ЕГО ПОДОБИЕ

Я усмехнулся, зная его слова наперёд. Мы с Тайлером в один голос добавили:

— Новых шлюх?

— Майлз скройся бога ради, — бросил я. — Вали к своей девке. Даже на работе сейчас от тебя толку ноль. Ты не думаешь — член за тебя решает.

Майлз уже расплылся в улыбке и пошёл. Тайлер крикнул ему вдогонку, хмыкнув:

— Не забудь потом сдать анализы на венеричку. А то мало ли, чем ты там заразишься, пока мы тут работаем.

Потом Тайлер схватил вискарь и пошёл просматривать камеры, проверяя на мухлёж — его излюбленное дело.

В этом бизнесе братьями становятся только крысы или волки. Мы научились быть вторыми. И рвать глотки первым.

Каждая ночь здесь — поток грязи и крови. Адвокаты. Коррумпированные копы. Политики, которым плевать на запреты, лишь бы самим остаться наверху. Девчонки ловят усталых клиентов, а потом их самих иногда ловят — уже в другом виде. Чиновники шепчут ставки. Мои люди следят, чтобы никто не пытался схитрить. Кто схитрил — кормит крыс.

Я сел за стол. Завалил себя кипой документов. Каждый листок чей-то долг, подписанный кровью. Иногда буквально.

— Сведения за ночь и список должников на стол, — бросил секретарше, не глядя. — Шевелись.

Папка упала с сухим шлёпком.

Это было моё царство рутины. Здесь никто не молился. Здесь платили налог за выживание. Бумажная грязь — мои цепи. Люди платили за крышу. За право не умереть ночью. За то, чтобы никто не сунулся с пулей в живот за чужой косяк.

Запах дешёвых сигарет. Прокуренных купюр. Кисловатый. Как смесь адреналина с брезгливостью и свежей кровью.

Сегодняшний герой звался Рикки. Позавчера орал на весь зал, что сорвёт банк. Теперь трясся, как дохлый заяц. За неделю слил всё, что мог. Уже по уши в долгах. А теперь думал, что можно всё отыграть соплями и мольбами.

Я перевёл взгляд на парней у двери. Они сразу поняли.

Молча схватили Рикки под локти и потащили в маленькую «комнату отдыха». Окна заглушены. Только бетон помнил, сколько здесь платили куском плоти. Пол был в тёмных пятнах — старых и новых. Запах здесь стоял особый: смесь страха, мочи и металла.

Рикки сглотнул. Глаза уже бегали, как у загнанного животного.

— Я… отработаю. Когда надо, сколько скажете…

Смешно. Как страх превращает героя в щенка. Как громкие слова превращаются в слюну на полу.

Я подошёл близко. Легонько шлёпнул его по щеке, не удар, а жест, которым усыпляют больных собак перед тем, как прикончить.

— Отработаешь, сука? — усмехнулся ледяным голосом. — Ты что, строитель, блядь? Здесь, Рикки, нет работы на совесть. Только короткая дорога в морг, понял? Или ещё короче — прямо в эту комнату.

Отошёл к столу. Взял молоток. Тяжёлый. Чугунный. Обитый сотнями чужих ошибок. Тёплый от чужой крови, которую он уже видел.

— Сейчас ты узнаешь цену своей наглости, тварь. И выучишь её на всю жизнь. Если она у тебя останется.

Обернулся к охране:

— Руку на стол. Быстро!

Рикки дёрнулся. На него навалились так, что глаза вылезли. Ему тут же прилетело в челюсть, чтобы не дёргался. Зубы щёлкнули. Кровь брызнула из губы.

Я прижал ему запястье. Посмотрел в белёсое, как у дохлой рыбы, лицо.

— Закон прост, Рикки. Не можешь заплатить — расплачиваешься мясом, сука. Это не Лас-Вегас. Здесь выигрывают только те, кто умеет не дрожать за кончики своих пальцев. А ты дрожишь. Значит — плати.

Он начал еле слышно скулить. Уже не человек — животное.

— Запомни это на всю жизнь, мразь.

Быстрый размах. Молоток обрушил весь вес на безымянный палец. Глухой треск — как сухая ветка. Кость лопнула. Кровь брызнула фонтаном, залила стол, мои рукава, его дорогую куртку. Рикки взвизгнул так, что эхо ударило по стенам. Пытался вырваться. Ребята держали крепко. Слёзы текли ручьём. Он хрипел, давился слюной.

