Последняя Королева Ноктиры III: Дар Смертной Жизни

Борн медленно поднялся на последнюю ступень.

— Не произноси её имя.

— Я не произносил.

— Но хотел, чтобы я услышал.

Роальд улыбнулся.

— Всё ещё легко управлять тобой через мёртвых.

Борн ударил его.

Кулаком.

Роальд отлетел к подлокотнику трона. Клинок выпал из его руки.

Король Севера подошёл.

Схватил его за ворот.

На мгновение все увидели, что Борн может сломать ему шею.

Роальд тоже это понял.

— Давай, — прошептал он. — Покажи им, какой порядок принёс Север.

Борн тяжело дышал.

В его взгляде были Астрид.

Огонь.

Два года войны.

Люди, которые пошли за Роальдом и подняли оружие против собственного народа.

Затем Борн посмотрел на зал.

На северян.

На Аронеллу.

На пленных Морватов.

И разжал руку.

Роальд упал на ступени.

— В цепи его, — приказал Борн.

Двое северян подошли.

Роальд не сопротивлялся.

— Отдельная камера. Постоянная охрана. Проверить еду, воду и стены. Никого не допускать без моего приказа.

— Ты оставляешь меня жить? — спросил Роальд.

Борн посмотрел на него сверху вниз.

— Нет.

Он передал выпавший клинок солдату.

— Я оставляю тебя отвечать.

Цепи сомкнулись на руках Роальда.

Его вывели из зала.

Борн долго смотрел вслед.

Затем повернулся к пустому трону Талирии.

Не сел.

Из внешней галереи донёсся протяжный звук северного рога.

Один раз.

Затем второй.

Через несколько мгновений в зал вошёл капитан, весь в крови и чёрной грязи.

— Центральные ворота удержаны, — доложил он. — Корвен занял дворцовую площадь. Искажённые отступают к каналам. Западное крыло взято. Во внутреннем дворе Морваты складывают оружие.

Борн посмотрел на разрушенный зал.

На кровь.

На тела.

На тёмно-зелёные знамёна с золотыми морскими змеями, проступившие из-под сорванных полотнищ Морватов.

— Дворец наш, — сказал капитан.

Борн медленно выдохнул.

— Нет.

Он устало провёл ладонью по лицу.

— Дворец больше не принадлежит им. Пока это всё, что мы знаем.

К вечеру сопротивление в дворцовом квартале прекратилось.

Отдельные бои продолжались у западных каналов и в верхнем торговом районе, но организованного командования у защитников больше не было.

Северяне заняли ворота.

Таэланы проверяли подземные помещения, внутренние дворы и камеры на следы искажения.

Вампиры Илара собирали пленных Морватов. Ордрас находился среди них, отделяя тех, чья кровь ещё принадлежала им самим, от тех, в ком чужая воля укоренилась слишком глубоко.

Корвен продолжал удерживать площадь.

Тервис прочёсывал крыши и боковые арки.

Эрвена отправили в одну из освобождённых комнат вместе с ранеными Таэланами. Перед уходом он ещё пытался объяснить Лире расположение оставшихся потоков, пока она не отобрала у него карту и не приказала лечь.

В центральном зале установили длинные столы.

На них легли карты, списки раненых, донесения о пленных и схемы подземных ходов.

С тела Дамериона сняли оружие.

Самого его накрыли тёмной тканью и оставили у ступеней до тех пор, пока Ордрас не решит, что делать с телами Морватов.

Каэль стоял у карты дворца.

Ему перевязали плечо, рассечённое когтями, но Кхорваэль всё ещё находился рядом.

Борн принимал донесения от командиров и почти не поднимал головы.

Лира проверяла сведения Таэланов, отмечая на схеме места, где ещё сохранялось давление сновиденного слоя.

Роан держался у дальней колонны.

Он не смотрел ни на Каэля, ни на накрытое тело Дамериона.

Эоган оставался рядом, не пытаясь начать разговор.

Аронелла вошла в зал после того, как лекарь перевязал её плечо.

Повязка почти сразу пропиталась кровью.

Регенерация работала.

Но медленно.

Слишком медленно для неё.

Каэль поднял голову.

Сразу увидел тёмное пятно на ткани.

— Рана снова открылась.

