Бывшая жена, которую дракон не отпустил

Лара забрала тарелки. Суп в них почти остыл.

Я встала, отряхнула колени. Нитта подняла голову и посмотрела на меня снизу вверх.

— Госпожа, — сказала она, — а завтра меня тоже послушают?

Я присела перед ней на корточки. Ее перевязанная рука лежала на колене, и я накрыла ее своей.

— Послушают, — сказала я. — Если ты захочешь говорить.

Она кивнула. Глаза у нее были серьезные, и я впервые подумала, что ей не восемь, а все десять, и что она пережила в этом доме больше, чем я за три года в приюте.

Я взяла Соню за руку, Нитту за другую, и мы пошли по коридору к лечебнице. Лотар ждал у двери с фонарем. Он не сказал ни слова, просто кивнул и пошел впереди, освещая дорогу. На лестнице пахло капустой и холодным камнем, и где-то наверху хлопнула дверь — это Ника собирала вещи.

В лечебнице я усадила Соню и Нитту на кровать, накрыла одной шалью. Потом подошла к столу и достала из нижнего ящика чистый лист. Я села и начала писать показания для Дарена — перечень расхождений по книге, подделанные подписи, имена свидетелей. Рука у меня больше не дрожала.

Нитта уснула, свернувшись калачиком. Соня сидела рядом, не спала, смотрела, как я пишу.

— Риана, — сказала она тихо, — а если завтра совет решит, что ты не старшая?

Я отложила перо.

— Тогда я уйду. И уведу тебя.

— А Нитту?

Я посмотрела на спящую девочку. На ее перевязанную руку. На синяк под ухом, который она прикрывала чубчиком.

— И Нитту, — сказала я. — Если она захочет.

Соня кивнула. Она впервые за три года не спросила, куда мы пойдем.

Соня все еще спала, вытянувшись на узкой койке, как подрезанная. Я накрыла ее курткой Арта и пошла вниз. На лестнице пахло сырым камнем и остывшей кашей, кухонная пристройка уже дышала холодом, потому что печь к утру забыли подтопить.

Ивар стоял у дверного косяка, сжимал в кулаке моток тонкой проволоки и смотрел на меня так, будто я ему задолжала.

— Госпожа Риана.

Я остановилась.

— Что?

— Дверь в лечебницу. Прежний замок ржавый. Я поставил новый, ключ на подоконнике.

Он говорил коротко, без славословий, словно докладывал кузнецу. Я знала, что он имеет право войти в кабинет Арта для ремонта цепи камина. Цепь была старая, звено за звено, и я видела, как он возился с ней позавчера, пока я мерила Нитте температуру.

— Спасибо, — сказала я.

Он не кивнул и не поклонился. Только отступил на шаг, и я заметила у него на поясе, под клещами, маленький бронзовый знак с вензелем старшей жены дома. Тот самый, который носила Лара, пока Седая была жива. Теперь знак висел у него. Я не спросила почему, потому что в доме Вейсар одни вопросы стоят денег, а другие — крови.

Я взяла ключ с подоконника. Медь была теплая, как только что вынутая из огня, хотя печь в кухонной пристройке давно остыла. Я сжала ключ в кулаке, пошла к себе в лечебницу и на секунду остановилась перед дверью. Латунная пластинка на новом замке была уже не пустая, на ней кто-то нацарапал ножом вензель. Вейсар. Не просто метка, а весь герб: драконья голова, корона из семи звеньев, под ней хвост, свернутый в кольцо. Я провела пальцем по царапине. Грубовато, но точно. Ивар никогда не ставил чужой знак на свою работу, он ставил тот, под которым жил.

Я отперла дверь, вошла, положила ключ на стол рядом с банкой мази и села считать.

Цифры не сходились. Книга Ники кончалась на шестьдесят восьмом серебряном за месяц, я вывела на отдельный лист расхождения за два, итого копейка в копейку сходилось на семьдесят два. Но в кладовой Лары по второй тетради, которую я выпросила под предлогом трав, за тот же срок ушло еще сорок один серебряный, и в графе расход кузнец записал двадцать серебряных за новый замок. На двери лечебницы. На моей двери. Я перечитала строку и закусила губу.

Получалось, что деньги на замок для меня платил не Ивар из своих. Это были хозяйские деньги, которые Ивар списал под отчет. А подпись под его распиской стояла не моя, не Арта, не Лары. Подпись стояла Ники. Это значило, что Ника знала про новый замок. А раз знала, значит, санкционировала. Потому что прежний замок был ее, ржавый, чтобы чужие шаги под дверью лечебницы были слышны наверху, в хозяйском крыле.