Я скинул окровавленный молоток на стол. Вытер руку о его дорогую куртку — медленно, нарочно, чтобы он чувствовал каждое движение. Наклонился к уху:

— Если завтра к обеду не будет хотя бы половины — на стол пойдёт другая рука. А потом — колени. Не нравится? Неси тело сам. Или отправляйся вздыхать в канализацию, тварь. Там тебе будет компания.

Даю знак. Его тащат к выходу. Он хрипит и визжит, оставляя за собой кровавый след. Я сажусь за стул. Откидываюсь. В провале очередной кипы документов. На рукаве ещё тёплая кровь. Не моя и хорошо.

В этом городе кровавые сделки — обыденность. Жалость здесь никому не давала шансов. Только холодная система правил. Здесь выживают те, кто это понимает. Остальные же кормят бетон.

Всё идёт как заведено.Цифры. Долги. Холодная логика. И чужая кровь на руках.

Но даже в этой бесконечной хуйне, когда я бросаю мокрый от крови молоток обратно на стол и снова зарываюсь в новую пачку отчётов, эта маленькая бешеная чертовка не выходит из головы.

Её злость. Её взгляд. Эта дерзкая энергия, которую не смоешь кровью и не выжжешь ни одной сделкой.

Вижу перед глазами её силуэт. Слишком чётко. Слишком навязчиво. Изгиб шеи. Линия ключиц. Тот самый взгляд снизу вверх. До сих пор ощущаю под ладонью её горло. Жар дрожащей кожи. Бешеное напряжение, будто вот-вот вцепится клыками.

Она — ведьма. Проклятая. Невозможная. Живая искра в мире серой мрази. Меня давно никто так не заводил.

Стоит только вспомнить секунду в клубе, как воздух стал удушающим, будто наполненным бензином. Её ненависть — яд в крови. Её вызов — мой главный наркотик. Внутри всё трещит. Требует взорваться. Добить. Подчинить. Сломать. Или…

Нет. Это не про меня. Я не умею ждать. Не мыслю мечтами. У меня нет места медленным играм. Всё или ничего.

В этот момент мне нужна разрядка. Хоть какая-то отдушина…

Хватаю телефон. Пальцы белеют на корпусе.

— Харпер. Живо ко мне.

Кидаю трубку так, что пластик трещит.

Харпер. Все в этом городе знают, какую роль она играет. Не омерзительная. Не особенная. Просто шлюха. Послушная. Жадная. Готовая исполнить любой, даже самый гнилой приказ — ровно настолько, насколько я этого хочу. Голос вызывает только раздражение. Но тело податливое. Привычное. С такой можно не сдерживать звериное. Не объяснять. Это её единственное преимущество.

Проходит шестнадцать минут. Она заходит молча. Бросает сумку. Покорно ложится на обшарпанный стол. Между пачками наличных и грязных отчётов. Короткая юбка. Узкая кофта. Мне уже всё равно, что на ней. Главное, чтобы через секунду там ничего не осталось.

— Раздевайся, — бросаю, не глядя.

Она тянет юбку вниз, медленно, будто ждёт, что я скажу «стоп». Не скажу. Сдираю с неё кофту сам резко, почти разрывая ткань. Бюстгальтер летит следом. Она охает, когда я вжимаю её грудью в холодную столешницу. Руки заламываю за спину одной ладонью, другой сжимаю затылок, прижимая щёкой к дереву.

— Не ной, — рычу. — Просто раздвинь ноги.

Она делает, как сказано. Я не трачу время на прелюдии. Спускаю ширинку, вхожу сразу, жёстко, до конца. Она вскрикивает коротко, резко. Стол скрипит. Бумаги сыплются на пол.

— Блядь… Клэй… — выдыхает она.

Я не отвечаю. Хватаю за волосы, оттягиваю голову назад, начинаю двигаться быстро, глубоко, почти механически. Каждый толчок чтобы выбить из себя эту дрянь, эту зеленоглазую суку, которая до сих пор стоит у меня перед глазами. Харпер — просто дырка. Привычная. Удобная.

Она стонет громче. Пытается подстроиться под ритм, но я не даю. Вбиваю сильнее, пока она не начинает срываться на крик.

— Да, Клэй… ещё… ещё, пожалуйста… — её голос высокий, жалобный, фальшивый.

