Смоленский упырь

Шахматная партия

После завтрака поручик Гравюров, потирая руки с мальчишеским азартом, предложил БабаДруцкому сыграть в шахматы. Аркадий Семёнович, скрывая улыбку, кивнул: он знал, что для Гравюрова шахматы — не просто игра, а поле брани, где можно доказать свою состоятельность без единого выстрела.Партию устроили в гостиной, на тяжёлом ломберном столе красного дерева, где шахматная доска казалась миниатюрной ареной, а фигуры — армиями, готовыми к решающему сражению. Щёлкнули часы, запуская отсчёт времени на раздумье; каждый ход игроки аккуратно заносили на листок бумаги — не столько для памяти, сколько из уважения к самой игре, к её строгой, почти ритуальной точности.Вскоре вокруг стола начали собираться зрители. Сначала осторожно, будто боясь помешать, подошла прислуга: лакеи, горничные, даже кухарка, вытерев руки о фартук, встала в дверях, не сводя глаз с доски. Затем явился и сам барин Быков — грузный, шумный, он сразу занял место у плеча Гравюрова, а рядом тут же пристроился его камердинер. Они перешёптывались, горячо обсуждая каждый ход, и Быков то и дело хмыкал, будто сам мог бы сыграть лучше. Даже Анна появилась — тихо, незаметно, словно тень, встала чуть поодаль, держа в руках тот самый белый зонтик, будто он служил ей защитой не от солнца, а от излишнего внимания. Её взгляд был спокоен, но в нём читался острый, почти научный интерес.Аркадий Семёнович играл неторопливо, с достоинством человека, привыкшего взвешивать каждое решение. Гравюров же, напротив, действовал порывисто, но расчётливо: его пальцы то и дело тянулись к фигуре, замирали, отдёргивались, снова тянулись — в нём кипел азарт, и БабаДруцкий это видел.И вот на двадцать втором ходу Гравюров надолго задумался. Он склонился над доской, постукивая пальцами по колену, потом вдруг выпрямился, взял карандаш и чётко вывел на листке: «Ладья е1». Листок он положил на край стола — нарочито небрежно, но так, чтобы Аркадий Семёнович непременно его заметил.БабаДруцкий скользнул взглядом по записи, едва заметно приподнял бровь, но ничего не сказал. Вместо этого он неторопливо поднялся изза стола, потянулся, будто разомлев от утреннего тепла, и, как бы между прочим, подошёл к Быкову.— Любопытная нынче погода, Артамон Петрович, — непринуждённо заговорил Аркадий Семёнович. — Говорят, к осени будет сурово. А вы как полагаете?Быков, явно польщённый тем, что статский советник снизошёл до беседы, тут же пустился в рассуждения о дождях, урожае и ценах на зерно. Они перекинулись парой фраз — о пустяках, о делах имения, о столичных новостях, — и Аркадий Семёнович смеялся в нужных местах, будто и впрямь был поглощён этой болтовнёй.Гравюров следил за этой сценой изза доски, хмурясь всё сильнее. Он то и дело поглядывал на листок с записью, потом на БабаДруцкого, потом снова на доску. Наконец, не выдержав, он резко зачеркнул строчку «Ладья е1» и, сделав над собой усилие, передвинул другую фигуру.Аркадий Семёнович вернулся к столу, окинул доску быстрым взглядом, будто впервые её видел, и продолжил игру. Его ходы стали чуть быстрее, увереннее, словно он наконец сбросил маску праздного собеседника и вновь стал тем, кем и был — расчётливым, хладнокровным стратегом. Партия стремительно покатилась к финалу, и вскоре Гравюров был вынужден признать поражение.