Я достала из-под матраса письмо Седой и подписанный Артом лист. Положила рядом с квитанцией матери на сорок серебряных и перечитала каждую строчку. Потом написала на чистом листе, прямо по черновику, пять строк.

«К расходной книге дома Вейсар за два месяца. По книге Ники расхождение семьдесят два серебряных. По кладовой Лары за тот же срок сорок один. Итого сто тринадцать. В том числе двадцать серебряных за новый замок в двери лечебницы, списанные под подписью Ники. Замок поставлен кузнецом Иваром после отъезда прежней ключницы.»

Подписала. Спрятала лист в кожаный конверт.

За стеной снова хлопнула дверь. Не парадная, черная, к кухонной пристройке. Я выглянула в коридор и увидела Лару. Она несла поднос с чайником и тремя чашками. На скуле у нее расплывался желтый синяк. Она увидела, что я смотрю, и опустила глаза.

— Кто?

— Ника, — ответила Лара тихо. — За ключ, который я отдала не тому, кому она велела.

Я втянула ее в лечебницу, посадила на табурет, взяла с полки вторую банку мази, ту, с лавандой и пчелиным воском. Синяк был свежий, подсохшая кровь под кожей, не разлив. Я намазала скулу, не жалея, и метка под рукавом стала теплой без толчка.

— Лара, — сказала я. — Зачем она поставила ржавый замок на эту дверь?

— Чтобы слышать шаги, госпожа. Чтобы знать, когда вы выходите и к вам приходят. Прежний управляющий докладывал ей каждое утро.

— А новый замок?

— Господин Ивар поставил его вчера на рассвете. Он сказал Нике, что задвижка разносится и пройдет любой, кто захочет. Она не проверила.

— Ивар списал за него двадцать серебряных из хозяйских денег, а не из своих.

— У него своих нет, госпожа. У него только этот дом.

Я посмотрела на ключ в своей руке. Потом на синяк у Лары. Потом на лестницу, по которой через час должны были сойтись к обеду Арт и Торис, чтобы обсудить опись имущества за год. Я сложила вчетверо лист с расхождениями, прижала к виску и минуту молчала.

— Лара. Когда приедет поверенный совета, ты будешь свидетельницей по расходной книге. Здесь, в лечебнице, не в большом зале. Скажешь, что расходную тетрадь всегда вела Ника и что ключ от кладовой она отдавала себе сама.

— Госпожа, если она узнает, она...

— Она узнает, — сказала я. — Я хочу, чтобы ты успела сказать первой.

Лара кивнула. У нее задрожали пальцы. Я налила ей чаю, тот, горький, из общего котла, и подвинула к ней кусок хлеба. Она пила медленно, а я сидела рядом и считала в голове сто тринадцать серебряных, двадцать из которых Ивар потратил на замок, чтобы мои шаги под дверью больше не были чужими.

Потом я заперла лечебницу на новый замок, ключ повесила на пояс поверх передника и впервые за неделю положила его на виду.

За стеной хлопнула входная дверь. Это Ника вышла к карете. Я слышала, как Лотар отпирает ворота, как скрипят колеса по мокрому снегу. Потом тишина.

Я дописала показания. Подписала. Положила в кожаный конверт к письму Седой. Конверт спрятала под доску кровати, рядом с распиской Ники на кружево.

Печать на запястье светилась ровным оранжевым светом, и я впервые за три дня уснула без ключа под подушкой.

Глава 5. Разговор после совета

Первый звук в доме утром - это не будильник, а ее шаги. Лара ставила медный чайник на плиту и несла миску для Нитты по левому коридору, мимо моей двери, тихо, как мышь, чтоб не задеть. Я слышала, как прогибается половица под ее тяжелой поступью, и успевала отвернуться к стене, делая вид, что сплю. Не из вежливости, просто не хотела показывать, как у меня трясутся руки.

Соня спала рядом, свернувшись под серой шалью, которую выдала Лара. Под шалью - тонкое одеяло, под одеялом - моя сестра четырнадцати лет, ради которой я согласилась жить под одной крышей с бывшим мужем. Ее дыхание было ровным, теплым, безопасным, и от этого мне стало только хуже. Я знала, что она здесь только потому, что я попросила у старейшин право, которое мне приписала печать. Право голоса за нее. Право голоса для старшей кровной женщины дома. Звучало как приговор, на самом деле - как сделка с людьми, которые не хотели отдавать меня сестре чужому лорду.

