Смоленский упырь

Голова на столбе

Обойдя всю деревню, осмотрев луг и берег реки, мужики не нашли следов Федьки.— Будто сквозь землю провалился, Федька, — сказал Трофим, когда мужики снова собрались вместе.— Ни следа, — добавил Мифет, хмуро оглядывая товарищей.— Всё обошли, всё посмотрели, — недоверчиво глядя на мужиков, произнёс Игнат. — Да и собаки тоже нет, — добавил один из мужиков помладше. — Со двора пропала, ни где не слыхать.— Только лес остался, — со страхом произнёс Трофим, поглядывая в сторону тёмной чащи, чьи верхушки покачивались на фоне закатного неба.— Завтра, как рассветет, пойдём в лес, — твёрдо заявил Игнат. — Больше искать негде.Так и разошлись мужики по домам.Игнат же ещё раз обошёл поля и берег реки рядом с домом Федьки — вдруг упустил какуюто мелочь? Но и здесь ничего не нашлось: ни следа, ни обронённой вещицы, ни клочка одежды. Вернувшись домой, он собрал всё необходимое для похода в лес, уложив в пестерь топорик, краюху хлеба, огниво и флягу с водой. Накормив собаку и поужинав сам, лёг спать.Ближе к полуночи Игната разбудил пёс — он разрывался на цепи, заливаясь лаем. Встав, одевшись и захватив с собой лучину, Игнат вышел во двор и заорал на пса:— Чего разбрехался, спать не даёшь? А ну в будку!Но пёс не обращал внимания на окрики хозяина и продолжал лаять в сторону калитки, шерсть на загривке встала дыбом. Игнат поднял лучину на уровень лица — ничего не разглядел, но ему показалось, что в темноте рядом с забором чтото мелькнуло: какаято тень, быстрая и бесшумная.— Кого там чёрт носит?! — со злобой прорычал Игнат.Подойдя к калитке, он увидел — и обомлел. На столбе забора рядом с калиткой висела голова Федьки с застывшей гримасой страха и открытыми глазами. Зрачки остекленели, губы были чуть приоткрыты, словно он хотел чтото сказать в последний миг.Игнат попятился от испуга, а когда повернулся к двери дома, увидел, что перед ним стоит ктото в плаще. Капюшон скрывал лицо полностью, и лишь изпод него горели красные глаза — не мигая, не дрогнув, будто два уголька в ночи.— Привет, Игнат, — раздался женский голос, мягкий, но с холодом внутри. — Чего молчишь? С девушкой нужно здороваться, а то както невежливо. Или ты удивлён появлением своего друга? А если быть точнее, то его частиИгнат пятился по двору, не сводя взгляда с незнакомки. Добрался до сарая и стоящего рядом пня, в котором был воткнут топор. Схватив его за рукоятку, вырвал из пня и замахнулся.Но не успел он до конца замахнуться, как девушка в плаще схватила ручку топора и вырвала его из рук Игната, отбросив в сторону. Второй рукой она взяла его за грудки и с неожиданной силой швырнула в сторону дома.Игнат, пролетев через весь двор, врезался в палисадник, выбив пару штакетин. Пока он приходил в себя, она уже оказалась рядом. Он пятился назад на руках, а потом вскочил на ноги и помчался что есть сил по деревне. Обернувшись, чтобы посмотреть назад, споткнулся, потерял равновесие, упал, но тут же вскочил и побежал дальше. Сердце колотилось так, будто вотвот выпрыгнет из груди.Он бежал, глазами ища, где спрятаться. Наконец он увидел в конце улицы заброшенный дом — ветхий, с покосившейся крышей и выбитыми окнами. Вскочив в него, он закрыл за собой дверь. Дышал прерывисто, руки дрожали так, что он едва стоял на ногах. Он замер в углу дома, боясь издать хоть звук. Он будто чувствовал её кожей — как будто она уже здесь, рядом, дышит за спиной. Вжался в стену, чувствуя, как брёвна упираются в спину. В ушах стучала кровь, заглушая все звуки.