осознание пришло мгновенно.

Клейтон. Это был именно он…

Тот, кого я считала давно исчезнувшим, вернулся — словно мертвец, что вдруг поднялся и пошёл. Мёртвые не возвращаются. Но он здесь. И его возвращение пронзает больнее любого ножа.

Я сжала зубы так, что те заскрипели — сигарета прожгла пальцы. Не глядя по сторонам, направилась обратно к клубу. Каждый шаг был выверен и спокоен. Снаружи — лёд. Но внутри бурлила злость. Я ненавидела себя за мимолётную слабость. Это чувство было чужим, и меня выворачивало от его появления.

Врываюсь в клуб и почти бегу к бару — нужно смыть вкус этой слабости. Рюмка летит в горло, как едкая кислота, я глотаю её залпом, не позволяя себе ни единой эмоции. В толпе ловлю взглядом Ви, она сияет, моя малышка танцует на всю катушку, и это вызывает у меня только снисходительную, удовлетворённую усмешку.

Направляюсь в дамскую комнату, чтобы перевести дух. Едва дотрагиваюсь до помады, как вдруг дверь с грохотом врезается в стену. На пороге — он.

Холодный, отстранённый, будто вынес вердикт. Задержал на мне взгляд: затяжной, раздевающий, словно оценивал награду. В его глазах не было ни жалости, ни малейшего тепла, лишь звериное, жёсткое желание доминировать.

Молча делает шаг и вжимает меня спиной в стену всем своим телом. Просто смотрит. Чего он ждёт? Что я сейчас закричу? Упаду на колени, начну умолять оставить меня в покое? Какая жалкая иллюзия.

В ответ я выбрасываю наружу свой внутренний ледник. Ни страха, ни дрожи, только пронзительное презрение, язвительная улыбка, сгущающая и без того тяжёлую атмосферу.

Чуть склоняю голову, и в этот миг меня осеняет: он меня не узнал. Вот же подонок. Это его ошибка.

— Мужская уборная в другой стороне, — не скрывая яда в голосе, показываю головой в сторону коридора. — Свалишь с моего поля зрения прямо сейчас — будет по-хорошему. Не свалишь… Я лично выведу тебя коротким путём. На выход.

Договорить не успеваю. Всё случается за долю секунды, срабатывают одни только инстинкты, никакой логики. Его ладонь словно удав, вцепляется мне в шею и тянет резким рывком на себя. Я врезаюсь в его грудь, как в скалу: челюстью чувствую сталь, каждое его дыхание и бешеную, едва заметную дрожь, пронзающую мускулы.

Захват не просто жёсткий, он подчёркнуто властный, без каких-либо намёков на стыд или сомнения. Ощущение такое, будто он держит меня полностью, и в этот миг я никуда не денусь, ни на миллиметр. Это даже не попытка подавить — это почти унижение самой уверенностью, что сопротивление бессмысленно.

В этих пальцах нет злости, не рвётся гнев; здесь — только густая, тёмная похоть на грани мурашек и адреналина. Это не угроза, не уговор — это утверждение: «Ты — моя», навязанное телом и взглядом, без единого слова.

Я вижу в его глазах эту дикость, чувствую, как между нами искрит что-то по-настоящему опасное — не любовь, не ненависть, а нечто третье, сродни передозу на грани жизни и смерти. Дышать трудно, отвечать — не хочется. Во мне, парадоксально, просыпается ещё более дикое желание не сдаться.

ГЛАВА 11 «НЕ ЖЕРТВА. НЕ ДОБЫЧА. ПРОБЛЕМА»

Клейтон

Я откинулся в кресле, закинув локти на подлокотники, и лениво крутанул стакан. Виски тянулся по стеклу тёмной, густой лентой — дорогой, выдержанный, без лишней суеты. Как и я.

Клуб гудел привычной дешёвой драмой: ктото слишком громко ржал, ктото корчил из себя крутого, а сам трясся так, что стакан чуть не выронил. Фальшь висела в воздухе гуще дыма от кальяна — меня от неё слегка подташнивало. Да и плевать. Я давно перестал париться изза чужой показухи.

А за стенами этого позолоченного притона город жил своей настоящей жизнью — тяжёлой, вязкой, пропитанной гнилью людской. По тёмным проспектам ползли неоновые отсветы, будто кровь по бинту: выцветшие, грязные, липкие. Высотки нависали над улицами, стискивая их в бетонный кулак, и казалось, что сам воздух здесь — не для дыхания, а чтобы оседать в лёгких чёрной пылью.

В переулках шёпотом делились тайнами, которые лучше не знать, а витрины магазинов смотрели на прохожих пустыми глазами — будто высматривали слабину. Здесь каждый второй носил маску, и хуже всего было то, что некоторые даже не помнили, как выглядит их настоящее лицо. Город не прощал ошибок — он их коллекционировал, складывая в невидимые папки, чтобы однажды предъявить счёт.

