ЕГО ПОДОБИЕ

Я не трачу время на долгие сборы. Одно правило — я ни за что не выйду из дома с проклятыми кудрями. Это мой ритуал. С утра первым делом включаю утюжок, вытягиваю пряди до идеально гладкого блеска.

На макияж трачу ровно пять минут — и к чёрту эту долгую возню ради эффекта «вау», у меня не наблюдается такого бзика как у Ви. Делаю дерзкие стрелки. Одежду собираю по настроению: чёрная юбка, белый свитер на одно плечо, высокие ботфорты — мой маленький вызов этой унылой рутине. Вся сборка меньше пятнадцать минут, и я готова.

Вивиан тем временем наконец появилась. Честно, я даже присвистнула:

— Ну нихрена себе. Ты сегодня решила всех ослепить или просто доказать, что я рядом с тобой выгляжу как дворняжка?

— Завидуй молча, — бросила она, поправляя волосы. — Хотя бы один из нас должен выглядеть как человек, а не как ходячий приговор.

— Ага. А второй будет рядом, чтобы этого «человека» потом вытаскивать из дерьма, если что. Классика.

Она показала мне средний палец, но улыбнулась.

— Ну что, готова? — бросаю я, хватая сумку.

Вызываем такси. Время отправляться в этот ёбаный универ.

***

И вот я стою у ворот «Ilingtown Springs» — показушного, блестящего до блядской тошноты учебного заведения. Всё вокруг сверкает, словно только что сошло с обложки дорогого глянца, который никто в здравом уме не читает, потому что там одна сплошная хуйня. Кругом скачут толпы студентов, будто в муравейнике после взрыва: важные, наряженные в свои брендовые тряпки, а на лицах — фальшивые улыбки, от которых реально хочется блевать. Сахарная пудра поверх гнили. Классика.

Я с самого начала ненавидела саму мысль учиться здесь. Всё это казалось до безумия бессмысленным, нелепым фарсом. Ещё одним цирком для богатых ублюдков, которые делают вид, что у них есть будущее, кроме папиных денег, маминых связей и способности трахать всё, что движется. Но Ви, эта упрямая дурочка, стояла на своём, как скала: поставила ультиматум, и, честно говоря, спорить с ней просто не было сил.

Она искренне верила, что этот универ поможет мне «адаптироваться». Научиться жить без убийств и крови. Забыть, что я делала. Стать нормальной. Беленькой. Пушистой. Как будто память можно вытереть, словно кровь с пола.

Она ошибается.

Это не забывается. Никогда.

Мне кажется, это тот же самый «NOBILES». Только упрощённая, вылизанная версия. Без крови. Пока что. С моим приходом этот пунктик вполне может измениться. И я, блядь, даже не против.

Хотя, если быть предельно откровенной, хоть какая-то польза от этого балагана есть, ибо здесь учится мой сводный братец. И ради этой цели я готова сделать вид, что весь этот парад не так уж и лишён смысла. Хотя на самом деле он лишён. Начисто. Полная, абсолютная, сияющая хуйня.

Самой хотелось бы развернуться и свалить отсюда к чёртовой матери, хлопнув дверью так, чтобы стёкла повылетали и все эти улыбающиеся морды наконец перестали строить из себя что-то важное, но Ви мгновенно считывает мой настрой и не даёт слабину. Она тут же цепляется за меня, берёт под руку и без лишних церемоний тащит к входу в этот, как она любит говорить, «рассадник знаний». Рассадник, блядь. Скорее инкубатор для будущих лицемеров, психопатов и тех, кто будет трахать систему так же успешно, как своих однокурсниц.

Сверившись с расписанием, мы направились в нужную аудиторию, продираясь через бездонные, вылизанные до блеска коридоры частного универа, по которым каждый наш шаг отзывался по плитке саркастичным эхом. На нас тут же посыпались оценивающие, жадные взгляды — всё, как всегда с новенькими. В воздухе висел дух охоты: свежее мясо объявилось, сейчас начнётся дележ территории. Это была классика жанра. Добро пожаловать в ад с кондиционером!