Когда луна озарила крышу и потолок дома, в котором была дыра, Игнат невольно взглянул наверх. И в тот же миг в проёме показалась она.— Как невежливо заставлять даму бегать за собой, — произнесла она с лёгкой издёвкой и укором. — Разве так встречают гостей?Девушка в плаще уже занесла когтистую лапу, готовую ударить, но вдруг замерла. Из темноты донёсся низкий гул, земля дрогнула, словно от далёкого грома. Она зашипела, резко обернулась и исчезла в той же дыре в крыше, растворившись в ночи так же внезапно, как и появилась.Игнат открыл рот, хотел закричать, но вместо крика из груди вырвался лишь хрип. Руки тряслись так сильно, что он не мог сжать кулаки. Он стоял, прижимаясь к стене, пока первые лучи рассвета не проникли в разбитые окна.На рассвете мужики обнаружили Игната сидящим на лавочке возле своего дома. Рядом, на столбе, всё так же висела голова Федьки, окаймлённая росой. А он сидел с пустым взглядом, смотря вдаль, и на мужиков никак не реагировал. Не произнёс ни единого слова — только смотрел, будто видел чтото за горизонтом, чего другим не дано.

Приезд сыщика

Визит сыщика в имение БыковаВ имении Быкова Артамона всё переполошились с самого утра: дошёл слух, что к барину едет сыщик из Петербурга — да ещё и в чине статского советника.Имение раскинулось на холмистой местности, окружённой густыми смешанными лесами и плодородными полями. Дорога к усадьбе вела через берёзовую аллею, чьи стволы, белые как мрамор, выстраивались в строгий ряд — словно почётный караул для гостей. В конце аллеи, на вершине пологого холма, открывался вид на главное здание — настоящий дворец в стиле необарокко.Двухэтажный особняк с мансардой был выстроен из светлого камня с вкраплениями красного кирпича. Фасад украшали лепные гирлянды и картуши, полукруглые фронтоны с гербом рода Быковых, балкон на чугунных ажурных опорах с коваными перилами, высокие арочные окна с наличниками и сандриками, а также парадное крыльцо с мраморными ступенями и балюстрадой. Над центральной частью возвышалась небольшая башенка с часами фирмы «Винтеръ» — символом достатка и связи с петербургской модой.Перед домом раскинулся регулярный парк с геометрически подстриженными кустами, фонтанами и мраморными статуями античных богов. От парадного крыльца к пруду вела широкая липовая аллея, вдоль которой стояли чугунные фонари в виде грифонов. За домом начинался пейзажный парк с извилистыми дорожками, мостиками через ручьи, беседками и гротами. В глубине парка — тенистая липовая роща, где летом устраивали пикники.Прислуга носилась по усадьбе: убирала в залах, накрывала стол в парадной столовой, готовила самые изысканные угощения для столь высокопоставленного гостя. В стороне от парадной части располагались службы: конюшни с манежем и каретником — каменные, с башенками и флюгерами; оранжереи с экзотическими растениями: пальмами, лимонами, орхидеями; винодельня с подвалом, где хранились бочки с домашним вином; кухня и прачечная — отдельные каменные здания, соединённые с домом крытыми переходами; дом управляющего, казарма для прислуги, амбары и скотный двор.