— Я знаю.

— Лекарь сказал отдыхать?

— Он сказал много всего.

— Значит, ты не слушала.

Аронелла подошла к столу.

— Дворцовый квартал?

Борн ответил, не отрываясь от списка:

— Наш. Западные каналы пока нет. Портовые склады переходят под контроль. Несколько отрядов Роальда пытаются уйти из города.

— Не преследовать далеко, — сказал Каэль. — Они могут вести к новой засаде.

Лира отметила ещё одну точку на карте.

— В восточном крыле остались два слабых узла. Их закроют до полуночи.

Аронелла посмотрела на пустой трон.

Никто не занял его.

Не Борн.

Не Каэль.

Не она.

Правильно.

Они пришли не для того, чтобы заменить одну корону другой.

Шум в зале продолжался.

Раненых выносили.

Пленных уводили.

Командиры приносили новые списки.

Война не закончилась вместе с последним ударом.

Она просто превратилась в работу.

Каэль подошёл к Аронелле.

— Иди отдыхать.

— Я ещё могу помочь.

— Нет.

Она посмотрела на него.

— Это приказ?

— Это наблюдение.

— Не лучшее.

— Ты держишь левую руку так, будто она тебе больше не принадлежит.

Аронелла попыталась опустить плечо.

Боль сразу прошла под ключицу и в грудь.

Каэль заметил.

— Здесь мы справимся.

— Ты уверен?

— Нет.

Он посмотрел на Борна и Лиру.

— Но всё равно справимся.

Борн поднял голову.

— Впервые за день ведьмак сказал что-то разумное.

— Не привыкай, — ответил Каэль.

Лира подошла ближе.

Усталость делала её лицо старше.

— Поле больше не нужно удерживать целиком. Вокруг дворца стоят мои печати. Илар контролирует вампиров. Мы разбудим тебя, если что-то изменится.

Аронелла посмотрела на неё.

— Эрвен?

— Жив. Зол. Пытается убедить лекаря, что дрожь в руках не мешает ему работать.

— Значит, действительно жив.

На губах Лиры появилась короткая улыбка.

— Да.

Аронелла снова посмотрела на зал.

Борн вернулся к спискам.

Лира — к карте.

Каэль остался рядом с пустым троном, но даже не взглянул на него.

Роальд находился в цепях.

Дамерион был мёртв.

Знамёна Морватов сняты.

Через открытые двери виднелось тёмно-зелёное полотно Талирии с золотым морским змеем. Оно было порвано, пропитано дымом и кровью, но всё ещё оставалось на стене.

Город ещё не был свободен полностью.

Но страх впервые за два года перестал быть его единственным правителем.

— Я буду в восточном крыле, — сказала Аронелла.

Каэль кивнул.

— Я приду позже.

— Закончи здесь.

— Закончу.

Она развернулась и пошла к выходу.

За её спиной продолжали говорить.

О числе пленных.

О закрытых каналах.

О раненых.

О продовольствии.

О людях, которые прятались в нижних кварталах и ещё не знали, можно ли выходить на улицы.

Дворец был взят.

Но никто не праздновал.

Аронелла вышла в коридор.

Только когда двери центрального зала закрылись за её спиной, она позволила себе остановиться.

Раненое плечо задрожало от боли.

Она прижала здоровую ладонь к пропитанной кровью повязке.

Затем медленно выпрямилась и пошла к покоям.

За спиной оставались Каэль, Борн и Лира.

Впереди ждала первая ночь в освобождённом Талирионе.

ГЛАВА 4

ЦЕНА МИЛОСЕРДИЯ

Ночь с 23 на 24 Дожденя, 703 год Счёта Четырёх Корон.Талирион.

Покои в восточном крыле оказались обычными. Не королевскими. Не теми, где Серафина Талирис принимала приближённых и решала, какой союз следующим изменит судьбу города. Здесь не было трона, высоких окон во всю стену, дорогих карт и знаков власти. Только широкая кровать под тёмным покрывалом. Стол. Два кресла. Низкий очаг. Шкаф из тёмного дерева и старая ширма, за которой находилась небольшая ванная комната. На стене висело выцветшее полотно с золотой морской змеёй. Кто-то успел убрать пыль. Кто-то зажёг три свечи. Кто-то поставил на стол кувшин с водой и чистую ткань. Всё это сделали люди, которые ещё несколько часов назад не знали, переживут ли ночь.