Я села, свесив ноги с кровати, холодный пол обжег ступни. Через щель в ставнях тянуло сыростью и дымом соседней деревни, и где-то в глубине дома скрипнула дверь - это Арт ушел в кабинет, я узнала его шаг, тяжелый и немного неровный на правую ногу. Печать на моем запястье отозвалась теплом, не жаром, просто теплом, будто кто-то положил ладонь поверх кости. Три дня назад я ненавидела это тепло. Сегодня это было единственное, что говорило мне, что я в своем уме.

Под подушкой лежала записка, которую я вчера вытащила у слуг. Записка от матери. Она писала, что если я не откажусь от Сони публично, она выдаст ее лорду Корвену сама, через совет, и плевать ей на мои права. Писала мелким почерком, который я помнила по всем ее счетам из лавки. Я спрятала письмо между страницами лечебной книги, туда, куда никто не полезет - в описание язвенной горячки, между случаем трехлетней давности и списком трав для ожогов.

Лара постучала тихо, едва слышно, как стучат только к тем, кого боятся разбудить.

- Госпожа, - сказала она через дверь, - к вам пришли. Мира с рынка. Говорит, что у нее новости по вашему делу и она не уйдет.

- Пусть войдет, - сказала я, торопливо натягивая платье. - И пришли ко мне Соню.

- Она уже здесь, госпожа. С самого рассвета. Я несла для нее молоко.

Мира вошла, пахнущая репейником, дешевым маслом и рыбой, в мятой шали и с корзиной, в которой всегда были чужие письма. Она никогда их не читала - передавала адресату лично, как делают почтальоны в тех местах, где почтальонов не любят. Сегодня в корзине у нее лежал серый сверток, перетянутый бечевой.

- Риана, - сказала она, не здороваясь, потому что мы были знакомы слишком долго, чтоб тратить время на вежливость. - Тут тебе две новости, одна хуже другой. Плохая - Ника вчера ходила к настоятельнице Иввей с жалобой, что ты не имеешь права держать у себя Соню без согласия матери. Хорошая - Иввей ей отказала, потому что у тебя есть подпись лорда и печать жива. Плохая - мать твоя вчера подала прошение в городской совет. Хорошая - совет его вернул, потому что не имеет права решать за старшую кровную женщину дома Вейрхов.

Мира выложила сверток на стол, и я развязала бечеву. Внутри была копия прошения матери - видимо, кто-то в совете снял для Миры копию, потому что Мира не умела писать, зато умела договариваться с людьми, которые умели.

- Она просила отдать тебя под опеку лорду Корвену на тех же условиях, на каких отдала меня, - сказала Мира, глядя на меня так, как смотрят на чужую беду, которую видели много раз. - На свадьбу через месяц, если ты не откажешься от Сони.

- Она не имеет права, - сказала я. - Я забрала Соню по праву старшей кровной женщины.

- Имеет, - поправила Мира, - если ты откажешься сама. И она тебя вынудит, потому что у нее есть письмо, в котором ты отказываешься от сестры три года назад. Подписано твоей рукой. Помнишь?

Я помнила. Я тогда уходила из дома Арта, мне нужно было отказаться от всего, чтоб городской совет не забрал меня в уплату долга, и я подписала все, что мать подсунула. Один лист, в графе - отказ от сестры. Это было условие моего ухода.

- Копия или оригинал? - спросила я.

- Оригинал, - сказала Мира. - У нее хранится. Ника привезла из города.

В коридоре раздались шаги Арта, тяжелые и неровные, и я почувствовала, как печать снова теплеет, уже не на запястье, а где-то под ребрами. Он остановился за дверью, и я знала, что он слышит, потому что дверь была тонкая, а он слушал хорошо.

- Позови его, - сказала я Мире. - Если уж он тут.

Арт вошел, молча кивнул Мире, посмотрел на развернутый лист на столе, потом на меня. У него были темные круги под глазами и запах железа - он всегда так пах по утрам, когда точил бритву.

- Я слышал, - сказал он, не спрашивая.

- У тебя есть право поставить свою подпись под моим отказом от отказа, - сказала я. - Ты лорд дома, я твоя кровная женщина по печати, моя сестра живет в твоем доме. Подпиши, что сестра остается здесь под моей защитой до тех пор, пока я не решу иначе.

