Среди снегов забвения

Протягиваю сосуд «дяде». Его глаза, полные тревоги и усталости, встречаются с моими.

— Дай ему выпить, — говорю я, стараясь,чтобы голос не дрогнул. — Через пару часов он очнётся. Но… — делаю паузу, взвешивая слова, — …Это риск для его сознания.

Дядя кивает. Его движения резки, полны сдерживаемой ярости. На лице застывает маска презрения при взгляде на меня. Его пальцы дрожат, когда он берет сосуд. Он не задает вопросов. Подносит сосуд к губам Рена, осторожно вливает воду ему в рот. Та стекает по подбородку, оставляя на коже серебристые блики.

Я отворачиваюсь. Не хочу чувствовать, как внутри меня что-то дрогнет — то, что я так старательно прячу за маской безразличия.

Слышу шёпот теней. Они зовут меня. Ждут моих приказов. Скоро мне снова придётся сделать выбор. Снова придётся ступить на тропу, где нет места жалости, где каждый шаг, словно шаг в бездну.

Но пока… Пока я просто стою здесь. Вслушиваюсь в едва уловимое, хриплое дыхание Рена. Чувствую, как в груди размеренно и тяжело бьётся моё собственное сердце — живое, упрямое, вопреки всему мраку, который я впитала за эти десять тысяч лет. Оно продолжает качать проклятую кровь, отказываясь останавливаться.

И вот, еще один день подходит к концу…

Я просто наблюдаю, словно тень, слившаяся с корой древнего дерева. В воздухе витает предчувствие беды: оно оседает на языке горьким привкусом, стягивает кожу невидимыми нитями. Эта ночь принесёт новое испытание. Никто не говорит об этом вслух — все лишь переглядываются, стискивают рукояти оружия, делают вид, будто не замечают, как сгущается тьма.

Ноктис, хмурый и сосредоточенный, собирает сухие ветки, готовится развести костёр. Его движения чуть суетливы, он пытается обмануть себя, будто огонь сможет защитить нас от того, что таится в ночи.

— Не думаю, что это хорошая идея, — произношу я, и мой голос звучит глухо, будто доносится из‑под толщи воды.

Ноктис замирает. Оглядывается по сторонам, пытаясь понять, откуда донёсся звук. Наконец его взгляд скользит вверх, и он замечает меня. Я лежу на толстой ветви, почти сливаясь с тёмной корой; лишь пурпурный блеск глаз выдаёт моё присутствие.

— Ты? — он хмурится сильнее. — Что ты забыла здесь?

Я не отвечаю сразу. Вместо этого медленно спускаюсь. Приземляюсь рядом с ним, и в этот миг ветер шевелит мои волосы.

— Огонь — это маяк, — говорю я наконец. — Ты хочешь привлечь внимание?

Ноктис морщится. Он знает, что я права, но ему ненавистна мысль об этом.

— И что тогда? — спрашивает он, и в его голосе слышится едва заметная дрожь.

Я коротко усмехаюсь, без тени веселья.

— Страх не спасёт нас. А вот осторожность — может.

Оглядываюсь по сторонам. Остальные замерли, прислушиваясь к нашему разговору. Рен, всё ещё слабый после ранения, опирается о камень.

Ноктис сглатывает. Его пальцы крепче сжимают ветку, которую он собирался поджечь.

— Ты уверена? — шепчет он.

Я киваю.

— Да. И если мы хотим дожить до рассвета, нам придётся довериться тьме.

На мгновение воцаряется тишина. Лишь шелест листьев, да далёкий крик ночной птицы нарушают её. Затем Эйнар делает шаг вперёд.

— Она права, — говорит он тихо, но твёрдо. — Мы не будем разводить огонь.

Ноктис, хоть и явно недовольный, отбрасывает ветки в сторону.

Я отхожу к краю поляны, где тени особенно густы. Сажусь, прислоняясь спиной к стволу дерева. Мои пальцы непроизвольно касаются рукояти кинжала, закалённого в битвах, чьё лезвие помнит вкус крови и магии.