Я сделал глоток, чувствуя, как тепло расползается по груди, и усмехнулся. Да, этот город любил играть с теми, кто думал, что умеет держать карты лицом вверх. Но я знал правила. В этом городе слабость вообще ничего не стоила. Тут либо ты кусаешь первым, либо тебя разжёвывают и выплёвывают на обочину.

Я скользнул взглядом по залу — без интереса, почти на автомате. Не как тот, кто выбирает, а как тот, кому всё это уже сто раз надоело. Кому плевать, кому сегодня улыбнётся удача, а кому придётся ползти к выходу. Я тут не для того, чтобы раздавать шансы. Просто сидел, убивал время.

Скука не царапала под рёбрами — она просто лежала там тяжёлым комком, привычным, въевшимся. Не тоска по чемуто острому, а тупое, ровное «опять всё то же самое». Никаких поисков искры. Искры уже давно не хотелось. Хотелось, чтобы вечер просто закончился и не принёс никаких сюрпризов.

«Да кого там цеплять, — лениво крутилось в голове. — Всё одно и то же. Ктото строит из себя крутого, ктото слишком старается, ктото просто трясётся и делает вид, что всё под контролем. Скука смертная».

Когда ты слишком долго крутишься в этом круге, всё внизу выглядит не мелким — просто одинаковым. Ктото хочет понравиться, ктото — выжить, ктото делает вид, что ему не страшно. А мне вообще ничего не хотелось. Ни сопротивления, ни драмы. Просто чтобы этот вечер не тянулся так долго.

Пальцы чуть сильнее сжали стакан. Не от предвкушения, а просто чтобы было за что держаться. Внутри не шевелилось никакого азарта. Только привычная усталость от всей этой показухи. Скука, которая ломалась не о чтото настоящее, а о собственную пустоту.

И вот тогда я её заметил.

Не потому что искал чтото особенное. Просто взгляд сам зацепился за то, что не старалось выглядеть нужным. Она стояла так, будто весь этот клуб, со всей его мишурой, был ей до лампочки. Короткое платье, уверенная осанка, взгляд, который будто говорил: «Попробуй только подойти» — и в этом не было ни кокетства, ни игры на публику. Просто холодная, ленивая дерзость, будто ей вообще плевать, кто на неё смотрит.

Миниатюрная чёрная бестия: ткань облепила её так плотно, будто шили прямо на ней, подчёркивая каждый изгиб. Никакой скромности, никакой двусмысленности — просто откровенная, дерзкая уверенность, которая в этом зале выглядела почти вызывающе.

В эту секунду весь клуб не превратился в её арену — он просто стал чуть менее серым. Остальные попрежнему были статистами, расходным материалом, клоунами, играющими в соблазн. Но в ней не было этого липкого старания понравиться. Она позволяла близость ровно настолько, чтобы ни у кого не выросли крылья, и только в этих границах оставалась хозяйкой положения — ледяной, непробиваемой, такой, которую никому не сломать.

Я поймал себя на том, что не могу оторвать взгляд. Не потому что она была самой красивой — таких хватало. И не потому что хотелось какойто особенной игры. Просто среди всей этой фальши она выглядела настоящей. А в этом городе настоящая дерзость встречалась реже, чем честный человек.

От одной мысли, как я поиграю с этой малышкой, намотаю её локоны на кулак и нагну, в штанах стало тесно. Но дело было даже не в теле — дело в том, что на её лице не было этого привычного страха. Хотелось просто сбить эту ледяную уверенность, увидеть, как она треснет по швам, услышать, как её голос сорвётся на хрип.

Это был не азарт охотника, высматривающего самую упрямую особь. Это была скука, которая наконец нашла себе игрушку. И в этот момент даже стало чуть интереснее жить. «Сегодня ты будешь моей», — пронеслось в голове, просто как факт.

Но брат бесцеремонно влез в поле зрения, заслонив собой эту чертовски притягательную незнакомку.

— Клейтон, мы поймали эту тварь. Взяли прямо у аэропорта, с доками. Майлз уже ждёт нас рядом с клубом, пошли! — его голос звучал резко и уверенно.

Зловещая улыбка медленно расползлась по моим губам — не от воодушевления, а потому что хоть какоето движение, хоть какаято перемена.

— Вот теперь начинается настоящее веселье!

Тайлер, как всегда, портил настроение своим кислым видом. Он не разделял моего воодушевления.

Дошли быстро.

Передо мной стоял жалкий тип, дрожавший мелкой дрожью, как последний слабак. В нём не было ни дерзости, ни веры в спасение — только пустое, бессмысленное трясущееся существо.

Я смотрел на него спокойно, как на некачественный товар, который проще выбросить или сбыть тому, кто собирает отбросы.