Он смотрел на меня, не мигая, и я видела, как у него на скуле дернулась мышца. Нитта рассказала мне, что эту ссадину оставила Ника, я записала. Сейчас ссадина почти зажила, осталась тонкая белая полоска, как отметина от чужого ногтя.

- Это публично, - сказал он.

- Да, - сказала я. - Публично. У тебя есть старейшины, у меня есть сестра. Подпиши.

Он подошел к столу, взял перо из моей руки - его пальцы были холодные, и я отдернула ладонь раньше, чем он успел коснуться, - и подписал ниже моей строки. Подпись была короткая, четкая, как у человека, который привык подписывать приговоры.

- Теперь, - сказал он, - пусть попробуют.

Мира смотрела на мою руку, на перо, которое теперь лежало на столе, и я видела, что она считает. Мира всегда считала - то серебро, то слова, то чужие поступки, и редко ошиблась. Сейчас она сложила в уме мою просьбу, подпись Арта, его лицо и решила, что нам хватит.

- Завтра, - сказала она, - к полудню будет копия у настоятельницы Иввей, и Ника это узнает через два часа. Дальше твоя мать.

- Дальше моя мать, - повторила я, и это звучало как приговор, потому что мать не из тех женщин, которые сдаются на полпути.

Мира собрала корзину, кивнула Арту без улыбки - они не любили друг друга, и оба это знали, - и ушла. В коридоре пахло ею еще с минуту, репейником и рыбой, потом запах вытеснил дым из кабинета, в котором Арт стоял, не двигаясь, и смотрел на меня так, будто я была задачей, которую он не знал, как решать. Потом он сказал:

- Соню я видел утром. Она несла молоко из кухни, и у нее руки ледяные.

- У нее всегда ледяные руки, - сказала я. - Это не твое дело.

- Мое, - ответил он, и я не стала спорить, потому что он был прав: пока она под моей защитой, она и под его крышей, и его долг - проследить, чтобы она ела. Это звучало странно из его уст, но я уже привыкла, что от него звучит странно все, что он говорит мне, а не про меня.

Я поднялась, взяла лечебную книгу со стола, сунула в нее записку матери поглубже, между страницами про язвенную горячку и список трав от ожогов, и прижала к груди. Арт смотрел на книгу, на мои руки, на запястье, где под кожей тлела печать, и я видела, как у него сжались челюсти. Он знал, что в книге что-то есть, и не спросил. Это было между нами, как и все остальное, - молчание, которое мы оба выбрали.

- Мне нужно к Нитте, - сказала я. - У нее вчера поднялся жар, и я хочу посмотреть повязку.

- Я провожу, - сказал он.

- Не надо, - сказала я, и сама услышала, как это прозвучало - резко, почти грубо, и сразу пожалела, потому что он не сделал мне ничего, кроме подписи, и подпись была публичной.

Он чуть отступил от двери, давая мне пройти, и запах его - железо, хвоя, сухой дым - остался у меня на плече, как чужое прикосновение. Я шла по коридору, прижимая книгу к груди, и слышала его шаги за спиной, тяжелые и неровные на правую ногу. Он не отставал и не догонял, просто шел на полшага сзади, как идет хозяин дома за женщиной, которую только что признал при всех.

У двери лечебницы стояло ведро с чистой водой, и я поняла, что это Лара, Лара всегда оставляла воду, когда кто-то из детей мог проснуться в жару. Я толкнула дверь плечом, вошла, и запах трав и лаванды ударил мне в нос, как знакомый кулак.

Нитта сидела на кровати, босая, в чужой рубашке до пят, и смотрела на меня большими глазами. Соня сидела рядом, читала ей вслух по складам, и голос у Сони был тихий, ровный, как у учительницы в приюте. Я остановилась у двери, забыв, что хотела войти быстро, потому что в этой маленькой комнате было все, ради чего я согласилась жить под одной крышей с бывшим мужем: моя сестра, чужой ребенок, который мне поверил, и теплая печка, в которой горела не зола.

- Дай посмотрю руку, - сказала я Нитте, присев перед ней на корточки, и она послушно подняла локоть, на котором под повязкой розовела заживающая кожа.

- Соня, - сказала я, не оборачиваясь, - после повязки мы поедим, и я посмотрю твою сумку. Завтра к тебе придет учитель из городской школы.

- Учитель? - спросила Соня, и в голосе у нее было столько удивления, что я почувствовала, как у меня сжимается горло.

- Учитель, - повторила я. - По праву старшей кровной женщины я могу потребовать для тебя место в школе, и я потребовала. Лорд подписал.