Они пожали друг другу руки — крепко, помужски, без обиды. И всё же в глазах поручика читалось лёгкое недоумение.— Скажите, Аркадий Семёнович, — не удержался он, когда зрители, оживлённо обсуждая партию, начали расходиться, — отчего вы не обратили внимания на мой записанный ход? Ведь «ладья е1» вела к ничьей. Я нарочно его записал, чтобы проверить вашу реакцию.БабаДруцкий чуть склонил голову, в глазах мелькнула усмешка — не насмешливая, а скорее одобрительная.— А я и обратил, Александр Степанович, — спокойно ответил он. — Просто не подал виду.— Но почему? — искренне удивился поручик. — Вы могли показать, что видите ловушку.— Видите ли, — Аркадий Семёнович говорил размеренно, подбирая слова, — я подметил одну вашу привычку: вы сперва делаете ход, а уж потом записываете его. Здесь же вы поступили наоборот. Отсюда вывод: вы хотели увидеть мою реакцию — это раз.Он сделал паузу, давая Гравюрову время осмыслить сказанное.— Ход этот действительно вёл к ничьей, и я понимал: если я хоть бровью поведу, вы тут же сообразите, что он верный, и отыщете другой вариант, чтобы застать меня врасплох. А мне не хотелось лишать вас этой маленькой иллюзии преимущества — это два.Поручик слушал, слегка покраснев, но не от обиды, а от досады на собственную оплошность.— И, наконец, — добавил БабаДруцкий, чуть понизив голос, — я не проигрываю в шахматы. Да и в любые другие игры — это три. Но главное не в этом. Главное — уметь видеть не только фигуры на доске, но и того, кто их двигает.Анна, стоявшая неподалёку, чуть крепче сжала ручку зонтика и тихо вышла из комнаты, оставив за собой едва уловимый аромат лаванды. Аркадий Семёнович проводил её взглядом, а потом, словно вспомнив о чёмто важном, достал свой блокнот и сделал короткую пометку: «Гравюров. Азартен, но наблюдателен. Может быть полезен. И быть осторожнее в демонстрации превосходства...»

Беседа сыщеков В полдень, когда солнце уже стояло в зените и даже тени под липами стали короткими и плотными, Аркадий Семёнович, проходя мимо кухни, невольно замедлил шаг. Сквозь приоткрытую дверь доносился приглушённый, торопливый шёпот — будто ктото боялся, что стены услышат.— Со вчерашнего вечера исчезла, словно сквозь землю провалилась, — тихо, но с дрожью в голосе произнесла одна из кухарок.— Может, сбежала? — отозвалась другая, понизив голос до едва слышного бормотания. — Не выдержала приставаний барина Уж больно он падок на молодых.БабаДруцкий остановился, не шевелясь, будто сливаясь с тенью у стены. Он не любил подслушивать, но в сыскном деле случайный обрывок разговора иной раз значил больше, чем официальный допрос. Когда голоса стихли, он достал из внутреннего кармана свой неизменный блокнот, щёлкнул крышкой серебряного карандаша и коротко записал: «Разбраться в пропаже горничной Марии». Строчка легла на страницу сухо и чётко, без лишних слов — как приговор, который ещё предстояло обосновать.Он направился к комнате Гравюрова. Подойдя к двери, постучал — не громко, но твёрдо, поделовому. Из комнаты донеслось:— Войдите!Статский советник толкнул дверь и вошёл. Поручик сидел за столом, склонившись над подшивкой местной газеты за последний год. Страницы были аккуратно подшиты, но коегде углы загибались — видно, что Гравюров не раз возвращался к этим заметкам. Перед ним лежали карандаш, промокашка и листок, исчерканный пометками.