Сам же Артамон надел самый изысканный свой костюм, поправляя манжеты на рукавах. Любуясь собою в зеркале, Быков обратился к своей супруге Анне:— Как я выгляжу?— Превосходно, свет мой, — ответила она с улыбкой.Артамон стоял у зеркала с улыбкой и размышлял: «Интересно, какими связями можно ещё обзавестись благодаря знакомству с таким человеком в таком чине»Это был грузного телосложения мужчина среднего роста, с носом крючком и карими глазами, схожими со свиными. Крутого нрава — вся прислуга боялась его как огня. Также и крестьяне, жившие в деревне: да, уже было отменено крепостное право, но он относился к ним как к своим рабам. За малейшую провинность практиковал наказание плетьми.В дом влетел кучер с криками:— Ваше благородие, ваше благородие!— Чего тебе? — со злобой бросил Артамон.— Ваше благородие — кучер пытался успокоить дыхание. Отдышавшись, произнёс: — Едут, едут гости из Петербурга!Барин, взглянув на камердинера, произнёс:— Зови музыкантов — гостей встречать будем.Быков вышел во двор имения и направился к воротам. Прислуга высыпала вслед за ним. Музыканты бегали с инструментами, спотыкаясь на ходу и чертыхаясь.— Сторожа, открыть ворота! — проорал камердинер. — Барин идёт!Артамон, выйдя на дорогу подле усадьбы, в конце улицы увидел приближающийся дормез. Вся прислуга выстроилась по двум обочинам дороги и склонилась в земном поклоне.По мере приближения кареты взгляд БабаДруцкого скользил по великолепию усадьбы. Он отметил про себя:безупречную стрижку кустов в регулярном парке;блеск мраморных статуй, едва тронутых вечерней росой;горделивую осанку барина, застывшего у крыльца;суетливую спешку прислуги, подчёркивающую власть хозяина.Как только дормез въехал во двор, Быков отдал приказ кучеру:— Накормить, разместить и напоить лошадей после дороги!— Слушаюсь, — тут же ответил кучер.Камердинер уже открывал дверь кареты. Первым вышел БабаДруцкий, за ним — порутчик Гравюров.— Добро пожаловать, ваше высокородие! Чем обязаны столь высокому визиту? — вежливо произнёс Артамон и добавил: — Пройдёмтес в дом.Музыканты заиграли «Боже, царя храни». Хозяин и гости направились в дом усадьбы.Внутри их встретил просторный вестибюль с мраморной лестницей, зеркалами в золочёных рамах и чучелом медведя у входа. БабаДруцкий на мгновение задержал взгляд на охотничьих трофеях — головы оленей и кабанов украшали стены, напоминая о пристрастиях хозяина.Они прошли в парадную столовую с дубовым резным буфетом, фарфоровым сервизом Императорского завода и портретами предков на стенах. На столе дымился жареный поросёнок, рядом высились пирамиды пирожков с осетриной, а в хрустальных вазах красовались свежие ягоды.Анна, супруга барина, сделала изящный реверанс:— Рады приветствовать вас в нашем скромном доме, — произнесла она с учтивостью, но в глазах читалось любопытство.БабаДруцкий слегка склонил голову:— Благодарим за гостеприимство, милостивые государь и государыня. Нам предстоит обсудить важные дела.Артамон внутренне напрягся, но внешне остался невозмутим. Он махнул рукой:— Всё обсудим за обедом. Прошу к столу — всё уже готово.Слуги засуетились, помогая гостям снять верхнюю одежду. В воздухе витал аромат жареного поросёнка, пирогов с осетриной и свежих ягод. Быков жестом пригласил гостей к богато накрытому столу, мысленно прикидывая, какую выгоду можно извлечь из этого неожиданного визита.