Аронелла закрыла дверь.

Шум дворца остался снаружи.

Приказы.

Шаги.

Скрежет носилок по камню.

Крики раненых, которые старались кричать тише, потому что вокруг и без них было слишком много боли.

Дверь не смогла остановить запах крови.

Он всё равно проникал внутрь.

Из коридоров.

Из комнат.

Из дворцового двора.

Из самой повязки на её плече.

Аронелла медленно сняла плащ и положила его на кресло.

Ткань была тяжёлой от дождя, грязи и чужой крови. На краю остались следы чёрной воды из каналов. Один из них слабо двигался, будто ещё не понял, что управляющая связь разорвана. Аронелла коснулась пятна двумя пальцами. Остаточное искажение дрогнуло и погасло. Даже после смерти оно пыталось удержаться за форму. Velmkhor, — мелькнуло в сознании. Жизнь, сорванная со своей естественной формы. Древнее слово подошло точнее, чем любое человеческое название.

Она посмотрела на свою руку.

Пальцы были обычными.

Бледными.

Почти человеческими.

Так выглядела большая часть её жизни теперь.

Почти человеческая на вид.

Почти прежняя Аронелла.

Почти целая.

Она опустилась на край кровати.

Боль в плече сразу прошла под ключицу и ниже, к груди. Повязка натянулась. Тёмное пятно на ткани стало шире.

Лекарь сделал всё, что мог.

Промыл рану.

Убрал остатки чужой плоти.

Стянул края.

Перевязал.

Для человека этого было бы достаточно.

Для Аронеллы — нет.

Её тело должно было закрыть такую рану задолго до того, как она дошла до покоев.

Когда-то она могла чувствовать, как плоть собирается почти сразу после удара. Как кровь возвращает форму мышцам, коже и костям. Это не требовало мысли. Не требовало приказа.

Жизнь просто помнила, какой она должна быть.

Теперь память запаздывала.

Аронелла закрыла глаза.

За века она научилась узнавать Каэля по шагам.

Не только по весу.

По ритму.

Он никогда не ставил ногу туда, где не проверил пространство взглядом. Даже в знакомом коридоре. Даже в доме союзника. Даже рядом с ней.

Сейчас его шагов за дверью не было.

Он остался в центральном зале.

Закончи здесь, сказала она.

Закончу, ответил он.

Когда-то они говорили иначе.

Не сразу.

Их первое знакомство вообще едва ли можно было назвать знакомством.

Талирион.

«Сломанный якорь».

Запах дешёвого пива, жареного лука, мокрой шерсти и моря.

Она ещё не знала, кем стала для этого мира. Не знала, сколько прошло времени. Не знала, сохранился ли хоть кто-то из её народа.

Она училась держать поднос.

Училась отвечать человеческими словами.

Училась не смотреть на каждого ведьмака как на живое продолжение той ночи, когда падал Чёрный Шпиль.

Каэль тогда казался ей оружием.

Живым.

Собранным.

Слишком хорошо умеющим смотреть на людей так, будто каждый из них мог оказаться угрозой.

Она думала, что он будет первым, кто увидит в ней вампира.

Он увидел в ней что-то другое.

Не сразу женщину.

Не сразу союзника.

Но живое существо, которое имело право выбирать, кем быть дальше.

Иногда Аронелла думала, что именно это и привело их друг к другу.

Не древние пророчества.

Не Матерь Жизни.

Не кровь Сератиэля, прошедшая через алхимические преобразования ведьмаков.

Не совпадение двух дорог.

Они просто много раз выбирали не уходить.

Когда было проще уйти.

Когда было разумнее.

Когда каждый новый шаг рядом с другим делал жизнь опаснее.

Аронелла открыла глаза.

Свечи горели неподвижно.

Ей вспомнился ВорКалдир.

Ночь над землёй Таровен.

Холодный камень стены.

Звёзды.

И Каэль, который говорил о доме так, будто уже давно запретил себе даже мысль о нём.

Тогда она сказала, что он мог бы быть хорошим отцом.

Что у него могла бы быть обычная жизнь.

Дом.