— А, это вы, Аркадий Семёнович! — Гравюров поднял глаза, в них читалось напряжение человека, который наконец ухватил какуюто важную мысль. — А я вот изучаю местную газету. И вот странное дело: первые упоминания о пропажах скота были в январе этого года. А вот первое упоминание о пропаже человека — в марте. Не находите странным столь большой разрыв в хронологии событий?БабаДруцкий прикрыл за собой дверь, подошёл к столу и, не садясь, внимательно посмотрел на вырезки.— Нахожу, — спокойно ответил он. — И этот разрыв может быть куда значительнее, чем кажется. Скот — это хозяйство, на него обращают внимание сразу. А пропажу горничной — он чуть помолчал, подбирая слова, чтобы не звучать цинично, — её могут и не замечать неделями. Особенно если она из тех, кого в этом доме привыкли не видеть.— То есть вы хотите сказать, что люди могли пропадать и раньше, но об этом просто не писали? — нахмурился поручик.— Именно, — кивнул Аркадий Семёнович. — Газеты фиксируют лишь то, что становится достоянием общества. А в таких имениях многое остаётся за закрытыми дверями.— Тогда получается, что мы ищем не начало, а лишь верхушку айсберга, — задумчиво протянул Гравюров.— Так и есть, — подтвердил БабаДруцкий. — Но сейчас у нас есть новая зацепка. Я хотел предложить снова отправиться на лошадях в деревню, поговорить с жителями — что они видели или слышали. Но открылись новые подробности дела.— Какие же? — уточнил поручик, откладывая газету.— Горничная Мария пропала, — ответил Аркадий Семёнович ровным тоном, но в нём чувствовалась тяжесть новости.— А, это та, к которой за обедом барин приставал? — тут же вспомнил Гравюров, и в его голосе проскользнуло раздражение.— Да, та самая, — сухо подтвердил БабаДруцкий. — Вы останетесь здесь и постарайтесь расспросить прислугу подробнее о случившемся. Узнайте, кто последним её видел, куда она собиралась, не говорила ли о побеге. Только делайте это осторожно — если в доме есть тот, кто причастен к её исчезновению, лишнее любопытство может спугнуть его.Поручик кивнул, сжав губы.— Сделаю, Аркадий Семёнович. Ни слова лишнего, только вопросы по делу.— Отлично, — одобрил БабаДруцкий. — А я отправлюсь в деревню. Хочу поговорить со старостой и теми, кто ходит к плотине у мельницы. Если мельник Осип прав насчёт красных огней, возможно, крестьяне чтото видели в ту ночь.Он уже повернулся к выходу, но вдруг остановился и, чуть помедлив, добавил:— И, Александр Степанович если будете говорить с Анной — она наблюдательна и, кажется, многое замечает, но не спешит делиться. Попробуйте вызвать её на откровенность. Только не давите. Она как испуганная птица: при резком движении улетит и уже не вернётся к разговору.Гравюров снова кивнул, на этот раз с лёгкой улыбкой:— Понял. Тонкость и такт — моё второе имя.Аркадий Семёнович едва заметно усмехнулся:— Рад слышать. Тогда до вечера.С этими словами он вышел, прикрыв за собой дверь. В коридоре пахло воском и лавандой — запах опрятного, благополучного дома, который так не вязался с тем, что скрывалось за его фасадом. БабаДруцкий поправил шляпу, глубоко вдохнул и направился к конюшне, зная, что каждый его шаг теперь должен быть выверен, как ход в той самой шахматной партии, где на кону — не победа, а чьято жизнь.