Разговор за обедом За обедом БабаДруцкий отметил про себя, насколько Быков и его жена Анна являются противоположностями.Помещик — старик с отвратительной внешностью, считающий себя пупом земли, — развалился в кресле во главе стола. Он громко хохотал, стучал кулаком по столешнице, заставляя дребезжать фарфор и серебро, и без стеснения отпускал сальные шутки. Время от времени он окликал молоденькую горничную, заставляя её подливать ему вина, и при этом фамильярно похлопывал девушку по руке, а то и по плечу.Анна же, напротив, являла собой образец благородства. Прекрасная девушка лет двадцати пяти на вид, утончённая, с изысканными манерами и кротостью в поведении. Она сидела прямо, едва касаясь вилкой блюд, подаваемых услужливыми лакеями, и говорила негромко, с мягкой улыбкой.Но было одно странное «но»: уж очень она была бледной. Кожа словно просвечивалась, сквозь неё проступали тонкие синие жилки на висках и запястьях. В полутени зала её лицо казалось почти прозрачным, а глаза, большие и тёмные, выделялись особенно резко.— Ну что, ваше высокородие, — пробасил Быков, поднимая бокал с бордовым вином, — поведайте, зачем пожаловали в наши края? Неужто ради красоты наших пейзажей? Хаха!БабаДруцкий сдержанно улыбнулся:— Визит мой носит служебный характер, Артамон Петрович. Расследую дело о пропажах в окрестных деревнях.— Пропажи? — Быков наморщил лоб. — Ах да, помню, чтото такое болтали Но ято тут при чём? У меня всё на учёте, ни одна курица не пропадёт без моего ведома!Анна слегка повернула голову к мужу:— Дорогой, может быть, мы могли бы чемто помочь господину статскому советнику? — её голос звучал мягко, но в нём чувствовалась скрытая твёрдость.— Помочь? — Быков фыркнул. — Ты, милая, в дела мужские не мешайся. Пусть господин сыщик сам разбирается. А мы лучше выпьем за здоровье государя!Он снова поднял бокал и сделал большой глоток, затем подмигнул горничной:— Эй, Машка, подайка осетринки! Да поближе подойди, не бойся!Девушка покраснела и потупила взгляд, поспешно переставляя блюдо. Анна едва заметно вздохнула, но промолчала. Её пальцы, тонкие и белые, слегка дрогнули на краю салфетки.БабаДруцкий наблюдал за этой сценой с холодным вниманием. Он отметил:как Анна старается не смотреть на поведение мужа;как она время от времени касается пальцами виска, будто у неё болит голова;как её взгляд на мгновение встречается со взглядом горничной — в нём читается сочувствие и какаято затаённая тревога.— Скажите, Артамон Петрович, — спокойно произнёс БабаДруцкий, — вы не замечали ли чеголибо необычного в последнее время? Странных людей, ночных огней, какихто слухов среди крестьян?Быков махнул рукой:— Крестьяне — народ тёмный, вечно им чтото мерещится. То леший, то домовой, то ещё какая нечисть. Я им строго настрого запретил болтать всякой ерундой. Дисциплина, сударь, дисциплина — вот залог порядка!Анна подняла глаза на гостя:— Простите мужа, ваше высокородие. Но, признаться, я и сама слышала коекакие разговоры. Будто в лесу по ночам видят красные огни— Молчи, женщина! — рявкнул Быков. — Нечего басен распространять!Она опустила взгляд, но БабаДруцкий успел заметить в её глазах не страх, а скорее досаду и усталость.«Интересная пара, — подумал он. — Тиран и жертва. И, кажется, жертва куда умнее, чем хочет казаться»Поручик Гравюров, до этого молчавший и внимательно изучавший сервиз, осторожно добавил:— А не могли бы вы, милостивая государыня, рассказать подробнее про эти огни?Анна помедлила, бросила быстрый взгляд на мужа — тот как раз отвлекся на новое блюдо — и тихо ответила:— Говорят, они появляются над старой мельницей. Но я сама, конечно, не виделаБыков громко захохотал:— Вот видите, господин сыщик? Бабьи россказни! А вы, Анна, лучше бы следили за хозяйством, а не слушали болтовню деревенских дурочек!БабаДруцкий кивнул, делая мысленную пометку: «Старая мельница. Красные огни. Проверить».Обед продолжался, но теперь чиновник уже не столько следил за блюдами, сколько изучал хозяев имения — их жесты, взгляды, интонации. Контраст между ними был столь разителен, что невольно напрашивался вопрос: что же на самом деле скрывается за фасадом этого богатого дома?