Семья.

Дети.

Простые вечера, где не нужно каждую ночь проверять оружие и думать, какой мир разрушится следующим.

Он ответил, что выбрал бы такую жизнь только с ней.

Аронелла помнила каждое слово.

И тепло его руки.

И то, как на короткое мгновение позволила себе поверить, что обычная жизнь не обязана быть обычной для всех остальных.

Она могла быть обычной для них.

Несколько комнат.

Огонь.

Лира, спорящая с Люцианом за дверью.

Каэль без меча в руке.

Детский смех, который когда-то пришёл к ней во сне и не решился показать лица.

Тогда казалось, что война обязательно закончится.

Не потому, что у них был план.

Потому что иначе сама мечта становилась слишком жестокой.

Аронелла медленно провела пальцами по краю повязки.

Почти год.

Около года прошло с тех пор, как Каэль начал отдаляться.

Не уходить.

Не любить меньше.

Именно это делало всё сложнее.

Если бы любовь исчезла, у боли была бы простая причина.

Но любовь осталась.

Они всё ещё замечали друг друга первыми в любом зале.

Каэль всё ещё вставал ближе, когда вокруг становилось опасно.

Она всё ещё слышала его дыхание среди сотен других.

Он всё ещё называл её по имени так, будто этим одним словом мог вернуть ей границы.

Но после создания первых Арамиров в их жизни почти не осталось времени, которое принадлежало только им.

Сначала Каэль обучал нескольких.

Потом десятки.

Потом появились новые отряды, правила, изменения крови, живые руны, первые смерти и первые ошибки.

Каждый созданный Арамир становился для него не солдатом.

Ответственностью.

Каэль боялся повторить Орден ведьмаков.

Боялся снова создать оружие, которому объяснят, что его жизнь принадлежит чужой цели.

Поэтому проверял каждого.

Сам.

Следил за изменениями крови.

Разговаривал с теми, кто не мог уснуть после первых проявлений рун.

Учил их не бояться вампирского следа внутри себя.

Возвращался поздно.

Пах железом, травами, кровью и холодным воздухом тренировочных дворов.

Иногда садился рядом с ней, не снимая ремней оружия.

Иногда засыпал прежде, чем они успевали закончить разговор.

Иногда их разговор состоял из нескольких фраз:

Кто погиб.

Куда направить следующий отряд.

Что сказал Борн.

Что обнаружила Лира.

Насколько близко подошли Морваты.

Когда они снова увидятся.

Последний вопрос почти всегда оставался без ответа.

Аронелла не винила его.

В этом была ещё одна сложность.

Она понимала Каэля слишком хорошо.

Понимала, что он не мог оставить Арамиров.

Что каждый из них был частью новой дороги, которую он сам открыл.

Что рядом с молодыми бойцами он пытался исправить всё, что когда-то сделали с ним.

Понимала, насколько тяжело ему видеть людей, чья кровь менялась из-за её крови.

Понимала его страх.

Его вину.

Его постоянную готовность поставить себя между другими и ошибкой.

Но понимание не делало одиночество меньше.

Они продолжали любить друг друга.

Просто война давно научилась занимать всё пространство между ними.

Аронелла опустила голову.

Она скучала по нему.

Не по Каэлю, стоящему рядом на поле боя.

Не по командиру Арамиров.

Не по ведьмаку, который первым замечал засаду.

По Терену.

По человеку, который однажды позволил ей произнести старое имя без страха, что оно вернёт его в прошлое.

По тому, рядом с кем её сила не должна была всё время оставаться оружием.

Vaelren.

Пространство, где жизнь перестаёт быть одинокой.

Она сама объяснила ему значение этого слова.

Теперь ей всё чаще казалось, что они оба продолжают нести дом внутри себя, но слишком редко успевают в него войти.

Боль в плече усилилась.

Аронелла поднялась.

Сидеть оказалось тяжелее, чем двигаться.

За ширмой находилась ванная комната. Небольшая. Каменная. В дальней стене было встроено глубокое корыто для воды. Рядом стоял медный таз, несколько сосудов и высокое зеркало в тёмной раме.

Зеркало было старым.

Поверхность слегка потемнела по краям.

В центре оставалась чистой.

Аронелла остановилась перед ним.