Десятник

Разговор с деревенским десятникомДобравшись до деревни, Аркадий Семёнович остановил лошадь у околицы. Солнце уже клонилось к закату, длинные тени ложились на утоптанную землю, и воздух был наполнен привычными деревенскими запахами: дымом, сеном, конским потом. Вокруг тут же собрались мужики — не толпой, а так, по-деревенски осторожно, вполглаза, будто боялись спугнуть удачу.БабаДруцкий снял шляпу, вытер платком лоб и поинтересовался, где найти десятника. Один из мужиков, бородатый, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, махнул рукой в сторону крайнего двора:— Да тут недалече. Эй, Ванька! — окликнул он паренька лет пятнадцати на вид. — Сопроводи его благородие до дома десятника.Парнишка кивнул, юркнул вперёд и уже через минуту вбежал во двор, крича на весь хутор:— Михаил Васильевич, к вам пожаловали!На крыльцо вышел невысокий старик с клюкой. Глаза у него были колкие, с прищуром, будто он всю жизнь привык всматриваться в даль, выискивая беду ещё до того, как она постучится в ворота. Окинув Аркадия Семёновича цепким взглядом, он негромко спросил:— С чем пожаловали, ваше благородие?— Аркадий Семёнович БабаДруцкий, статский советник, — представился БабаДруцкий, спешившись и держа шляпу в руке — жест, который в этих местах понимали как знак уважения. — Нахожусь с особым поручением генералмайора и веду следствие о пропаже людей и скота в ваших деревнях. До меня довели, что у вас здесь было странное убийство и только часть тела была обнаружена.Десятник тяжело вздохнул, оперся на клюку и чуть наклонил голову, словно взвешивая, стоит ли вообще говорить об этом.— Было дело, — наконец произнёс он. — Страшное да и странное. Найдена только голова убиенного Федьки. А обнаружена она была на столбе забора местного жителя Игната.Он на секунду замялся, будто подбирая слова, чтобы не накликать беду.— Да и сам Игнат был обнаружен в удручающем состоянии Такое чувство, что черта увидел. С тех пор не говорит. Ни слова. Только смотрит — и в глазах такой ужас, что и сказать нельзя.— Урядник с врачом из полиции приезжали? — уточнил Аркадий Семёнович.— Приезжали, — кивнул десятник. — Осматривали, изучали, документировали чтото. Да толку — ноль. Пришли к выводу, что, скорее всего, Федьку медведь задрал.— Медведь? — переспросил БабаДруцкий, чуть приподняв бровь.— Вот и я говорю, — Михаил Васильевич хмыкнул, но в этом звуке не было веселья, одна горечь. — Я на своём веку в наших краях медведей не видывал. Леса тут не те, да и зверь этот у нас не водится.— А что народ говорит? — спокойно спросил Аркадий Семёнович, не сводя с десятника внимательного взгляда.Старик покосился по сторонам, будто проверяя, не подслушивает ли кто, и понизил голос:— Местные шепчутся, что Федьку нечисть прибрала. Мол, грехи его велики были: пил без просыпу, буянил, всякого в деревне наворотил. Вот, дескать, и настигла кара.БабаДруцкий помолчал, обдумывая услышанное. В деревнях всегда любили объяснять необъяснимое нечистой силой — так было проще жить с ужасом, который не укладывался в привычные рамки. Но он знал: за каждой легендой нередко прячется вполне земная, пусть и куда более страшная правда.— А Игнат, тот самый, у чьего забора нашли голову — медленно проговорил Аркадий Семёнович. — Где его можно увидеть?Десятник снова вздохнул, на этот раз тяжело, будто поднимал непомерную ношу.— Дома он. Сидит на лавке у окна, смотрит в одну точку. Жена кормит с ложки, как малого ребёнка. Если хотите, провожу. Только не ждите от него слов. Он с той поры словно душу свою гдето оставил.Аркадий Семёнович кивнул:— Проводите. Иногда молчание говорит громче любых признаний.Они двинулись по узкой тропинке между избами. БабаДруцкий шёл рядом с десятником, прислушиваясь не столько к его словам, сколько к тишине деревни, которая вдруг показалась ему неестественно густой — будто сама земля затаила дыхание, храня страшную тайну, которую никто не решался произнести вслух.