За спиной у меня Арт кашлянул, и я знала, что он там, в коридоре, и слышит каждое слово, и молчит, потому что я сказала правду. Я не обернулась. Я сняла повязку с локтя Нитты, осмотрела рану, намазала мазью, которую сама же сварила вчера, и подумала, что впервые за три дня я делаю что-то своими руками, и это не документ, и не спор, а просто работа, за которую мне никто не должен.

Когда я выпрямилась, в коридоре уже никого не было. На подоконнике лежал ключ от черной лестницы - новый, медный, без бирки. Я взяла его, и он оказался теплым, как будто его держали в руках, и я поняла, что это значит: дом признал мою территорию, и я больше не гостья, и даже не бывшая жена, а человек, у которого есть ключ и работа, и сестра, которую я увезу отсюда только вместе с собой.

Ключ жег ладонь через холодный металл. Я сжала его и пошла по черной лестнице вверх, считая ступени, чтобы не думать о том, что Арт только что подписал мне право на сестру и на учителя, и на кусок чужой жизни, который я отвоевала не поцелуем и не слезами, а двумя строчками под моей подписью. На седьмой ступени я остановилась, потому что услышала шаги внизу, тяжелые, неровные, с припаданием на правую ногу, и печать под рукавом дернулась, как натянутая струна. Он не окликнул. Я пошла дальше.

В кладовой пахло сушеной мятой и старым деревом. Я зажгла свечу, достала с верхней полки жестяную коробку с ее меткой и высыпала на стол. Под крышкой лежало не то, что я ожидала. Вместо ленты или засушенной розы - длинный женский локон, перевязанный ниткой, и записка без подписи, всего четыре строки: "Если он женится снова, верни ему ключ от старой башни. Седая знает." Я перечитала дважды. Локон был мой, срезанный с моей головы в первую брачную ночь, я помнила ножницы и его руку на моем плече, и холод, и как он дышал мне в висок, не говоря ни слова. Я спрятала локон обратно, закрыла коробку и поставила на место. Записку положила в лечебную книгу, между страницами про родимчик и лихорадку, рядом с материнским письмом, и прижала книгу к груди.

В коридоре было пусто, только на стене дрожал от сквозняка факел. Я пошла к Нитте, потому что обещала, и потому что мне нужно было занять руки работой, пока голова не раскололась от мысли, что Седая, мертвая, снова расставляет сети в моей жизни. У двери лечебницы стояло ведро с чистой водой, и я вспомнила, что уже видела его утром, и поняла: Лара знала, что я приду. Я толкнула дверь плечом.

- Болит? - спросила я, осторожно снимая бинт.

- Нет, - сказала Нитта, и это было ее первое слово за утро.

Соня смотрела на нас, и я видела, что она считает повязки, банки, травы, и решает, хватит ли нам всего до конца недели. Не хватит. Я знала, что не хватит.

- Учитель? - переспросила Соня, и в голосе у нее было столько удивления, что я почувствовала, как у меня сжимается горло.

Нитта вдруг подняла руку и дотронулась до моей щеки сухими пальцами.

- Ты плачешь, - сказала она.

- Нет, - сказала я, - это от дыма.

- Тут нет дыма, - сказала Соня тихо, и я поняла, что она видит меня насквозь, как видят только младшие сестры, которые знали тебя до первого мужа и после последнего.

Я наклонилась, поцеловала Нитту в макушку - пахло лавандой и печным теплом - и выпрямилась. В глазах у меня жгло, но я списала это на бессонную ночь.

- Учись, - сказала я Соне, - читай ей дальше. Я принесу кашу.

Когда я вышла в коридор, Арт стоял у стены, и в руке у него была кружка, от которой пахло мятой. Он не предложил мне, и я не попросила. Он смотрел на книгу, прижатую к моей груди, и я видела, что он знает: в ней что-то есть, и что я не отдам.

- Локон, - сказал он вдруг, и я вздрогнула, потому что не ожидала, что он начнет первым. - Нашла?

Я не ответила. Я прошла мимо него, и печать на запястье дернулась, обдала жаром, потом остыла, и я поняла: он солгал. Не сейчас, а когда-то, в первую ночь, когда ножницы резали мои волосы, и он делал вид, что это ритуал, а не память.

- Мне нужна мука, - сказала я на кухне, обращаясь к Ларе, и экономка молча поставила передо мной миску, и я замесила тесто для каши, и руки мои наконец перестали дрожать.