Мой взгляд, будто по привычке, выцепил в толпе знакомый силуэт. Я только подозревала, что он может быть здесь, но подтверждения не было до последней секунды…

В центре стоял Клейтон.

Он занимал пространство так, будто коридор построили специально вокруг него. Слева от него, чуть в стороне, стоял Майлз — непринуждённо, руки в карманах, взгляд спокойный. Справа — ещё один парень, которого я видела вчера в переулке. Около них вертелась стая разукрашенных «кукол», смеющихся слишком громко и смотрящих на парней с такой истовостью, что любая нормальная девушка умерла бы со стыда.

Одна из них висела на Клейтоне, не стесняясь никого: впилась в его руку, тёрлась всем телом, будто пыталась удержаться за якорь во время шторма. Только он не отвечал на эти ласки. Позволял ей давить из себя страсть, а сам лишь лениво скользил взглядом по мимо проходящим.

Я ожидала, что внутри всё оборвётся, взыграет ревность, что горло скрутит узлом, а мир схлопнется в один сплошной нерв. Но вместо этого — тишина. Пустота. Зрелище казалось фальшивым и вызывало только брезгливость. Ни грамма боли. Ни жалости к самой себе. Смотрела будто со стороны, а не на то, что когда-то должно было рвать сердце.

Может, я защищаюсь. Может, где-то давно научилась притуплять удары, чтобы не умирать от каждого прикосновения. Или, может, моя привязанность к нему — не та буря, которую я себе рисую, а тихий, смертельно спокойный океан, который умеет держать на поверхности, но не кипит от увиденного. Я не знаю.

Неожиданно между мной и Ви врывается новый персонаж, словно маленький вихрь или сбежавший персонаж из диснеевского мультика, которого кто-то случайно выпустил в реальный мир.

Рыжая копна волос — густая, непослушная, словно упрямо отказывающаяся лежать ровно, падала на плечи яркими прядями, в которых при каждом движении вспыхивали медные искры. Лицо усыпал россыпь веснушек, особенно густо на переносице и щеках, отчего она выглядела моложе своих лет и одновременно острее. Глаза светло-зелёные, почти прозрачные, с безумной детской непосредственностью, которая сразу давала понять: эта девчонка не умеет молчать, не умеет скучать и точно не умеет держать язык за зубами. Улыбка у неё была широкая, солнечная, чуть кривая, с ямочками, и при этом совершенно бессовестная, такая, будто она только что украла что-то важное и очень этим довольна.

Она двигалась быстро, резко, почти подпрыгивая на месте от собственного любопытства. На ней была простая белая футболка, заправленная в джинсы с дырками на коленях, и тяжёлые ботинки, которыми она топала так, будто хотела, чтобы весь коридор знал о её присутствии. На запястьях бренчали браслеты, на шее болталась тонкая цепочка с маленьким кулоном в виде черепа. Всё в ней кричало: «я здесь, и мне плевать, удобно вам это или нет».

В этот самый момент Клейтон, до того лениво скользивший глазами по залу, вдруг резко повернул голову и заметил меня. Его взгляд зацепил меня… намеренно, хищно, безошибочно. На его лице появилась ухмылка, в которой не было ни тени дружелюбия, только голодная насмешка и что-то жгуче-уверенное.

Его глаза — обычно темно карие, дерзко-ироничные сейчас стали буквально чёрными, потемнели, будто в них сгущалась вся тьма его желаний. Во взгляде стояла тяжёлая, почти давящая похоть, без намёка на нежность или сомнения. Это был не флирт. Не игра. Это был пожирающий взгляд человека, который уже решил, что ты его добыча. Я знала: если бы сейчас между нами не было этой толпы, он просто подошёл бы, схватил за запястье, впился бы в шею, так, как он умеет, лишая разума и воли одной только тенью своей улыбки.

В этот момент я остро почувствовала: с этим мужчиной не бывает полутонов… либо твоя жизнь горит в его чёрных зрачках, либо ты исчезаешь, не оставив следа.

Бесцеремонно ткнув пальцем в сторону парней и даже не дав нам опомниться, рыжая говорит голосом опытного экскурсовода, слегка картавя от возбуждения:

— Смотрите, эти трое — запретная зона, понятно? Советую держаться подальше. Даже не коситься в их сторону. Фу-фу-фу.