«Ещё одна ночь, — думаю я. — Ещё одно испытание. И кто знает, что ждёт нас на рассвете?»

Я закрываю глаза, позволяя себе на мгновение расслабиться. Но даже в этой краткой передышке я чувствую, как что‑то шевелится во мраке. Что‑то древнее. Что‑то голодное.

И оно приближается.

Стало совсем темно. Медленная, долгая ночь, казалось, никогда не кончится. Время здесь словно застыло.

Тишина становится невыносимой. Каждый вдох, как шаг по тонкому льду. Каждый выдох, как прощание.

И где‑то вдалеке, за гранью слышимого, раздаётся тихий, протяжный стон, будто сама земля скорбит о том, что грядет.

Я закрываю глаза, в тщетной попытке укрыться от кошмара. Но когда вновь распахиваю их, мир превращается в кошмарную мозаику: передо мной тысячи зеркал. Не просто зеркал, а распахнутых врат в бездну. Из каждой зеркальной глади рвётся рев скорби и мести.

Души тех, кто погряз в грехах и остался заперт в этих зеркалах, жаждут возмездия. Они тянутся костлявыми руками. Их пальцы скрючены, словно ветви мёртвого леса, кожа блестит, как покрытая инеем мертвечина. Их глаза пустые провалы, в которых мерцают отблески давно угасшей жизни.

— Пусть разделит нашу участь! Пусть познает вечное заточение! — шипят они хором, и звук этот похож на скрежет когтей по стеклу.

Я отступаю, но зеркальные стены смыкаются вокруг. Отражения множатся и искажаются. В них мелькают мои собственные грехи, мои тайные страхи, мои невысказанные желания.

Я сжимаю кулаки до хруста. Боль напоминает, кто я есть.

Я делаю шаг прямо к зеркалу, в котором не вижу своё истинное лицо. И вижу изможденную душу, жаждущую отмщения.

Протягиваю руку. Касаюсь зеркальной поверхности. Лёд под пальцами трескается, словно скорлупа. Из трещин сочится чёрный дым. Он вьётся, принимает очертания лиц, шепчет проклятия.

— Ты не сможешь нас остановить! — вопят души. — Мы эхо твоих поступков.

Я улыбаюсь, так дерзко, как умела только я.

— Я уже проклята.

С этими словами разбиваю зеркало.

Трещина расползается по всем поверхностям. Зеркала лопаются с пронзительным звоном, будто плачут от боли. Отражения исчезают, растворяются в вихре осколков. Души затихают, но только на время.

Я остаюсь одна. Среди руин иллюзий. Среди осколков правды.

Дышу тяжело. Сердце колотится, как безумное. Руки дрожат.

— Вы правы, — говорю в пустоту. — Я забирала жизни, подчиняла души, шла по краю бездны. Я погрязла в ненависти и крови… Но я не ваша.

Тишина. Лишь шелест падающих осколков.

Я поднимаю голову. Вдали мерцает слабый свет. Путь дальше.

— Что ж, — шепчу, вытирая кровь с ладони. — Посмотрим, что ждёт меня дальше.

Шаг за шагом я иду к свету, оставляя за спиной зеркала, души и эхо собственных грехов.

Я иду, не зная, сколько уже минуло часов, дней, веков. Время вязнет, как смола, обволакивает ноги, замедляет шаги. Бесконечный коридор зеркал тянется во все стороны, отражая не столько меня, сколько мои страхи, мои ошибки, мои грехи… И мои жизни…

— Я должна найти Рена, — твержу про себя, словно мантру. Его имя — единственный маяк в этом лабиринте отражений. Я не могу допустить, чтобы он… Чтобы с ним случилось то же, что с пленниками этого мира.

От этой мысли по спине пробегает ледяной озноб. Рен… Тот, кто когда‑то смеялся, спорил со мной, защищал. Неужели теперь его душа будет вечно метаться между зеркальными стенами, лишённая голоса, лишённая надежды?

— Нет, — шепчу я, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони. — Я не позволю.