Конная прогулка

Конная прогулка и мельник ОсипПосле обеда гостей распределили в гостевой дом. Все вещи поручика и БабаДруцкого были уже доставлены в комнаты прислугой. Гостевой дом был немного скромнее барского, но тоже не лишён изыска — истинная «скромность богача», как любил говорить Аркадий Семёнович.В комнате, где поселили БабаДруцкого, располагались:двуспальная кровать с высоким резным изголовьем и пуховым одеялом, взбитым с педантичной аккуратностью;шкаф из тёмного дуба с зеркальными дверцами, в которых поблескивали отсветы вечернего солнца;рабочий стол из красного дерева с чернильным прибором, стопкой чистой бумаги и песочницей — словно приглашал к размышлениям и записям;тумбочка с зеркалом в бронзовой оправе, чуть потускневшей от времени;мягкий ковёр у кровати, приглушавший шаги и создававший ощущение уюта.Служанка, которая заправляла кровать, сменив при этом постельное бельё с едва заметной монограммой, сообщила, что ужин будет в семь вечера, и попросила не опаздывать. Произнесла она это с поклоном, но в глазах читалась некоторая настороженность — будто предупреждала: «В этом доме лучше не нарушать распорядка».Взяв необходимые вещи и переодевшись для конной прогулки, БабаДруцкий и поручик направились к конюшне, где их уже ждал конюх, приготовивший для верховой поездки лошадей. Аркадий Семёнович выбрал чёрную как смоль кобылку с блестящей шерстью и живыми, умными глазами — она переступала с ноги на ногу, будто предвкушая скачку. Гравюрову достался пепельный с чёрными вкраплениями мерин — спокойный, с широкой спиной и крепкими ногами, словно созданный для долгих переходов.Выехав со двора, они направились в сторону ближайшей деревни, где, по сообщениям, пропало несколько коров и пара собак у местных жителей.Пока лошади шли шагом по грунтовой дороге вдоль золотистых полей, БабаДруцкий обратился к порутчику:— Как вам контраст между супругами — барином и его женой?Гравюров, поправив фуражку и поёрзав в седле, ответил:— Контраст огромный: деспот и жертва, старик и молодая девушка. Она словно цветок в клетке — бледная, утончённая, а рядом — этот Быков.— Да, много странностей в этом имении, — задумчиво добавил БабаДруцкий. — Обратите внимание: Анна, кажется, знает больше, чем говорит. А бледность её — он сделал паузу, — впрочем, может, это веяние современной моды. Нынешние дамы почитают за красоту мраморную белизну кожи. Говорят, даже свинцовые белила употребляют, лишь бы не быть румяными, как крестьянки.Поручик хмыкнул:— И в самом деле, нынче бледность — признак благородства. Но всё же в её случае она какаято слишком бледная. Словно она не из этого мира, а из какогото другого.Аркадий Семёнович кивнул:— Любопытно. Очень любопытно. Будем наблюдать.Их путь пролегал вдоль полей, засеянных пшеницей, мимо рощи, где щебетали птицы, и рядом с ветряной мельницей.— А мельницато потрепана временем, — заметил поручик, разглядывая покосившуюся конструкцию с обвисшими парусами. — Что это за мельник, что так относится к сооружению, от которого зависит многое в деревне?— Вот это мы и узнаем, — ответил Аркадий Семёнович, указывая хлыстом в сторону старика в льняной рубахе, портах, лаптях и соломенной шляпе, который как раз затаскивал мешки с повозки.БабаДруцкий пришпорил лошадь и направился к мельнику. Гравюров последовал за ним.