Отражение смотрело на неё спокойно.

Тёмные волосы спутались после дождя и боя.

На щеке засохла тонкая полоса крови. Не её.

Губы были бледными.

Под глазами легли тени.

Повязка закрывала левое плечо и верхнюю часть груди. Кровь уже прошла через несколько слоёв ткани.

Королева вампиров.

Первая кровь.

Живой якорь мира.

Так её называли другие.

В зеркале стояла уставшая женщина, которой было больно поднять руку.

Аронелла наполнила таз водой.

Холодной.

Она умыла лицо.

Вода сразу потемнела от грязи и крови.

Потом сняла верхнюю часть одежды, стараясь не задеть повязку. Ткань прилипла у края раны. Пришлось отрывать медленно.

Аронелла не издала звука.

Она привыкла к боли.

Но раньше боль всегда была чем-то внешним.

Клинком.

Огнём.

Камнем.

Цепью.

Теперь она находилась глубже.

После ритуала Ордрас объяснил ей, что произошло.

Из неё не забрали обычную силу.

Не вырвали заклинание.

Не отняли бессмертие.

Они извлекли часть якорного резонанса.

Часть того, чем мир через неё помнил себя живым.

Аронелла долго не понимала, как можно потерять то, чего никогда не видела.

Потом начала чувствовать.

Внутри неё раньше всегда существовал тихий глубокий тон.

Не звук.

Уверенность.

Как кровь знает путь по телу.

Как дерево знает, куда растут корни.

Как море узнаёт луну, даже когда небо закрыто облаками.

После ритуала на месте этого тона появилась трещина.

Иногда через неё приходил свет Матери.

Иногда голос Ирворена.

Иногда ничего.

Последнее пугало сильнее.

Аронелла подняла взгляд на отражение.

Она осталась вампиром.

Полноценным.

Это знала Лира.

Это говорил Ордрас.

Это доказывала её кровь.

Сила не исчезла.

Чувства не исчезли.

Регенерация работала, пусть и медленнее.

Она могла воздействовать на кровь, ощущать вампирские линии, двигаться быстрее людей и принимать истинную первородную ипостась.

Но знание не всегда побеждало ощущение.

Аронелла чувствовала себя неполной.

Не слабой.

Не сломанной.

Неполной.

Будто внутри неё была комната, из которой вынесли часть стены и закрыли разлом тёмной тканью.

За тканью кто-то дышал.

Первые века своей жизни Аронелла училась понимать природу.

Потом — принимать её.

Она никогда не ненавидела себя за то, что была вампиром.

Не боялась клыков.

Не стыдилась голода.

Даже когда человеческие летописцы превратили её народ в чудовищ, она знала: голод не являлся приговором.

Она не нуждалась в крови, чтобы жить.

Матерь Жизни дала ей свободу от необходимости.

Но оставила желание.

Напоминание.

Граница, которую нужно выбирать самой.

После ритуала всё изменилось.

Теперь Аронелле приходилось сдерживать не только голод.

Силу.

Чувства.

Кровный резонанс.

Глубину взгляда.

Вторую ипостась.

Саму себя.

Каждый раз, когда она позволяла древней природе раскрыться хотя бы частично, внутри трещины становилось теснее.

Ирворен приближался.

Через раскрытый резонанс он мог проталкивать образы в её восприятие.

Мог нащупывать кровь тех, кто находился рядом.

Мог вмешиваться в регенерацию через боль и старую ритуальную рану.

Полная ипостась, которая когда-то была самым честным выражением её природы, теперь стала дверью.

Аронелла усмехнулась отражению без радости.

Когда-то она боролась за право не скрывать, кто она.

Теперь выживала благодаря способности скрывать себя от самой себя.

Она коснулась зеркала кончиками пальцев.

Холодное стекло.

Собственное лицо.

Слишком спокойное.

Слишком человеческое.

На мгновение ей захотелось увидеть себя прежней.

Не ту, что была до пробуждения.

Не королеву Чёрного Шпиля.

Просто ту Аронеллу, чья кровь принадлежала только ей.

Она позволила контролю ослабнуть.

Совсем немного.

Зрачки стали глубже.

Цвет глаз потемнел, впуская древний багровый оттенок.