Повисла звенящая напряжённость: все понимали — следующий шаг за мной.

— Знаешь, кого я ненавижу больше всего на свете? А? Гребаных предателей! — голос звучал ровно, почти скучающе, от чего становилось только страшнее.

— Разве тебя не учили, что воровать — плохо, Стив? Сколько раз я вдалбливал это в ваши безмозглые головы, но ты, похоже, слишком туп, чтобы осознать. Теперь ты — моё послание.

— На колени! Я что, непонятно выразился? Оглох, сука?! — рявкнул я и с силой ударил его по ноге.

Он сразу рухнул, жалобно скуля, как избитый пёс, умоляя о пощаде.

— Заткнись! — рявкнул я, когда он снова начал бормотать. Голос предательски дрожал, слова сливались в бессвязный лепет.

Я наклонился, схватил его за подбородок и резко поднял, заставляя смотреть мне в глаза. В них читалась только слепая мольба. Это не раззадоривало — скорее раздражало своей предсказуемостью.

— Кто? — тихо спросил я, каждое слово — как выстрел. — Имя. Быстро, мать твою!

Он заикался, глотал воздух.

Рядом Майлз фыркнул, но промолчал: он обожал наблюдать, как ктото ломается на его глазах.

Я резко отпустил его, и, потеряв опору, он тяжело рухнул на холодный пол.

— Хочешь жить? Тогда отвечай: ГДЕ. МОЙ. ЧЁРТОВ. ТОВАР?!

Он отчаянно замотал головой, слёзы захлёстывали голос.

Наконец вырвалось слово — имя, едва различимое, но достаточно отчётливое, чтобы я понял: это ктото из своих. Имя, способное перевернуть всю игру.

Я сделал шаг назад, не спуская с него взгляда.

— Клэй, умоляю, не надо! Я всё выполню, всё сделаю, как скажешь! Дай мне шанс, прошу!

— Второй шанс? Ммм… Он у тебя будет. На том свете, понял, гнида?

Я вытащил биту — мою неизменную спутницу. Ощутил тяжёлую рукоять, привычную, знакомую, будто она сама знала, что делать. Никаких раздумий. В такие моменты думать — только портить дело.

Быстрый, чёткий замах — рука работала сама, на автомате, без сантиментов и расспросов.

Удар прогремел, как захлопывающаяся дверь: сухой, глухой, не оставляющий пощады. Звук разорвал тишину, зазвенел в ушах.

И в этот миг чтото внутри меня щёлкнуло. Не какаято там ледяная маска рассыпалась — просто отключился предохранитель. То, что я держал под контролем, сорвалось с цепи. Остался только инстинкт: злой, голодный, безжалостный.

Я не бил, чтобы наказать. Я бил, чтобы стереть. Чтобы превратить эту дрожащую массу в ничто, чтобы даже памяти о нём не осталось. Второй удар, третий — они шли уже не от головы, а от чистого, кипящего бешенства. В глазах потемнело, в груди всё сжалось в тугой узел, и я перестал слышать чтолибо, кроме собственного пульса, грохочущего в висках.

В эти секунды я становился тем, кого боятся даже свои. Тем, кого лучше не трогать, не дёргать, не пытаться остановить. Потому что в этом состоянии я не различал границ. Для меня не существовало ни доводов, ни логики, ни жалости. Только ритм ударов и нарастающая тьма, которая требовала всё больше и больше.

Лишь когда рука начала гореть от напряжения, а в воздухе отчётливо запахло кровью, я на секунду замер. Мир вернулся рывком, как сломанная картинка, встающая на место.

И тут чтото буквально подталкивало меня взглянуть перед собой. То ли интуиция, накалённая до предела, то ли просто фортуна.

Я увидел её — ту самую чертовку, что недавно танцевала на площадке, растворяясь в ритме и пьяном угаре.

Чёрт, малая, зря ты это увидела…

Чем дольше я задерживался на ней, тем сильнее во мне поднималась злость — тупая, тяжёлая, как кусок свинца. Её манера держаться, а точнее — полное отсутствие реакции, сбивала меня с привычного ритма. Это холодное, противное равнодушие, с которым она смотрела прямо мне в глаза. Будто она стала свидетелем не расправы, а какойто бытовой ерунды, недостойной даже мимолётного интереса. Будто я раздавил таракана, а не убил человека. Её невозмутимость была вовсе не ширмой. Это был плевок в лицо, вызов, брошенный без лишних слов.

— Твою мать! — Майлз уловил мой взгляд и сам увидел девушку.

— Кэлл, что с ней делать? — Тайлер спросил с лёгким беспокойством, голос чуть дрожал.

— Я сам разберусь. Успокойтесь. А вы вызовите Айзека. Пусть передаст наш подарок адресату.

— Но… — Майлз дёрнул плечом, рука автоматически скользнула к кобуре.