Она наклонилась ближе, перейдя на доверительный заговорщицкий шёпот, от которого пахло мятной жвачкой и лёгким намёком на парфюм с нотами цитруса:

— Это братья Вакслеры.

Я уже открыла рот, чтобы съязвить что-то про «очередных петухов с деньгами», но она продолжила, указывая пальцем с таким энтузиазмом, будто показывала экспонаты в зоопарке особо опасных животных:

— В белой футболке — Тайлер. Самый тихий из них. Закрытый интроверт. И, если вдруг кому-то взбредёт в голову, что он вам понравился, — забейте. Его сердце наглухо закрыто. Он уже который год сохнет по одной-единственной девке и даже не собирается это менять. А ещё он скучный. Очень скучный. Настолько, что рядом с ним время замедляется, а желание жить постепенно угасает.

Тайлер держался чуть поодаль: светлая футболка идеально чистая — контраст всему этому лоску, волосы небрежно зачёсаны, лицо — острые скулы, высокая линия лба. В его глазах мерцал холод зимнего неба: прозрачные, будто линзы, и абсолютно пустые. Мёртвые.

— Дальше — Майлз. Вот тот слева, в чёрном поло. Без татуировок. Кажется спокойным, да? Не нарывайтесь. Этот умеет улыбаться, пока считает, как именно тебя разложить. И да… он уже перетрахал едва ли не весь женский пол универа. Вокруг него вечно толпа девок липнет, как мухи на мёд.

Майлз стоял, небрежно сунув руки в карманы выглаженных брюк. Чёрная поло обтягивала торс, на коже ни единой татуировки, ни шрама. Образ «пай-мальчика» рушился, стоило заглянуть в его глаза — тёмные, глубокие, будто в них плавали черти.

И тут до меня дошло.

Майлз.

Брат Клейтона.

Я буквально охуела.

В голове щёлкнуло так громко, что я на секунду перестала слышать рыжую. Тот самый Майлз. Тот, кто в лесу встал между мной и дробовиком. Тот, кто держал мою руку, пока я истекала кровью. И он… родной брат этого ублюдка?

— Ты серьёзно? — выдавила я, не сумев сдержать усмешку, полную чистого яда. — Майлз Вакслер. Брат Клейтона. Ну надо же. Вселенная явно решила посмеяться надо мной сегодня.

Рыжая подняла бровь, явно заинтригованная моей реакцией, и ухмыльнулась ещё шире, будто только что получила самый вкусный кусок сплетни:

— Ну а в центре — Клейтон. Вот этот, который сейчас публично позволяет Харпер тереться об него, как кошка о ножку стола. Самый нахальный, беспринципный и полностью псих. Если Тайлер убивает молча, а Майлз всё просчитывает, то Клейтон получает оргазм уже от самой схватки. Ему нравится ломать. Людей. Правила. Жизни.

Клейтон был не просто человеком, он был эпицентром урагана. Он не стоял в коридоре, он его занимал. Воздух вокруг сгущался, стены будто делали ему уступ. Его присутствие — это предвестие шторма, после которого ничего не будет прежним.

Его лицо — карта порока: резкие, хищные черты, губы с кривой ухмылкой человека, который знает больше, чем говорит. Взгляд — отдельная глава. Глаза безумца, в которых плясали искры дикого веселья и голод. В них не было сострадания. Только апатия к правилам и ненасытная жажда действия.

— Держитесь подальше от этой троицы, если не хотите влипнуть в неприятности. Они блядуны ещё те, — закончила она, закатывая глаза так, будто читала нам инструкцию по выживанию в зоне боевых действий. Потом резко рассмеялась — коротко, звонко, почти по-детски, и тут же снова стала серьёзной.

— Ладно, а теперь к самому главному. Я — Лизи. Лизи Вакслер. Сестра этих самых блядунов. Приятно познакомиться.

Она протянула руку с таким выражением, будто вручает нам медали «за храбрость в зоне повышенного риска». Пальцы у неё были тонкие, с розовыми ногтями и несколькими серебряными колечками.