Но коридор не кончается. Зеркала множатся. В каждом из них появляется новая сцена, новый грех, новая боль.

— Смотри, — шипит одно из отражений, растягивая губы в усмешке. — Ты уже почти одна из нас. Ещё немного, и твоё отражение навсегда застынет здесь.

Я резко оборачиваюсь.

— Замолчи. Я знаю о своих деяниях. Я не отворачиваюсь от своих грехов. Я принимаю себя такой, какая я есть…

— Ты боишься за него, — продолжает призрак. — Но разве не ты сама привела его сюда? Разве не твоя жажда власти, твоя одержимость тайной стали причиной всего этого?

Молчу. Потому что это отчасти и есть правда. Горькая, ядовитая правда.

— Даже если так, — наконец произношу я, и голос звучит твёрже, чем я ожидала. — Я вытащу его отсюда. Даже если для этого придётся разбить каждое зеркало в этом проклятом месте. Даже если мне придётся стать монстром, чтобы спасти его от этого мира.

Продолжаю идти вперёд. Время больше не имеет значения. Есть только цель.

И вдруг…

Среди бесчисленных отражений мелькает что‑то знакомое. Не моя тень. Не призрак прошлого.

Рен.

Он стоит в глубине одного из зеркал. Его губы шевелятся, будто он пытается что‑то сказать, но серебряная нить, прошившая рот, не даёт ему издать ни звука.

— Рен! — кричу я, бросаясь к зеркалу.

Он вздрагивает, видит меня. В его взгляде — облегчение и ужас одновременно.

Протягиваю руку, касаюсь гладкой поверхности. Холод пробирает до костей, но я не отступаю.

— Я вытащу тебя, — говорю твёрдо.

Зеркало трещит. Серебряная нить на губах Рена начинает мерцать, будто сопротивляясь.

— Не смей сдаваться, — шепчу я. — Ты слышишь меня? Не смей становиться частью этого кошмара.

Он кивает. Слабо, но решительно.

И тогда я бью кулаком по зеркалу.

Трещина расползается, как паутина. Осколки летят во все стороны, звенят, как погребальный колокол.

— Держись! — кричу я, протягивая ему руку.

Последний удар, и зеркало рассыпается в пыль.

Рен исчезает. А я продолжаю искать, словно безумная. Но в другом зеркале снова появляется он…

— Ты… — хрипит он, касаясь пальцами изнанки зеркала. — Ты вернулась…

Я улыбаюсь.

— Конечно. Я же говорила, что не оставлю тебя.

Он смотрит на меня, и в его глазах — не только боль, но и что‑то ещё. Что‑то, от чего сердце бьется быстрее.

— Ты солгала, — произносит он.

— Нет. Это не так.

Коридор зеркал начинает рушиться. Отражения кричат, тянутся. Рен снова исчезает… Его силуэт растворяется в вихре осколков, и я остаюсь одна.

Я бегу.

Бегу сквозь хаос, поглощённая безумием. Тысяча зеркал окружают меня, множат моё отражение.

Мне трудно дышать. Меня охватывает паника…

«Любовь — это слабость…» — шепчет внутренний голос. — «Ты должна забыть о тех, кто был дорог в прошлой жизни. Забыть. Забыть. Забыть…»

Но я не могу.

Я останавливаюсь.

Закрываю глаза. Глубоко вдыхаю.

«Успокойся. Сосредоточься. Ты не сломаешься. Не здесь. Не сейчас».

Из зеркала доносится смех. Тихий, издевательский, пронизанный безумием, а затем исчезает.

Я открываю глаза.

В отражении — Ноктис.

Он стоит по ту сторону стекла, бледный, измождённый, но всё ещё с этим упрямым огнём в глазах. Его ладонь лежит на зеркальной глади, будто он пытается прорваться ко мне.

— Мора? — его голос дрожит. — Это ты? Ты жива…

Что‑то в душе надламывается.

Я вижу раскаяние в его тёмных глазах. Вижу боль. И, может быть… Любовь.