— Без «но», понял?! — ответил я резко, срезая любые возражения. — Делайте, как я велел, и не лезьте не в своё дело.

Ещё раз окинул её взглядом, губы сжаты — я был на грани, но держать лицо умел. Не показывать слабость — это первое правило.

Я прорвался сквозь зал клуба, лихорадочно выискивая её в толпе, — и вот она, чёрт возьми! Не сбавляя темпа, ворвался за ней в туалет.

Она стояла у зеркала, невозмутимо поправляя макияж. Ни капли страха. Даже не оборачивалась, будто меня тут и не было.

В два шага я сократил расстояние между нами. Воздух будто искрился от напряжения — или это у меня в висках стучало так, что хотелось когонибудь ударить.

Она обернулась. Её губы были как подстрекательство, взгляд — сплошной вызов.

И тут она, тварь, не дожидаясь моей команды, открыла рот так нагло, что читалось безмолвное: «Попробуй останови меня». Её голос был ледяным, с издёвкой, одновременно бесящим и какимто странным образом заводящим.

Я улыбнулся хищно и ответил не словами, а движением. Она понятия не имела, с кем связалась.

За секунду я преодолел остаток пространства между нами, рукой обвил её тонкую шею. Горячий выдох коснулся её лица. Я достал пистолет: ствол коснулся виска, потом спустился к щеке, будто имитируя ласку. Только это была не нежность — это был способ показать, кто тут решает.

— Малая, ты увидела то, что видеть не должна была, — в моём голосе не было эмоций — только сухая констатация. Её приговор.

— Мало того, так у тебя не хватило мозгов вовремя заткнуться, дура! — почти сорвался на рёв, сжимая её шею чуть крепче. — Слышала об инстинкте самосохранения? Или ты просто непроходимо тупая… или совсем поехавшая?

Она улыбнулась — и весь окружающий мир сжался до этого мгновения. Наклонилась ближе. Я перестал дышать, улавливая не только её слова, но и тонкий, едва ощутимый запах кожи.

Этот аромат был настоящим ядом, разъедающим изнутри все барьеры. Он будил во мне не просто желание — он будил зверя, который хотел не ласкать, а ломать, подчинять, стирать границы.

Её губы замерли в опасной близости от моих, почти касаясь. Она едва слышно прошептала:

— Скорее всего, второй вариант. Да, с головой у меня реально проблемы.

Её ладонь медленно, дразняще медленно скользнула по моей груди — этот простой жест мгновенно сорвал все мои блокировки.

Она смотрела своими огромными зелёными глазами — прямо, без прикрас, будто уже раскусила меня до последней детали и видела насквозь.

В этот миг я впервые ощутил, что полностью, катастрофически потерял контроль. Мне свойственно читать людей, предугадывать их поступки на три шага вперёд. Но она… она была самой непредсказуемостью. Я не мог предугадать ни одного её хода.

Лезвие едва коснулось моего живота — легко, почти ласково, словно дразня. Нож был в её руке.

Я усмехнулся, глядя ей прямо в глаза, и бросил тихо, с той самой интонацией, от которой у людей холодеет в груди:

— Девочка, ты даже не представляешь, куда я могу засунуть тебе твой нож… Я буду трахать тебя им с таким рвением и удовольствием, что после нашей игры ты на него смотреть не сможешь, не то что взять в свои прекрасные руки.

«Вот же маленькая дрянь», — мелькнуло в мыслях, смешиваясь с раздражением и невольным уважением. Чёрт, редкая смесь.

Пора заканчивать эту вакханалию.

Я сжал её шею сильнее, притянул к себе вплотную — и тут же впился в её губы с такой жадностью, что казалось: если она попытается вырваться, я не отпущу. Это был не поцелуй — это был голод, жгущий изнутри всё.

Её вкус был словно наркотик, сладкий яд, от которого сносило башню напрочь. Никогда раньше не торкало меня так от женщины.

Но она тоже не сдавалась. Та же дикая сила, тот же бешеный огонь в глазах. Она кусала мои губы до боли, засасывала их, будто хотела оставить свою метку. Наш поцелуй был боем, в котором не бывает выигравших. Только чистая, звериная страсть.

А потом я перестал сдерживаться. Руки рванули по её телу, жадно, грубо, но с какимто чёртовым восхищением от того, как она отвечала. Я шарил по изгибам, по рёбрам, по талии, по бёдрам — каждая линия под пальцами отзывалась вспышкой, будто я не гладил, а выцарапывал себе право на неё. И это было восхитительно: её дерзость, её сопротивление, её тело, которое не просило пощады, а требовало силы. Я хотел запомнить каждую секунду, каждый миллиметр, чтобы потом, когда всё рухнет, у меня осталось это ощущение — что я брал её без оглядки, без компромиссов.