— Заткнись, — рычу и хлопаю ладонью ей по рту. Пальцы вжимаются в щёки, глуша звук. Она всё равно мычит, пытается говорить сквозь ладонь. .

Я прижимаю её сильнее, ладонь на рту не убираю. Двигаюсь жёстче, быстрее. Стол ходит ходуном. Она скулит в мою руку, слюна стекает между пальцами. Её тело дёргается, бёдра пытаются встречать толчки, но я контролирую всё — глубину, скорость, угол. Беру так, как мне нужно. Глубоко. До упора. Пока внутри не начинает хоть немного отпускать.

В этот момент я не с Харпер. В голове вспыхивает она. Дерзкая. Злая. Колючая. С зелёными глазами, которых не удалось подчинить даже тогда, когда держал за горло. Я проигрываю этот бой мысленно ещё тысячу раз. Потому что только она вызывала ту злость. Жадность. Голод. Которые никакая Харпер не может заткнуть.

— Ммф… клей… — она всё равно пытается выговорить что-то сквозь мою ладонь.

Я сильнее прижимаю руку, почти перекрывая воздух.

— Ещё слово… и я кончу тебе в глотку, а не туда, куда ты привыкла. Заткнулась?

Она кивает, насколько позволяет захват. Глаза мокрые, но в них нет настоящего страха — только привычная покорность и дешёвая похоть. Я отпускаю волосы, но ладонь на рту оставляю. Вторая рука сжимает её бедро до синяков, фиксируя. Толкаюсь ещё жёстче, пока стол не начинает угрожающе скрипеть. Бумаги, пачки денег — всё летит на пол. Мне плевать.

Разрядка наступает так же резко, как удар ножа. Я кончаю глубоко, с рычанием, прижимая её к столу всем телом. Несколько секунд просто стою, тяжело дыша, ладонь всё ещё на её рту. В теле провал… пустота, которая ни на минуту не утолила жажду.

Порывом выбрасываю Харпер со стола. Она едва успевает удержаться на ногах, падает на колени, комкает юбку. Даже не пытается комментировать — только тяжело дышит, вытирая слюну с губ.

— Одевайся и проваливай, — бросаю ледяным голосом, ни разу не поднимая взгляда. Застёгиваю ширинку.

Она, конечно, делает вид, что всё как обычно. Медленно поднимается, водит рукой по моей спине. Якобы случайно. Щекочет ногтями.

— Клэй… — тянет с фальшивой нежностью. — Я по тебе соскучилась. Может, проведём вечер вместе? Заедь ко мне. Расслабься. Хоть раз стань нормальным…

В этот момент во мне только злость. Оборачиваюсь. Прищуриваюсь. Встречаю её глазами. Холод. Скулы сведены так, что аж болят.

— Харпер. Ты глухая, блядь, или прикидываешься? Я ясно сказал. У нас только секс. Тебя, как я помню, всё устраивало. Не парь мне мозги. Поняла? Одевайся. Завтра — как обычно. В универе.

Она кривит губы. Закатывает глаза. Пытается сыграть на обиде. Дешёвый трюк для дешёвой актрисы.

— Даже без «до встречи»? Вот так, да?

— Вот так, блядь. Свобода — единственное, что я могу тебе предложить. Поняла? Проваливай. Быстро. И в следующий раз, если снова начнёшь ныть про «нормального» — я найду другую дырку. Дешевле и тише.

Она резко натягивает юбку, натягивает кофту криво, бросает из-подлобья злющий взгляд. Захлопывает дверь громко. Как будто от этого станет легче.

А у меня внутри только одно.

Я не умею уступать. Не умею выпускать тех, кто однажды стал моей мишенью.

Одри будет моей.

Чего бы это мне ни стоило.

Через любую кровь.

Любой риск.

Любые правила.

Даже если ради этого придётся выжечь весь этот город дотла.

ГЛАВА 15. «NOBILES — УПРОЩЁННАЯ ВЕРСИЯ»

Одри

Благодарна ли я Клейтону за то, что он вмешался тогда?

Нет. Ни хуя.