Покушение

Стрельба в деревнеДобравшись до дома Игната и увидев столь удручающую картину, Аркадий Семёнович не сразу решился нарушить эту тягостную тишину. Игнат сидел на лавке у окна, прямой, будто деревянный, и смотрел в одну точку — не на гостя, не на стену, а кудато сквозь всё сущее. БабаДруцкий попытался всё же расспросить его, подбирая слова, способные пробиться сквозь пелену ужаса:— Скажите, Игнат хоть знак какой подайте: кивните, моргните Что вы видели той ночью? Что заставило вас онеметь?В ответ — лишь молчание. Тяжёлое, плотное, словно оно само было вещью осязаемой. Но Аркадий Семёнович не отводил взгляда. Он смотрел не на лицо, а в глаза, где, как он знал, страх оставляет следы, не стираемые годами. И там, в глубине, он прочёл то, что позже аккуратно записал в свой блокнот: «В глазах читается животный страх. Что же такого он увидел? Что могло напугать взрослого и здорового мужика до полусмерти?»Когда они с десятником вернулись к его дому, было уже около полуночи. Небо затянуло тучами, звёзды прятались, и даже луна, казалось, стыдилась светить в эту ночь. Они расстались: БабаДруцкий, усевшись в седло, отправился в имение Быкова, а десятник, тяжело опираясь на клюку, побрёл к себе, бормоча чтото про дурные приметы и недобрые ночи.Доехав до мельницы, Аркадий Семёнович вдруг ощутил холодок досады: в кармане не было привычного объёма блокнота. Он торопливо похлопал по карманам, будто надеясь, что вещь могла просто сместиться, но тщетно. Блокнот был утерян. А в нём — все заметки, все ниточки, которые он так старательно собирал. Без них следствие могло рассыпаться, как карточный домик от лёгкого дуновения.Решив не терять времени, БабаДруцкий повернул лошадь обратно к дому десятника. Но не успел он проехать и нескольких саженей, как животное вдруг переполошилось: захрапело, забрыкалось, закрутилось на месте, отказываясь идти вперёд, будто чуяло беду. Аркадий Семёнович знал: лошади чувствуют то, чего не видят люди, — запах крови, близость смерти, дыхание зла. Он не стал мучить животное, слез, привязал его за несколько дворов к забору и дальше пошёл пешком.Чем ближе он подходил к дому десятника, тем отчётливее слышал, что во дворе творится нечто странное. Пёс, который ещё вечером спокойно дремал в своей будке, теперь разрывался не своим голосом: лаял, срываясь на визг, скулил, будто его резали без ножа. К этому примешивались иные звуки — тяжёлые, глухие, будто ктото боролся с невидимой силой. Гремело железо, трещали доски, хрустело дерево.Не теряя ни секунды, Аркадий Семёнович выхватил из кобуры револьвер «Смит и Вессон», взвёл курок и, перепрыгнув через низкую калитку, ворвался во двор. В неверном свете луны он успел заметить фигуру в чёрном плаще — она склонилась над десятником. Михаил Васильевич хрипел, дёргал руками, пальцы его дрожали, но не могли сжаться в кулак — силы покидали старика.БабаДруцкий не стал кричать, не стал тратить время на вопросы. Он нажал на спусковой крючок. Грохнул выстрел. Фигура вздрогнула, отпрянула от тела и бросилась прочь — с такой скоростью, что Аркадий Семёнович на миг усомнился, человек ли это был. Он бросился следом, стреляя на ходу, но после двух сухих щелчков понял: барабан пуст.Остановившись, он прислушался. Ночь снова стала тихой — только пёс всё ещё скулил гдето в темноте. БабаДруцкий вернулся к десятнику. Тот сидел, прислонившись к углу крыльца, держась за горло, будто пытался удержать в себе жизнь.Аркадий Семёнович опустился рядом на колено, быстро осмотрел старика, насколько позволял скудный свет.— Кто это был? Что он от вас хотел? — спросил он, стараясь говорить спокойно, чтобы не напугать и без того измученного человека.Десятник, потирая шею хриплым, надтреснутым голосом, едва слышно ответил:— Это сам чёрт был Глаза красные, зубы — как иглы, острые, как бритва Да и укусить он меня хотелБабаДруцкий помог ему встать, завёл в дом, усадил на лавку, набросил на плечи тулуп. Убедившись, что старику ничего не грозит в ближайшие минуты, он уже собрался уходить, но десятник вдруг окликнул его:— Стой Вот, нашёл подле калитки Ваше, наверное? — и протянул Аркадию Семёновичу его блокнот.Рука десятника дрожала, когда он передавал вещь. И тут он добавил, будто вспомнив чтото важное:— Да и это не он а она Голос бабский был. Тихий, но такой ледяной, что кровь стыла.Эти слова ударили по сознанию БабаДруцкого, как ещё один выстрел. Женщина Но он не позволил себе сейчас поддаться догадкам.Вернулся БабаДруцкий в имение уже за полночь. У конюшни его ждали: сам Быков и конюх.— А мы уж собирались на поиски высылать, — хмуро произнёс барин, глядя на Аркадия Семёновича с нескрываемым раздражением, смешанным с облегчением. — Где вас носило до такой поры?Когда Аркадий Семёнович слез с лошади, он заметил Анну — она стояла на крыльце дома, закутавшись в шаль, и смотрела на них. В её взгляде читалась тревога, но не та, что бывает от простого беспокойства за гостя, а какаято глубокая, личная.Подойдя к ним, она тихо поинтересовалась:— Что случилось, Аркадий Семёнович? Вы весь в пыли, лицо бледное— Всё завтра, Анна, — устало ответил БабаДруцкий. — Всё завтра объясню. А сейчас — отдыхать.Он поднялся по ступеням, чувствуя, как усталость наваливается на плечи тяжёлым плащом. Но в голове не утихал голос десятника: «Голос бабский был». И этот шёпот тянул за собой целую вереницу вопросов, на которые пока не было ответов.