Воспоминания — это бремя. Они тянут ко дну, душат, не дают двигаться дальше. Но я не могу от них избавиться. Не могу стереть эти лица, эти голоса, эти моменты, когда я была… Какой я была?

Делаю шаг вперёд.

Ноктис зовёт меня. Его пальцы скользят по стеклу, словно он чувствует мою близость.

Я смотрю прямо в глаза атефу, которого некогда любила больше самой жизни, как мне казалось. Теперь там одна пустота. Холод, чёрная бездна. Он пытается удержать мой взгляд дольше обычного, пытаясь разглядеть прежнюю Мору. Безуспешно. Та девушка умерла много лет назад вместе с нашей любовью. Легче умереть, чем вновь пройти через весь этот кошмар.

Зеркало перед нами даёт трещину. Сквозь стеклянную поверхность проступают сотни лиц, тысячи искажённых образов. Крики, плач, шепоты. Всё смешалось в единый гул.

Каждое движение сопровождается хрустом стекла под ногами. Но я останавливаюсь, глубоко дыша, вспоминая моменты счастья, которыми мы жили раньше. Лицо Ноктиса появляется среди сотен других лиц. И только одно остаётся неизменным: память о нём.

— Кто бы мог подумать, — сухо бросаю себе под нос, закрывая глаза. — Любовь действительно принесла мне смерть.

— Мора!

Ноктис протягивает ко мне руку, словно пытается вернуть утраченное. Обманчивый жест надежды.

Моя рука тянется сама, автоматически, почти против желания. Рука Ноктиса касается гладкой поверхности зеркала, и оно дрожит, вибрируя.

Зеркало показывает его расплывшееся отражение. Мои слеза непроизвольно стекает по щеке. Я пережила столько горя и потерь, не могу свернуть на тот же путь, что когда-то... Ностальгия пробуждает старые чувства. Мысли о прощении вспыхивают яркими искрами, грозя ожечь остатки души. Но я больше не та Мора, которую он когда-то знал…

Я ведь всегда была такой… Всегда была зависимой от своих же чувств… Пусть пройдет три года или десять тысяч лет. Привязанности, любовь, дружба… Трудно все это стереть из памяти…

— Моры здесь нет, — произношу ровно и жёстко, борясь с желанием уступить соблазну воспоминаний.

Затем разворачиваюсь и ухожу прочь.

— Мора, — шепчет он. — Пожалуйста…

Я оборачиваюсь.

Моё лицо оставляет след равнодушия. Голос звучит холодно, безжалостно, как клинок, рассекающий последнюю нить между нами.

— Мора мертва, Ноктис… Ты и сам знаешь об этом.

Тишина.

Его лицо искажается в понимании и боли.

— Нет, это неправда. Ты всё ещё здесь. Я вижу тебя. — он качает головой.

Я смеюсь. Горько, без тени веселья.

Потому что правда слишком болезненна.

Я уже отказалась от всего. От дружбы. От доверия. От любви.

Потому что иначе, я не выживу и не вернусь туда, где мое место.

— Тебе пора отпустить… Не вини себя Ноктис. Твоей вины нет. Откажись от воспоминаний о той, кого, как тебе казалось, ты любил. Ты чувствуешь только вину… Но правда в том, что твоей вины нет… Мора отпустила… Пришло время и тебе отпустить ее.

Зеркало начинает мерцать. Отражение Ноктиса бледнеет.

— Прощай, — говорю я. — И прости.

Он открывает рот, будто хочет что‑то сказать, но время истекает.

Зеркальная поверхность трескается.

Он исчезает, а я иду дальше. Зеркала растворяются в воздухе, словно их никогда и не было. Вокруг, лишь тьма. Абсолютная, бездонная. И в этой тьме звучит голос.

Не человеческий. Не звериный. Что‑то древнее. Что‑то, что помнит рождение звёзд и смерть богов.

— Все вы идёте кривыми путями, — произносит он. Слова звучат не в ушах, а в самом сознании, как будто они высечены в костях моего черепа. — Слепо стремитесь к власти, к силе, к господству… И в этом ослеплении упускаете главное.