Его показной героизм — не помощь, а лишь лапша на уши, дешёвый трюк, чтобы заставить меня чувствовать себя обязанной. Единственное, что жгло меня изнутри то, что если бы я знала заранее, что встречу Итана в этом клубе, всё сложилось бы иначе: я бы ударила первой, вывела игру на свои условия, не позволила бы ему даже коснуться меня. Но в тот вечер выбор был не в моих руках. Это не поражение, а просто отсрочка. Его отсрочка. И я заставлю его заплатить за каждую секунду этой отсрочки. Кроваво и до конца.

Меня уже однажды вышвырнули из этого города, надеясь, что я просто исчезну. Они просчитались, суки… очень сильно. Я вернулась не ради примирения и не ради справедливости, я вернулась, чтобы закрыть старые долги с процентами, а лучше… разнести в пыль всё, что они годами выстраивали.

Итану я приготовила не один вечер разрушений, а целую серию наказаний. Шаг за шагом я лишу его всего: крыши над головой, денег, статуса, влияния. Буду подтачивать его фундамент, возвращая каждую секунду боли и унижения, которые он когда-то выливал на меня. Лишу его надёжных людей, посею недоверие там, где он раньше чувствовал себя в безопасности. Заставлю отчитаться за старые долги, которые он давно похоронил. Мне не нужен громкий скандал ради эффекта, мне нужна разрушительная лавина, которая не оставит после себя ни камня на камне. Я получу настоящее удовлетворение, видя, как под его ногами трещит то, чем он гордился столько лет.

Это не импульсивная месть. Здесь каждое действие — точный, выверенный шаг. Я прекрасно умею ждать своего момента…

Когда я вырвалась из духоты клуба в ночную прохладу, то буквально налетела на Майлза. На мгновение оцепенела, не узнав его сразу. Под лунным светом мальчишеская угловатость уступила место взрослому, сильному мужчине: плечи стали шире, в движениях — спокойная зрелая мощь. Но взгляд остался прежним: язвительный, добрый, настоящий. Прямо в душу, без прикрас. Тот самый, каким я его запомнила в ту жуткую ночь в лесу.

Он был единственным, кто не прошёл мимо, когда я была на дне.

Я помню ту ночь так ясно, будто она происходит прямо сейчас…

Воспоминания

«Лес вокруг чёрный, сырой, пахнет гнилью и хвоей. Я бегу. Сердце колотится так, что вот-вот разорвёт рёбра. Ветки хлещут по лицу, оставляя горящие царапины. Корни цепляют ноги. Лёгкие горят, будто внутрь залили кислоту. Но я не останавливаюсь.

За спиной — их голоса. Пьяные. Возбуждённые. Грязные.

— Беги, сучка! — орёт Итан. Голос хриплый, довольный.

Томас хохочет, и этот смех липкий, мерзкий:

— Смотри, как задница виляет! Сейчас поймаем и поиграем как следует!

Я спотыкаюсь, но поднимаюсь. Бегу дальше. Они ближе. Слышу, как ломаются ветки под их ногами.

— Никто не услышит, поняла?! — кричит Итан. — Мы тебя тут разденем и выебем, даже звери тебя не тронут после нас!

Первый выстрел. Глухой, тяжёлый хлопок. Дробь свистит мимо, врезается в ствол дерева рядом. Я вскрикиваю и ускоряюсь.

— Промахнулся, сука! — орёт Томас. — Не дай ей уйти!

Второй выстрел. Ещё ближе. Кора взрывается у меня над головой. Я падаю на колени, поднимаюсь, бегу, уже почти не чувствуя ног.

— Стой, тварь! — голос Итана прямо за спиной. — Мы только начали веселиться!

Третий выстрел. Боль. Жгучая, рвущая, адская. Дробь впивается в бедро, разрывает мышцу. Я кричу — громко, сорванно, почти животно. Горячая кровь мгновенно заливает штаны, течёт по ноге.

— Есть! — радостно орёт Томас. — Попали!

Я падаю лицом в гнилую листву и грязь. Пытаюсь ползти. Четвёртый выстрел. Дробь входит в бок. Ещё несколько дыр. Каждая пульсирует, как раскалённый гвоздь, вбитый прямо в мясо. Я ору от боли, скребу землю пальцами, но тело уже не слушается.

Они подходят. Слышу их дыхание. Слышу, как Итан смеётся — низко, хрипло, возбуждённо.

— Ну всё, сестрёнка… — он наклоняется. — Сейчас добьём и повеселимся. Сначала я. Потом он. А потом посмотрим, что от тебя останется.