— Добрый день, отец, — приветствовал мельника Аркадий Семёнович. — Не подскажете, кто здесь отвечает за мельницу?Старик выпрямился, вытер руки о рубаху и поднял глаза:— Я и отвечаю, барин. Мельник я — Осип.— Вижу, дела идут не лучшим образом, — БабаДруцкий окинул взглядом обветшалую конструкцию. — Неужто хозяин имения не выделяет средств на ремонт?Осип вздохнул, покосился по сторонам и тихо ответил:— Выделяет, да только не доходит оно до мельницы. Быковто наш всё в город отсылает, а нам крохи остаются. Да и то — он замолчал, прикусив губу.— Говорите смело, — подбодрил его Аркадий Семёнович. — Мы здесь, чтобы разобраться с пропажами в деревне. Может, и ваша мельница както связана с этим?Мельник огляделся ещё раз, понизил голос:— Сказывают, по ночам тут огни красные видят. У самой плотины. И собаки перед пропажей всё выли, да так жутко — аж мороз по коже.Гравюров переглянулся с БабаДруцким.— Красные огни? — переспросил поручик. — Где именно?— У старой плотины, за мельницей, — прошептал Осип. — Я сам не видал, но мужики говорят — будто ктото там ходит. Не человек, а тень с глазами огненными.— А что с крестьянами? — внезапно сменил тему БабаДруцкий. — Как они живут под началом Быкова?Осип горько усмехнулся, окинув взглядом поля:— Да как живут Быков установил такую ренту за аренду земли, что люди еле концы с концами сводят. Думают: или на посев что оставить, или с голоду не умереть. А сам катается как сыр в масле, этот Быков. В городе у него дома, в Петербурге родня важная, а мы тут — как сорняки на обочине: растим хлеб, а едим мякину.— И никто не жалуется? — уточнил Гравюров.— Кому жаловаться? — махнул рукой Осип. — Он тут и судья, и закон. Кто слово против скажет — того плетьми. Да ещё и долг накинет за «непослушание». Вот и молчим. А пропажи эти Может, это нам знак свыше? Или наказание за то, что терпим тирана?Аркадий Семёнович достал блокнот и сделал пометку: «Плотина за мельницей. Красные огни. Проверить ночью. Изучить вопрос ренты Быкова».— Спасибо, Осип. Если вспомните ещё чтото — дайте знать. Мы остановимся в гостевом доме у Быкова.Мельник кивнул, снова взялся за мешок, а БабаДруцкий развернул лошадь.— Что думаете, Александр Степанович? — спросил он у поручика.— Похоже, слухи не врут, — отозвался Гравюров. — Но кто стоит за этими огнями? И как это связано с пропажами?— Скоро узнаем, — твёрдо сказал Аркадий Семёнович. — А пока — продолжим опрос жителей деревни.Они двинулись дальше, оставляя за собой мельницу и задумчивого мельника, а впереди уже виднелись крыши деревенских домов.

Смерть в подвале

— Ааа! Ааа! Помогите! — прокричала Маша, когда нечто волокло её за волосы по земле. Ветки и камни царапали спину, а в ушах стоял гул, будто сама земля стонала от ужаса. В тот же миг ктото ударил её по голове — глухой, тяжёлый удар, от которого мир на секунду вспыхнул ослепительной белизной, а затем погрузился во тьму.Пришла в себя она только в непонятном помещении с каменными стенами, покрытыми плесенью и странными символами, будто выцарапанными ногтями в агонии. Тускло горевшие факелы отбрасывали дрожащие тени, которые, казалось, шевелились сами по себе — то вытягивались, то сжимались, словно живые существа. Воздух был пропитан запахом сырости, гнили и чегото ещё — сладковатого, тошнотворного, будто гдето рядом разлагалось чтото давно мёртвое.