Мука была старая, с жучком, и я просеяла ее трижды, чтобы вытащить личинок и шелуху, и руки мои наконец перестали дрожать только на дне миски, когда я поняла, что у меня есть дело, у которого есть начало, середина и конец, и никто, кроме меня, не решает, сколько воды лить в тесто. Лара варила кашу в соседнем горшке, молчала, но молчала так, будто знала цену моему молчанию и не лезла с жалостью. Я месила, и через стену было слышно, как Соня читает Нитте по складам: "ко-ро-ва, лю-ди, хо-лод-но", и голос у сестры не дрожал, и я зацепилась за этот голос, как за протянутую руку.

На пороге черного хода лежал чужой плащ. Я узнала ткань - дорогое сукно, мужское, с серебряной застежкой в виде головы ящерицы. Ника ходила в плащах Арта, а плащи Арта не валялись у кухни. Кто-то вошел через заднюю дверь, пока мы варили кашу, и Лара этого не услышала, потому что мы варили кашу. Я отряхнула руки, нашарила полотенце, пошла к двери и увидела кухарку: та стояла за полкой со специями и трясущимися руками насыпала перец в миску для Ники. Я остановилась в дверях, и печать на запястье медленно потеплела, а потом кольнула, как иглой.

- Положи, - сказала я негромко, и кухарка вздрогнула. - Это перец, его не просят сыпать без моего приказа. Я хозяйка на кухне, пока печать жива.

- Она сказала - подать, - пролепетала кухарка, не поднимая глаз.

- Она не хозяйка, - ответила я. - Перец назад.

Кухарка ссыпала перец обратно, и я заметила у нее под фартуком краешек записки, сложенной вчетверо, и прежде чем она спрятала руки за спину, я уже знала, что там: приказ к утру. Записку я не стала брать. Я кивнула, отпустила ее и повернулась к Ларе.

- Ложь, на которой стоит этот дом, кончается сегодня, - сказала я экономке, не повышая голоса. - Ника рассылает приказы по кухне через чужие руки. Покажи мне список ее людей, я хочу знать, кто покупает ей молчание.

Лара не ответила сразу. Она сняла с огня горшок, поставила на поднос и только тогда посмотрела на меня - долгим, материнским взглядом.

- Ты выдержишь совет, девочка? - спросила она. - Тебя там жгут словами, а не огнем, и это больнее.

- Я выдержу совет, - ответила я. - Я три года выдерживала чужой дом без печати. С печатью выдержу совет.

Лара кивнула, подошла к связке ключей на своем поясе и сняла маленький, серебряный, от материнского очага. Я знала, что она не отдаст его до разговора с лордом, но она сняла его и положила на полку передо мной, рядом с медным ключом от черной лестницы, чтобы я видела, что ключ уже мой по праву, и я должна только попросить. Я ничего не сказала. Я взяла миску с кашей и пошла наверх, в лечебницу, потому что там меня ждали две девочки и одна работа, и это был единственный на сегодня титул, который я могла носить без стыда.

У двери лечебницы я остановилась. На пороге сидел Арт, по-турецки, спиной ко мне, и перед ним на полу была расстелена старая карта дома. Он водил по ней пальцем, хмурился, и правое плечо у него дергалось, будто внутри шла борьба, которую я не видела. Печать на моем запястье вспыхнула так, что я зашипела сквозь зубы, и Арт вскинул голову раньше, чем я успела закрыть рукавом запястье.

- Ты варила, - сказал он, не вставая. - Каша из старой муки пахнет жучком. Я знаю.

Я не подошла. Я стояла и смотрела на него сверху вниз, и впервые за утро чувствовала не страх, а ту самую тяжелую ясность, ради которой люди и возвращаются в чужие дома.

- Соня сегодня ночует здесь, - сказала я, не ответив на жучка. - В этой комнате. По праву старшей кровной женщины и по твоей подписи в книге. Я не спрашиваю. Я ставлю тебя в известность.

Он поднялся, и карта сложилась под его ладонью. Он смотрел на мою руку с книгой, на мое плечо с полотенцем, и я видела, что он считает: сколько я уже забрала у него сегодня, и хватит ли ему. Хватит. Я знала, что хватит.

- Где будет спать Нитта? - спросил он, и в голосе у него не было раздражения, только усталость.

- Здесь, - ответила я. - На полу. Я постелю себе у двери. Печать не пустит чужого мужчину в эту комнату до зари, и это единственное правило, которое я сегодня готова благодарить.