Я пожала её ладонь, всё ещё пытаясь переварить факт, что человек, который когда-то спас мне жизнь, оказывается родным братом того, кого я ненавижу.

— Одри, — представилась я. — А это Ви.

Знакомство оказалось странным, но удивительно приятным. Девчонка была совсем не такой, как можно было подумать по семейной картотеке. Она понравилась мне с первой секунды, сама не знаю почему. Её энергия располагала, как будто рядом с ней мир становился чуть громче, чуть ярче и заметно менее предсказуемым.

В итоге втроём мы оседлали первую скамью на факультете психологии.

«Псих будет лечить психов», — съязвила я мысленно и тут же предвкусила этот цирк.

Лекции тянулись невыносимо долго. Время словно жевали и растягивали, превращая его в липкую паутину. Воздух в аудитории густел, цементируя каждое слово преподавателя на языке. Мысли вязли в голосе лектора, растворяясь в сонной патоке.

Ещё минут десять и у меня бы, пожалуй, кондратий хватил от этой смертной тоски. Я оперлась ладонями о виски, едва сдерживая порыв сбежать, и в какой-то момент просто встала, собрала вещи и выскользнула из аудитории, оставив за собой только шорох стула и неожиданную свободу.

На улице дул прохладный ветер, но курить там было бы откровенной провокацией: студенческий кампус сейчас больше напоминал стерильную лабораторию правил и запретов. Пачка сигарет осталась дома — иронично, но спасением стала электронка. Я направилась в туалет, не столько по нужде, сколько за уголком тишины. Тут всегда можно избавиться от чужих взглядов, остаться с собой, упереться в белое глянцевое зеркало и наблюдать, как глаза становятся холоднее под этим светом.

В дверях смешались запахи: отбеливатель, холод керамики и приторная химия. Сначала всё казалось рутиной шум воды, пустые кабинки, тихое жужжание вентиляции. И вдруг по спине пробежал холодок — за мной кто-то идёт. Не тихо и не с суетой, а уверенно, размеренно, словно пространство слушало их команду.

Он вошёл и воздух сразу изменился. Стал тяжелее, гуще, будто кто-то выкачал из него весь кислород и закачал вместо него чистого, концентрированного Клейтона Вакслера. Он пах дорогим одеколоном, сигаретами и этой охуенной, наглой уверенностью в себе.

Я остановилась на пару секунд, пытаясь разобраться, почему моё тело реагирует так жёстко. Сердце глухо ударило в рёбра. Вниз живота скатился горячий, предательский ком. Кожа на шее и плечах мгновенно покрылась мурашками, а между ног пульсировало так нагло и отчётливо, что хотелось заорать от злости на собственную физиологию. Без дрожи. Без всплеска. Только глухая, злая досада и этот ёбаный жар, который поднимался снизу и никак не хотел уходить. Внутри всё сжалось. Не от страха. От ярости. От того, как легко он снова влезал под кожу, будто имел на это право.

Я спокойно затянулась электронкой, продолжая смотреть на себя в зеркало. Пальцы слегка дрожали, едва заметно, но достаточно, чтобы бесило.

— Интересно, у тебя особая тяга — заходить в женский туалет следом за девушкой? — бросила я усталым, почти скучающим голосом, выпуская струйку пара. — Может, у тебя скрытый фетиш? Или просто нехуй делать?

Он стоял, не отводя глаз. Этот наглый, пожирающий взгляд выводил из себя хуже любого открытого вызова. Хотелось врезать ему по этой самодовольной морде. Хотелось стереть эту ухмылку раз и навсегда. А тело, предательское, продолжало отвечать: соски затвердели под тканью свитера, дыхание стало чуть короче.

— Эй, алё! Глаза не сломай, так пялясь, — мой голос уже звенел от лёгкой агрессии. — У тебя сейчас глазенки выпадут от усердия, Вакслер.

— Блэквуд… Что я тебе говорил вчера? Ты помнишь? Не дерзи мне. Так что ты тут забыла?