Маша чувствовала, как кровь приливает к голове — та кружилась, подступала тошнота, а рана на затылке пульсировала острой, рвущей болью. Её ноги были связаны грубой верёвкой, и за них она была подвешена за крюк на потолке помещения. Тело висело под странным углом, мышцы рук и плеч уже начинали неметь от напряжения. Перед глазами всё плыло и крутилось — медленно, мучительно, будто её кружат на карусели, которая никогда не остановится. Она попыталась пошевелиться, но без толку: верёвки держали крепко, врезаясь в кожу, оставляя на запястьях кровавые полосы.— Привет, Машенька, — раздался голос из темноты. Низкий, шипящий, с нотками извращённого удовольствия.Маша дёрнулась, застонала от боли и взвыла:— Ппощадите Прошу вас Я никому ничего не расскажу Отпустите Я ничего не видела Ничего не знаюИз мрака выступила женщина в чёрном плаще. Капюшон скрывал лицо, лишь бледные губы и острый подбородок виднелись в проёме тени. Её пальцы, длинные и тонкие, как паучьи лапы, сжимали хрустальный бокал — тот мерцал в свете факелов, отражая багровые блики.— Ну уж нет, — прошипела незнакомка, медленно приближаясь. Её шаги звучали едва слышно, но каждый отдавался в голове Маши глухим стуком. — Такой изысканный вкус Я ни за что не отпущу. Ты ведь знаешь, что кровь молодых девственниц — самая сладкая?— Ннет — прошептала Маша, чувствуя, как слёзы катятся по щекам. — Пожалуйста У меня мама больна Ей нужны лекарства Я всего лишь горничная, я ничего не знаНезнакомка резко оборвала её:— Молчи. Твои мольбы лишь портят момент.Подойдя вплотную, она подтянула путы выше, освобождая вены на предплечье. Затем поднесла сосуд и медленно, нарочито медленно, полоснула ногтем по коже. Ноготь оказался острым, как лезвие, и тонкая струйка крови потекла в сосуд, падая каплями — кап кап— Слышишь? — прошептала женщина, наклоняясь к самому уху Маши. — Это музыка моей души. Каждая капля — нота. Каждый крик — аккорд.Существо поднесло бокал к губам и, прикрыв глаза, с наслаждением начало потягивать кровь, смакуя каждый глоток.— Не дёргайся, — прошипела она, вновь приближаясь. — Будешь дёргаться — будет больнее, и кровь разбрызгаешь, а я её хочу собрать побольше. Мне нужно ровно двенадцать капель левой руки и столько же — правой. Ритуал требует точности.Поднеся тазик, существо поставило его снизу, под телом Маши. Затем ногтем вскрыло вены на второй руке — так же неторопливо, с какойто извращённой аккуратностью. Кровь потекла сильнее, застучав по металлу тазика частым ритмом.— Зачем?.. — выдохнула Маша, чувствуя, как силы покидают её. — Что вы делаете?..— О, милая, — женщина улыбнулась, и в этой улыбке не было ничего человеческого. — Я дарю тебе вечную жизнь. В моей памяти. В моём бокале. В моих венах.Маша попыталась закричать, но из горла вырвалось лишь:— Поща — а дальше — бульканье, хрип.Тело ещё несколько раз вздрогнуло в последних предсмертных конвульсиях, затем обмякло. Существо замерло, разглядывая свою работу. Оно поднесло хрустальный бокал к свету факела, любуясь рубиновым оттенком жидкости, и тихо, почти нежно, произнесло:— Спасибо, милая. Ты была прекрасна.Оно сделало ещё один глоток, затем повернулось к выходу. Плащ зашуршал по каменному полу, шаги затихли в глубине подземелья, а факелы продолжали мерцать, отбрасывая зловещие тени на безжизненное тело, подвешенное под потолком. В тишине было слышно лишь, как капли крови всё ещё падают в тазик: кап кап кап.