Я замираю.

— Вы думаете, власть в подчинении душ, в разрушении преград, в том, чтобы стать выше других, — продолжает голос. — Но истинная сила в ином.

Перед глазами вспыхивает образ: чистая белая эссенция, похожая на расплавленный свет, струится из невидимого источника. Она течёт полосами, как кровь по венам мироздания. В его взгляде отблески эпох, которые я не застала.

— Ты удивлена, — говорит голос. — Моя энергия пронизывает всё: от атома до галактики. И она питается не ненавистью, не гордыней, не жаждой господства. Я твой предок, и давно исчез из этого мира. Здесь осталась лишь частичка моего сознания. Посмотри внимательно…

Я чувствую, как внутри что‑то дрогнуло. Не страх. Не гнев. А… Тоска.

— Чувства не слабость, как вы привыкли считать, — звучит в моей голове. — Это благословение. Именно они заставляют нас защищать не только себя, но и всё остальное. Мир. Галактика. Бесконечность.

Вспоминаю всех, кого я оставила позади, кого предала, кого оттолкнула, чтобы стать «сильной».

— Чувства делают нас уязвимыми, — шепчу я. — И вы не мой предок… Я проникла сюда за своей силой.

Голос смеётся... С печальной мудростью.

— Лишь мои предки могут войти в храм.

Снова тишина. Затем, шёпот, похожий на ветер среди мёртвых деревьев:

— Я — то, что вы забыли. То, что вы отринули. Я — память мира, его боль и его надежда. И я говорю вам: пока вы не научитесь любить, а не только бороться, вы будете вечно блуждать в лабиринтах собственных отражений.

Тьма вокруг колеблется. Белая эссенция сгущается, формируя высокий силуэт, нечеловеческий, окутанный сиянием, которое не греет, а проникает.

— Но если ты решишься… — голос становится тише, но от этого звучит ещё весомее, — …Если ты решишься принять не только силу, но и слабость, не только власть, но и любовь… Тогда ты найдёшь путь к спасению.

Силуэт растворяется. Тьма остаётся.

— Впереди грядет бедствие, — произносит предок. Его голос звучит не как угроза, а как неизбежность, как шелест листьев перед ураганом. — Вы должны быть готовы и сильны. Но сейчас вы слабы и ничтожны. Вам не выжить в грядущей войне.

Эти проникают глубоко в сердце. И я знаю, о чем идет речь. Они вскрывают то, что я так старательно прятала: мою уязвимость, мои сомнения, мою ложь.

Его голос становится тише, но от этого звучит ещё весомее:

— Истинная сила не в подчинении. Не в разрушении. Не в том, чтобы стоять на вершине горы трупов. Она в целостности. В умении принять себя: и свет, и тьму. И страх, и мужество. Любовь и боль.

— Каждый шаг — это выбор между выживанием и добродетельностью! А целостность… Атефы погрязли в лицемерии… Поэтому этот мир ждет лишь погибель! — я говорю с полной уверенностью. — Я прожила слишком долго, путешествуя по мирам. Поэтому знаю, о чем говорю!

— На вас обрушится то, чего не знало ни одно поколение. То, что древнее самой памяти. И сможешь ли ты тогда отвернуться от этого мира? — говорит предок, и в его голосе звучит не просто предупреждение, а эхо гибели.

Перед глазами вспыхивает видение:

Небо чернеет. Звёзды гаснут одна за другой, будто их задувают. В пустоте возникают очертания — гигантские, нечеловеческие. Их тела сотканы из света и тени, их глаза, как бездны, в которых тонут миры.

Они не спускаются. Они прорываются.

— Они перекроят реальность. Их воля станет законом. Их правда единственной истиной. И те, кто выживет… Станут рабами. Или чем‑то, что еще будет хуже, — продолжает существо. — Монстры, рвущиеся из порталов наружу - лишь начало катастрофы!

Я вижу это: города, превращённые в храмы их славы. Атефы, чьи лица застыли в безмолвном поклонении. Глаза пусты, словно из них вынули душу и заменили ее отражением небесного свода.