От слова «Блэквуд» меня будто снова ударили памятью. Слишком много гнили, которую не получится просто похоронить. Хотелось швырнуть ему в лицо всё прошлое. Хотелось напомнить, кто он и что он сделал. Но вместо этого я медленно и намеренно улыбнулась, глядя прямо ему в глаза:

— Представь себе, люди сюда ещё иногда учиться приходят, — смакуя слова, с издёвкой выпустила облако пара прямо ему в лицо. — Или ты посещаешь это заведение исключительно для того, чтобы трахать всё, что движется? Судя по тебе, у тебя в этом определённо талант. Может тебе в местный бордель податься? Там тебя оценят по достоинству.

Улыбка у него только расцвела шире. Он сделал шаг ближе. Парфюм, тепло его кожи, пряный след сигарет и это горько-сладкое, что всегда оставалось после него. Он аккуратно намотал выпрямленный локон на палец и слегка дёрнул, заставляя меня поднять голову. Сердце глухо, предательски стукнуло. Кровь ударила в виски.

— Смотрю, кое-кто очень хочет оказаться на их месте, — протянул он с насмешкой, настолько близко, что в голосе слышался чистый вызов. И интерес. Грязный, голодный интерес.

Я хотела быть холодной. Хотела отвернуться и уйти. Хотела врезать ему по этой ухмылке так, чтобы зубы заскрежетали. Но уголок губ сам собой дрогнул в предательской полуулыбке. Кожа горела там, где его пальцы касались моих волос. Я наклонилась к нему, будто делая встречный шаг.

— Может быть, — тихо прошептала я, и голос почему-то вышел мягче и опаснее, чем хотелось. — Но сначала проверь, достаточно ли у тебя для этого силенок, Вакслер. А то вдруг не потянешь.

Между нами натянулась не просто искра. Настоящий ток. Не вражда. Не наигранная невинность. А что-то гораздо хуже — игра, в которой ни один из нас не собирался первым сдаться.

Его губы почти коснулись моего уха. Тёплое дыхание скользнуло по шее, и в нём дрожала усмешка:

— Малая, тебе стоит всего лишь попросить… И я трахну тебя в эту же минуту так, что ты неделю ходить не сможешь.

В этой фразе было столько самодовольной наглости, сдобренной пошлой, абсолютной уверенностью, что я ощутила укол раздражения, и вместе с ним странное, мучительно-приятное возбуждение, которое ударило прямо в низ живота. Соски ныли. Ноги стали ватными. А за всем этим — ярость. Глухая, горячая, почти животная.

Он отстранился, не сводя с меня взгляда. Его глаза буквально выясняли: «Ну что, сломаешься?»

Но уступать — не в моём стиле.

Я резко схватила его за край футболки, сжала ткань так, что костяшки побелели, и толкнула его на себя. Наши взгляды сравнялись, как равные противники. Он не ожидал. По короткой вспышке в глазах было видно, что я застала его врасплох. Внутри меня всё орало: «Сломай его. Уничтожь. Не дай ему выиграть». А тело продолжало гореть — горячо, мокро, настойчиво.

Я наклонилась совсем близко, почти касаясь губами его губ, и шепнула так, чтобы каждое слово резало:

— Просить будешь ты, дорогой. На коленях. И громко. А пока можешь идти нахуй со своей самоуверенностью.

Я не отводила взгляда, удерживая паузу — вечность или всего пару мгновений. Наконец он медленно отступил, позволив нашему взгляду разорваться, и с совершенно самодовольным выражением произнёс, словно ставя подпись:

— Я запомнил твои слова, коротышка. — Бросил он спокойно, будто пообещал себе будничную, неизбежную победу. — Ты сама будешь умолять, чтобы я тебя трахнул… И не один раз.

Дверь тихо щёлкнула за его спиной.

Я ещё долго ощущала на коже призрачный след его дыхания и смотрела ему вслед — с раздражённой, почти бешеной улыбкой. Губы горели. Между ног пульсировало так, будто он всё-таки успел коснуться. Бельё было мокрым. Сердце колотилось где-то в горле.

Возвращаться на лекцию не было ни малейшего смысла: конец пары был уже на носу. Решив сэкономить время, я дождалась девчонок, и мы отправились в университетское кафе — за кофе и, болтовнёй.

Мы сели за привычный столик, перемывая все возможные новости и смеясь до слёз над любой мелочью. Вдруг я поймала взглядом Майлза, тот откровенно уставился на нас, даже не пытаясь скрыть своего внимания.