Прогулка у озераПроснувшись рано утром с первыми лучами солнца, Аркадий Семёнович БабаДруцкий оделся без спешки — неторопливо, как человек, привыкший ценить каждую минуту и не растрачивать силы попусту. Выйдя во двор, он направился к берегу пруда, где мелкая рыбёшка, будто радуясь наступившему дню, то и дело выпрыгивала из воды, оставляя на зеркальной глади круги, быстро таявшие в утренней дымке.Добравшись до берега, БабаДруцкий снял обувь и, ступив босыми ногами на траву, прикрыл на мгновение глаза. Роса была холодной, почти ледяной, но эта резкая свежесть бодрила, прогоняя остатки сна. Это был один из его любимых ритуалов — побродить в одиночестве, ощущая под ступнями живую, влажную землю. В такие минуты к нему всегда приходили самые ясные мысли, и он не раз говорил, что именно так, без сапог и мундира, лучше всего чувствуется пульс жизни.Он не успел как следует насладиться тишиной и своими размышлениями, когда изза раскидистой ивы показалась Анна. Она двигалась плавно, почти бесшумно, и на миг Аркадию Семёновичу показалось, что перед ним не живая женщина, а фарфоровая статуэтка, случайно ожившая в этом сонном имении.Анна была одета, как подметил про себя статский советник, с изысканной строгостью — в платье с корсетом на манер императрицы Марии Фёдоровны, подчёркивавшем хрупкость её фигуры. На голове у неё красовалась аккуратная шляпка белого цвета со страусиным пером, слегка наклонённая вперёд, а в руках она держала лёгкий зонтик, которым прикрывалась от солнечных лучей, хотя те ещё не успели стать по-настоящему жаркими.— Доброе утро, ваше высокородие, — поздоровалась она негромко, чуть склонив голову. Голос её звучал мягко, но в нём угадывалась скрытая твёрдость.— Доброе утро, сударыня, — ответил БабаДруцкий, слегка поклонившись.— Ах, прошу вас, Аркадий Семёнович, — поспешно добавила Анна, чуть нахмурив тонкие брови. — Обращайтесь ко мне просто «Анна». Мне так привычнее слышать, и я так себя комфортнее чувствую. В этом доме и без того слишком много церемоний.— Как вам будет угодно, Анна, — спокойно согласился БабаДруцкий. — Прекрасная погода, не находите? В столь великолепном виде рассвет особенно хорош.— Да, — тихо отозвалась она, глядя кудато вдаль, поверх водной глади. — Рассвет здесь всегда особенный. Будто весь мир на миг замирает, чтобы собраться с силами перед новым днём.— А я вижу, вы гуляете босиком по траве утром, — заметила Анна, слегка улыбнувшись, но улыбка вышла невесёлой, словно ей было жаль нарушать эту минуту уединения.— Всенепременно, — кивнул Аркадий Семёнович. — Это позволяет проснуться и чувствовать себя бодро весь день. Да и врачи советуют: говорят, полезно для здоровья — связь с землёй, так сказать. Если хотите, попробуйте. Ощущение весьма отрезвляющее.— Всенепременно, но не сегодня, — покачала головой Анна, крепче сжав ручку зонтика. — Не сегодня.Так они болтали около часа — о пустяках, о погоде, о старинных обычаях, о том, как меняется свет на воде в разное время суток. Разговор тек легко, почти непринуждённо, но Аркадий Семёнович не упускал ни одной детали. Он подметил, что Анна, говоря с ним, время от времени чуть наклоняла голову, словно прислушивалась не столько к словам, сколько к интонациям. Её взгляд скользил по его лицу, задерживался на жестах, будто она пыталась разгадать в них чтото важное — скрытый смысл, тайное намерение, намёк на истинные цели его приезда.Она рассматривала его с какимто непонятным интересом, изучая язык его жестов, словно перед ней был не просто статский советник, а сложный шифр, который ей непременно нужно было разгадать. И в этом внимании не было ни кокетства, ни простой женской любознательности — только напряжённая, почти отчаянная сосредоточенность человека, для которого от ответа на этот вопрос зависит слишком многое.«Что же ты ищешь во мне, милая Анна?» — мысленно спросил БабаДруцкий, но вслух лишь улыбнулся и перевёл разговор на чтото совсем безобидное — на цвет утреннего неба, на пение птиц, на то, как быстро рассеивается туман над прудом.А про себя отметил в блокноте, едва заметно достав его из кармана и сделав короткую запись: «Анна. Чрезмерное внимание к моим словам и жестам. Знает чтото или боится, что я узнаю?»