Тайна

Тайна исчезновения горничной МашиВ то время как БабаДруцкий мчался по тёмной дороге к дому десятника, поручик Гравюров, засучив рукава и стянув с головы фуражку, чтобы не мешала думать, отправился расспрашивать прислугу о горничной Марии. Первым он решил навестить конюха: тот, как известно, засиживался допоздна, проверяя упряжь и прислушиваясь к дыханию лошадей, будто по их тихому фырканью мог угадать грядущие беды.Конюх, плотный мужчина с руками, загрубевшими от работы, стоял у распахнутых дверей конюшни и протирал тряпкой уздечку. Услышав шаги, он поднял голову, прищурился, узнав поручика, и кивнул без лишней суеты.— Что стряслось, ваше благородие? — спросил он спокойно, не торопясь ни оправдываться, ни суетиться. — Опять барин что-то потерял?— Не барин, — отозвался Гравюров, подходя ближе и стараясь говорить не строго, а по-свойски, чтобы не отпугнуть человека. — Про Машку, горничную, расспросить хочу. Пропала она. С вечера была, а нынче — как сквозь землю провалилась.Конюх помолчал, медленно свернул тряпку, положил её на край кормушки и только потом ответил:— Пропала, говоришь Эх, молодёжь — он вздохнул, и в этом вздохе было больше усталости от жизни, чем осуждения. — Так она, Машка, по вечерам, как работы в усадьбе завершались, бегала на берег реки. Там у неё с парнем из деревни свидание было, с Антоном. Миловались они там, в тишине, под ивами. Любовь, что сказать.Гравюров чуть подался вперёд, стараясь не выдать волнения:— Ты точно знаешь? Не слухи одни?— Точно, — кивнул конюх. — Сам не раз видел, как она, едва солнце к закату, будто птичка, срывалась и бежала к реке. А он её там ждал. Место у них укромное было — за поворотом, где кусты густые да тростник стеной стоит. Туда никто лишний не ходит: ни барин, ни приказчик. Вот они и думали, что их никто не видит.Поручик на мгновение прикрыл глаза, мысленно рисуя карту имения и отмечая это укромное место.— Больше ничего не замечал? Ни ссоры, ни испуга у неё? Может, кто другой на неё поглядывал?Конюх снова помолчал, будто взвешивая каждое слово.— Испуга не видал, — наконец произнёс он. — А вот торопливости — да. В последние дни она всё оглядывалась, будто ждала, что из-за угла кто-то выскочит. Но не говорила ничего. Гордая была, не любила жаловаться.Поняв, что больше от конюха ничего не добиться, Гравюров поблагодарил его и направился на кухню. Там, несмотря на поздний час, ещё кипела жизнь: кухарки домывали посуду, переговаривались шёпотом, чтобы не разбудить господ, и время от времени выглядывали в тёмные окна, будто ожидая чего-то недоброго.Едва Гравюров переступил порог, разговоры стихли, и все взгляды обратились к нему. Он постарался улыбнуться как можно мягче:— Простите, что в такой час беспокою. Про Машку спросить надо. Кто последним её видел? Куда она собиралась?Кухарки переглянулись, и старшая, грузная женщина с лицом, изборождённым морщинами от вечного жара печи, первой заговорила:— Да мы ей говорили, — произнесла она с укором, будто Машка всё ещё стояла перед ней и могла услышать эти слова. — Мы ей прямо говорили: «Эти ваши шашни до добра не доведут!» А она только смеялась да отмахивалась: «Да что вы, матушки, Антон меня в обиду не даст!»