Его улыбка была настолько нелепой и самодовольной, что иначе как придурковатой её и не назовёшь.

Я инстинктивно быстро повернула голову и, к своему ужасу, заметила, что Ви в точности ему подражала, её улыбка растянулась до самых ушей.

«Только не это», — пронеслось в голове. Я одарила Майлза ледяным взглядом и, словно невидимым стоп-сигналом, подняла указательный палец «ни шагу ближе».

Выглядело это явно: как будто я перекрываю весь поток к нам.

Он же только усмехнулся, будто я говорю на каком-то непонятном ему языке: мол, шутка, расслабься.

Лизи в это время разразилась хохотом, комментируя происходящее как настоящий спортивный комментатор.

Меня не отпускал тяжёлый, прожигающий взгляд Клейтона сидящего рядом с Майлзом, как вдруг я почувствовала, как кто-то приближается со спины, и лица напротив изменились...

Едва уловимое движение — и вот две ладони легли мне на плечи слишком крепко, слишком нагло. Пальцы впились так, будто уже примерялись, как будут ломать. Кожу моментально прожгло отвращение: густое, тошнотворное. Его дыхание, горячее, липкое, пропитанное дешёвым алкоголем и гнилью, наклонилось к самому уху. Я сразу узнала этот голос.

Ви резко поднялась из-за стола, едва Итан появился за моей спиной. Её лицо мгновенно побелело, глаза расширились от страха. Она посмотрела на меня испуганно, почти моляще, будто спрашивала, что делать.

Итан заметил её движение. Медленно перевёл взгляд с меня на Ви, и в его глазах мелькнуло что-то мерзкое, почти раздражённое.

— Сиди, — бросил он ей коротко, холодно, без всякого повышения голоса. Просто приказ. Как собаке.

Ви замерла на полпути, пальцы вцепились в край стола. Она медленно опустилась обратно, не сводя с меня глаз.

— Сестрёнка, я так рад, что теперь мы учимся вместе… — прошипел Итан, губы почти касались моего уха. — Я тебе устрою персональную экскурсию по каждому тёмному углу, где буду тебя ебать. Поняла, сучка?

Он специально говорил тихо, чтобы только я слышала, едва касаясь ушами моих волос — змея, ползущая по чужой шее. Мерзкий, больной на голову ублюдок. Всё в нём вызывало только одну реакцию: желание вырвать ему язык и заставить подавиться собственной кровью.

Через несколько столиков я заметила, как Майлз и Клейтон тоже резко напряглись.

Я медленно повернулась к Итану, не давая ему ни малейшего преимущества. Рука скользнула вверх, впилась в его волосы, не по-сестрёнски, а резко, жёстко, с явным желанием вырвать клок, и притянула его голову к своим губам. Я заговорила вполголоса, ровно на том же уровне, на котором только что шипел он, но каждая буква в моём голосе звенела сталью и ядом.

— Итан ебать меня будешь не ты… А я! Тебя выебет жизнь, которую я тебе устрою. Медленно. С чувством. Пока ты не начнёшь скулить и просить. А потом я продолжу. Понял, сука? Ты уже мёртв. Просто ещё не понял.

Он растерялся на одну разбитую долю секунды, не ожидая от меня подобного. В этот раз в моих глазах не было ни смятения, ни страха, только чёткое, кристально-холодное обещание войны. Обещание, что я сожру его целиком и даже костей не оставлю.

Вокруг стояла оглушающая тишина, только скрип стульев, только дыхание, только взгляд за взглядом. В этот момент всем стало ясно: игра закончилась. Началась война.

Итан ещё секунду держался слишком близко, будто ждал, что я дрогну, но, встретившись со мной глазами, резко отшатнулся. В его взгляде мелькнуло настоящее, животное, невыносимое раздражение и что-то похожее на страх. Наконец-то. Он выпрямился, скользнул по залу злобным взглядом, кинул какую-то мерзкую фразу себе под нос и наконец ушёл. Его спина казалась сейчас меньше и слабее, чем когда бы то ни было. Жалкий, больной ублюдок.