Его рука уже тянется ко мне.

И в этот момент из темноты выходит он.

Майлз. Тогда ещё совсем юный, но уже с этим взглядом — холодным, твёрдым, без тени жалости. Он просто выходит прямо на них, перехватывает дробовик у Итана одним резким движением и бьёт прикладом так, что тот складывается на колени с разбитой губой и матом.

Томас шагает вперёд. Майлз разворачивается и врезает ему в челюсть. Томас падает в грязь.

Голос у Майлза язвительный, но каждое слово режет:

— Ещё один шаг и я вышибу вам мозги этим же стволом… повеселимся пиздец как … Уходите. Нахуй. Сейчас же!

Они смотрят на него, как на сумасшедшего. В его лице нет страха. Только абсолютная готовность добить. И они уходят. Бросая угрозы через плечо, но уходят.

А я лежу на земле, дрожу, чувствую, как кровь сочится из дыр в теле, как каждая рана пульсирует в такт сердцу, и смотрю на него, как на чудо, которого не должно было существовать в этом мире.

Он не спрашивает, что случилось. Не пытается «утешить». Просто протягивает руку — тёплую, сильную, настоящую, и держит её, пока я трясусь и не могу выговорить ни слова, пока дыхание рвётся на части, а боль от дробовика жжёт каждый нерв. Он сидит рядом в темноте, молча, и его присутствие — единственное доказательство, что человечность ещё не вымерла полностью. Что кто-то способен увидеть в тебе не добычу и не проблему, а живого человека.»

Тот момент врезается в меня глубже любой раны. Глубже тех дыр, которые они оставили в моём теле. Он становится тем самым лучом — тонким, упрямым, невозможным, который не даёт мне окончательно сломаться и превратиться в зверя в тот момент.

Я даже не задумывалась, каким образом Майлз был связан с Клейтоном. Мне было глубоко насрать. Я не хотела думать о Клейтоне вообще. Ни сейчас, ни когда-либо. Его имя само по себе вызывало только желание выжечь его из памяти калёным железом. Любые связи, дружбы, общие дела — всё это оставалось за пределами моего интереса. Майлз был отдельной историей. Чистой. Той, которую я не собиралась марать чужим дерьмом.

Майлз посмотрел мне прямо в глаза и тихо, с едва уловимой тревогой, произнёс ту единственную фразу:

— Уголёк, не знаю, что у тебя на уме, но береги себя.

В его тоне не было осуждения, только неподдельное беспокойство. Я удержала этот взгляд, чувствуя, как у горла подступает ком. Собрав остатки воли, позволила себе короткую слабость.. улыбнулась ему напоследок. Улыбка, полная горького понимания и неподвижных обещаний: я не сверну и не вернусь.

Повернулась и ушла, оставляя за спиной ту часть себя, которую он когда-то спас.

В такси до дома меня не отпускало чувство, что день ещё не кончился. Я знала, что Ви не находит себе места, ждёт меня с трясущимися руками.

Стоило переступить порог, как меня захлёстывает шквал объятий и слёз. Моя маленькая, не сдерживая рыданий, осыпала меня поцелуями, едва не душила, цепляясь за плечи.

— Слава богу, с тобой всё в порядке… Я так боялась, — её голос дрожал, то срываясь на истерику, то глохнул в слёзах.

Я видела, как её трясёт, ловила каждый судорожный вздох, чувствовала, как она держится за меня, будто боится снова потерять. Крепко прижала её к груди и тихо, но твёрдо прошептала на ухо:

— Ви, всё хорошо. Не переживай, всё уже позади.

Попыталась улыбнуться, чтобы хоть немного её успокоить, и легко, ради поддержки, подмигнула:

— Завтра у нас первый день в универе, не забыла? А ты хочешь показаться там с опухшей мордашкой? Как будешь строить глазки своим парням с таким лицом?

Она сквозь слёзы нервно рассмеялась, напряжение понемногу отпускало.

— Дуй спать, Ви, тебе нужен отдых.

Оставшись одна, я направилась в ванную. Душ был моим единственным способом смыть этот день с кожи. Вода жгла плечи, зеркало затянулось паром, а мне казалось, что потоки смывают не только пот, но и обрывки тревожных мыслей.