— Так она про Антона говорила? — уточнил Гравюров.— Про него, — кивнула кухарка. — И правда, парень хороший, работящий, но в таких делах разве угадаешь? Мало ли кто на девушку позарится А тут ещё барин наш — она осеклась, прикусив язык, и покосилась на дверь, будто боялась, что стены имеют уши.— Продолжайте, — тихо, но твёрдо сказал поручик. — Сейчас не до церемоний. Если Машка в беде — каждая мелочь важна.Женщина вздохнула, опустила глаза:— Да что продолжать Барин наш, Артамон Петрович, на молодых девиц всегда поглядывал. А Машка — девка видная, бойкая. Вот и старался он при каждом удобном случае к ней поближе подойти, словечко сказать, за локоток взять. Она старалась держаться подальше, да разве от барина убежишь?Гравюров слушал, и внутри у него всё сжималось от неприятного предчувствия. Он достал карандаш и аккуратно записал в блокнот: «Свидания с Антоном на берегу реки. Место — за поворотом, у густых кустов. Машка в последние дни оглядывалась, будто чего-то боялась. Внимание барина. Возможный мотив — ревность либо запугивание».Закончив запись, он снова поднял глаза на женщин:— А вчера кто-нибудь видел её после заката?Кухарки снова переглянулись, и одна из младших, совсем ещё девчонка, тихо произнесла:— Я видела Она шла к выходу из усадьбы, торопилась. Платок на плечи накинула, будто собиралась куда-то. И всё оглядывалась— Куда она шла? — быстро спросил Гравюров.— К реке, — прошептала девушка. — Я думаю, к Антону. У них в тот вечер свидание было назначено. У порутчика мелькнула мысль в голове. «Если Машка пошла на свидание — значит, её исчезновение могло быть связано либо с Антоном, либо с тем, кто мог следить за ней. А укромное место, где никто не увидит Оно могло стать и укрытием, и ловушкой».— Спасибо вам, — искренне сказал Гравюров, убирая блокнот. — Вы очень помогли.Он вышел из кухни, и ночной воздух, прохладный и влажный, словно смыл с него часть напряжения. Но тревога не уходила. Теперь он знал, где искать первые следы. Завтра с рассветом он пойдёт к реке — туда, где ивы склоняются над водой, где тростник стоит стеной, а тишина бывает обманчиво спокойной.Но прежде чем отправиться спать, он заглянул в комнату к Быкову. Барин сидел в кресле у камина, хмуро смотрел на огонь и время от времени вздыхал.— Вы что-то узнали? — не поднимая глаз, спросил Быков.— Коечто, — сдержанно ответил Гравюров. — Машка бегала на свидания к парню из деревни, к Антону. Их место — на берегу реки, за поворотом. Завтра я туда схожу.Быков наконец поднял глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на стыд, смешанный с тревогой:— Надеюсь, с ней ничего дурного не случилось Я, признаться, слишком уж на неё поглядывал Не думал, что это может кому-то навредить.— Сейчас не время для самобичевания, — спокойно, но твёрдо произнёс поручик. — Если она жива — мы её найдём. А если — он не договорил, но смысл был понятен.Они помолчали, слушая, как потрескивают дрова в камине. А гдето в глубине дома тихо скрипнула половица — будто сама усадьба шептала о своих тайнах, которые ещё предстояло раскрыть.