Под кожей у висков проступили тонкие тёмные линии.

Клыки удлинились.

Ногти заострились.

Черты лица стали резче.

Боль в плече не исчезла, но отступила дальше, словно сила на мгновение заглушила её.

Сила прошла по телу быстрым холодным потоком.

И вместе с силой пришло опасное облегчение.

Вот она.

Настоящая.

Не сдержанная внешняя форма.

Не ослабленная женщина.

Первая кровь.

Аронелла смотрела на себя.

И тогда отражение перестало повторять её движения.

Она замерла.

Женщина в зеркале продолжала стоять прямо.

Её глаза стали почти чёрными.

За спиной отражения исчезла ванная комната.

Камень потемнел.

Свечи погасли.

Вместо них появился багровый свет.

Мир за стеклом раздвинулся.

Аронелла увидела огромный зал.

Не дворец Талириона.

Другой.

Камень там был чёрным, будто его вырезали не из земли, а из застывшей тени. По стенам поднимались широкие линии багрового свечения. Высоко под потолком двигался туман.

В центре возвышался трон.

Не старый.

Не принадлежавший человеческой короне.

Его будто строили вокруг существа, уже сидевшего на нём. Тёмные пласты камня поднимались за широкой спиной, уходили вверх острыми рёбрами. В основании проходили кристаллические жилы, наполненные медленным красным светом.

На троне сидел Ирворен.

Огромный.

Тело под тяжёлым плащом стало плотнее, чем в её прежних видениях. Плечи шире. Руки уже имели почти человеческую форму. Только пальцы оставались слишком длинными.

Лица Аронелла не видела полностью.

Тьма скрывала верхнюю часть.

Под ней на мгновение сверкнули клыки.

Ирворен смотрел не на неё.

Перед ним находилось сооружение.

Две монументальные створки поднимались так высоко, что их вершины терялись в темноте. По поверхности шли руны, металлические связки, каналы для крови и кристаллические линии.

По обе стороны стояли две огромные фигуры.

Каменные.

Выше дворцовых башен.

Одна держала руки сложенными у груди, будто охраняла нечто внутри себя.

По обе стороны стояли две огромные фигуры.

Каменные.

Они поднимались почти до свода.

Но поняла другое.

Это не был символ.

Сооружение существовало.

Его строили.

И почти закончили.

Ирворен медленно повернул голову.

Прямо к зеркалу.

Прямо к ней.

— Ты всё ещё ищешь себя в отражении.

Голос возник внутри груди.

Не в ушах.

Боль вспыхнула под повязкой.

Аронелла резко сомкнула контроль.

Клыки исчезли.

Тёмные линии под кожей погасли.

Глаза вернули привычный цвет.

Она отступила от зеркала.

Видение оборвалось.

Перед ней снова была маленькая ванная комната.

Свечи горели.

Вода в тазу дрожала.

Аронелла вцепилась пальцами в край каменной чаши.

Повязка окончательно пропиталась кровью.

Тонкая алая струя прошла по груди.

Она дышала медленно.

Не потому, что нуждалась в воздухе.

Потому что ритм дыхания помогал вернуть телу границы.

Здесь.

Талирион.

Восточное крыло.

Обычные покои.

Она сама.

Аронелла подняла взгляд.

Теперь отражение двигалось вместе с ней.

Но за его глубиной всё ещё мерцал багровый след.

Створки.

Две фигуры.

Трон.

Ирворен.

Что он строил?

Для чего?

Почему показывал ей?

Она вспомнила чудовище у дворца.

Мгновение, когда чужая воля ударила через его тела.

Тогда Аронелла тоже увидела Веларион.

Пустые улицы.

Каэля перед огромными створками.

Тьму, сомкнувшуюся вокруг него.

Она решила, что Ирворен использовал страх.

Теперь поняла: часть образа была настоящей.

Аронелла взяла чистую ткань и осторожно перевязала плечо заново.

Одна.

Затянула сильнее, чем следовало.

Боль помогала не провалиться в видение снова.

Naer harn lir. Имя удерживает душу. Старая формула всплыла в сознании сама.

Веларион.

Само имя стало тяжёлым.

Они не знали, что происходит в городе.

Никто не знал.

Группа вошла на территорию Аурелии несколько недель назад.