Но коечто не смывалось никакой водой…

Я до сих пор ощущала на губах отпечаток его кожи… Острый, тяжёлый запах одеколона, тот самый, что подрывает почву под ногами и заставляет кровь стучать в висках. Вспышки поцелуя накатывали снова и снова, с каждой минутой острее, жёстче. Я ответила инстинктивно, дольше, чем собиралась. Там была не просто страсть. Там была одержимость. Грязная. Запретная. Та, которую я хоронила годами, засыпала землёй и кровью, убеждала себя, что она мертва. Та, что была под запретом в прошлом. Под его запретом.

Вода стекала по груди, медленно, горячо, цепляясь за кожу, скользя ниже по животу и дальше между бёдер, где становилась почти невыносимой. Тело вдруг вспомнило. Вспомнило слишком хорошо. Слишком многое. Как его ладонь сжимала горло — сильно, властно, до звёзд перед глазами. Как губы требовали, кусали, ломали, не спрашивая разрешения. Как внутри всё вспыхивало от одной его близости, от этой бешеной, взаимной жажды уничтожить и одновременно присвоить.

Я прислонилась спиной к холодной плитке, но плитка уже не спасала. Зажмурилась… но образ не уходил. Его чёрные глаза. Тёмный, голодный взгляд, который раздевал быстрее любых рук. Его. Мои. Та самая химия, которая всегда была на грани срыва.

Пальцы сами скользнули ниже. Медленно. Неуверенно. Я ненавидела себя за это. Ненавидела, что после стольких лет, после всего, что он сделал и чего не сделал, тело всё равно откликается так жадно. Желание, которое я считала мёртвым, поднялось из могилы голодным, требовательным. Оно пульсировало между ног, горячее, мокрое, настойчивое. Я провела пальцами по себе, сначала легко, потом глубже, и тихий стон сорвался с губ раньше, чем я успела его остановить.

Прикусила губу до боли, чтобы не застонать громче, и всё равно тихо выдохнула его имя. «Клей…» Вода продолжала литься, смешиваясь с тем, как тело предавало меня каждую секунду. Я двигала пальцами быстрее, грубее, представляя его руки вместо своих, его дыхание на шее, его голос, низкий и жёсткий. Одержимость накрывала целиком. Жар нарастал, сводил бёдра, заставлял прикусывать губу сильнее. В этот момент я ненавидела эту короткую, постыдную слабость… слабость, которую я себе больше не позволю. Никогда.

Но тело не слушало. Оно хотело. Хотело большего. Хотело его. Только его… Жёстко. Грязно. До конца.

Когда разрядка наконец накрыла — резкая, сильная, почти болезненная, я прижалась лбом к плитке и тяжело дышала, пока вода смывала всё. Почти всё.

Выйдя из душа, я посмотрела в зеркало. Рука сама собой потянулась к губам: они припухли, были искусаны. Свет делал их особенно уязвимыми — розовое с фиолетом, следы схватки, к которой я не готовилась, но всё равно проиграла.

***

Утро встретило меня беспощадным, разъедающим светом, словно ктото навёл прожектор прямо мне в лицо. Я ненавидела рассвет каждой клеткой: он был не просто ярким, он будто специально лишал меня тени покоя.

Утро требовало немедленного кофе. Крепкого, чёрного, без грамма сахара, только он меня оживлял.

На кухне был привычный хаос. Ви металась по квартире, хлопала дверцами, разбрасывая косметику и платья. Я не выдержала, фыркнула:

— Ви, у нас что, война с гардеробом? — усмехнулась, отпивая кофе. — Ты чего носишься, как полоумная курица перед забегом?

Она резко затормозила, повернулась, лицо как у оскорблённой мученицы:

— Одри, я не успеваю!

— Да ну? — подняла бровь. — А мне казалось, ты с трёх ночи уже красила ресницы. Или это был кошмар?

— Я даже не накрасилась! Я не могу прийти в первый день как бомжиха!

Ви с надрывом вздохнула, кинула платье на диван и через секунду уже была в коридоре в двух разных туфлях — одна чёрная шпилька, вторая золотая.

— Опять с разными? — я прыснула со смехом. — Это новый стиль: «миллионерша в бегах от налоговой»?

— Да, — фыркнула она ледяным тоном. — Это называется тренд. Ты далека от этого, каменная морда.

Бросила это на одном дыхании, развернулась и звучно удалилась к себе, оставив меня в одиночестве с кофе и весьма сильной уверенностью: день будет не сахар.