Дети.

Они рождаются с белыми, как мел, волосами и глазами, в которых нет ни любопытства, ни страха, ни любви. Они не плачут. Не смеются. Они слушают шепот богов, что звучит в воздухе, как статический гул.

— Я не принадлежу этому миру, — произношу я. Слова вырываются резко, холодно, с оттенком вызова. — Так какое мне дело, что с ним станет?

— Ты думаешь, что можешь остаться в стороне? — спрашивает он.

— Я всегда так делала. Это не мой мир. — отвечаю я.

— Ты уже часть этого мира, — продолжает существо. — Ты — участник. И когда реальность треснет, ты упадёшь вместе с ней.

Я отступаю.

Его голос звучит почти ласково.

— Прими свою связь с этим миром. Свою ответственность. Свою любовь.

Небо трескается.

Из разломов льётся холодный свет, геометрически правильный, лишённый тени.

— Тебе пора. — говорит предок. — Они идут. И только вы вдвоем сможете противостоять этому бедствию.

— Вдвоем? — я удивленно спрашиваю, пытаясь осознать его слова.

— Это мой подарок тебе, — произносит предок.

В воздухе мерцает искра. Она разрастается, пульсирует, словно сердце вселенной, и из пустоты проявляется лук «Созидания».

Я узнаю его сразу…

Мой лук... Тот самый, что должен был остаться на планете Красного Феникса — в месте, где время течёт вспять, а пепел древних богов оседает на камнях. Тот, что я оставила, когда спасалась бегством.

Дуга лука — это сгустившийся свет: полупрозрачный, переливающийся всеми оттенками белого и золотого. Тетива — это нить из звёздной пыли, дрожащая от скрытой энергии.

Когда я касаюсь её, по пальцам пробегает дрожь, будто я держу в руках материю мироздания. На рукояти — руны, выведенные фиолетовым пламенем. Это точно он!

Лук выпускает стрелу, не имеющую физической формы. Она поражает цель с расстояния в сотню километров, сквозь пространство: пробивает стены, обходит преграды, находит врага даже в тени иного измерения. Стрела не просто ранит, она стирает часть сознания противника. Вычёркивает из бытия его волю, память, саму идею существования.

Я сжимаю рукоять. Тепло лука проникает в ладони, словно он узнаёт меня.

— Откуда… — начинаю я, но предок перебивает:

— Я знаю, кто ты. — его голос звучит мягко, но в нём бездонная глубина, словно он видит все живое насквозь.

За лук меня хотели убить бесчисленное количество раз.

Его сила неизмерима и не известна мирам. Никто так и не раскрыл весь потенциал этого магического оружия.

Я провожу пальцем по дуге лука. Он тёплый. Живой. Словно дышит в такт моему сердцу.

«Созидание»… Какое ироничное имя для вещи, из‑за которой пролито столько крови.

Вспоминаю обрывки сказаний, что передавались из уст в уста.

Когда‑то лук принадлежал Первому Творцу — тому, кто сплёл нити реальности и задал законы мироздания. Но он создал его не для войны. Не для власти. А чтобы исцелять миры, когда те начинали трескаться от хаоса. Затем творца предали. Лук исчез. И с тех пор… Блуждал по мирам, пока не оказался в моих руках.

Я поднимаю глаза.

— Вы… Вы Бог, — говорю я.

Он усмехается, с печальной мудростью.

— Вы привыкли называть таких, как мы, богами. Уходи, Мора… Тебе пора продолжать путь! Спасите этот мир. Вдвоем у вас больше шансов…

Голос затих… Оставив после себя кучу вопросов… Кто же второй?

Проходит секунда, и я проваливаюсь сквозь толщу пространства. Как будто реальность вокруг меня размягчилась, стала вязкой, как смола, и теперь я тону в ней, медленно и неотвратимо.

Я вытягиваю руку и вижу, как её очертания размываются. Пальцы растворяются в воздухе, словно их стирает невидимый ластик.