Бывшая жена, которую дракон не отпустил

Она взяла миску. Руки у нее дрожали, но она ела аккуратно, по ложке, не роняя, потому что так ее учили.

— Арт знает, что я здесь, — сказала она тихо. — Слуги говорят.

— Знает.

— Он не приходил.

— И не придет, пока я здесь. Это тоже его выбор.

Соня посмотрела на меня, и я увидела, что она поняла. Она была слишком взрослая для своих четырнадцати, и я проклинала себя за каждую секунду, когда мне хотелось, чтобы она была маленькой.

— Мама, — сказала она, — она прислала письмо. Через Миру. Мама пишет, что свадьба с лордом Карном через месяц, и если я не приеду, она продаст дом.

— Я знаю, — я отобрала у нее пустую миску, поставила на поднос. — Мира уже приходила ко мне на рынок. Письмо у меня в кармане.

Соня вцепилась в мою руку.

— Ты меня отдашь?

Я погладила ее по голове, и коса у нее под пальцами была жесткая от дорожной пыли.

— Пока печать жива, ты под защитой старшей кровной женщины дома. Это я. Соня, это я, не мама, не Карн. Ты слышишь меня?

Она кивнула, и я заметила, что у нее на запястье, там же, где у меня, набухла красная полоса. Не печать. Ссадина. Но я похолодела.

— Это откуда?

— Ника, — сказала Соня. — Она приходила вчера. Хотела, чтобы я подписала, что я гостья, а не сестра жены. Я не подписала.

Я встала так резко, что поднос звякнул.

— Покажи.

Соня закатала рукав. Ссадина была свежей, с кровоподтеком вокруг, и по форме я узнала захват — такой берут за руку, когда тащат к столу для подписи.

— Мне нужно к Торису, — сказала я. — Сейчас.

Я спустилась в кухню, убрала поднос в раковину, вытерла руки о фартук и пошла через двор к хозяйственному крылу. У двери в кабинет управляющего стоял Дарен в своей серой куртке, и он держал в руках свиток с сургучом.

— Госпожа, — он поклонился, — я как раз к вам.

— Я к Торису.

— Он у старейшин, — Дарен развернул свиток. — Поверенный города приказал мне передать вам список требований для подтверждения статуса жены. Семь пунктов. Если вы не подпишете их до захода солнца, совет откажет вам в голосе на слушании.

Я взяла свиток. Сургуч был горячий, только что с огня, и я поняла, что совет уже собрался на полдороге к решению. Ника успела.

— Пункт четвертый, — я прочитала вслух, — отказ от претензий на имущество дома. Пункт пятый — подтверждение, что сестра не находится под защитой печати. Кто это писал, Дарен?

— Поверенный города, — повторил он. — Я только курьер, госпожа.

Я посмотрела ему в глаза. Он не моргнул, и я впервые подумала, что у него тоже есть цена.

— Я не подпишу, — сказала я. — До разговора с лордом.

— Тогда совет назначит слушание на завтра.

— Пусть назначает.

Дарен сложил свиток, поклонился и ушел. Я осталась стоять у двери в кабинет, и холодный ветер с кряжа бросил мне в лицо горсть мокрого снега.

В кармане у меня лежали две бумаги. Расписка Ники на кружево и письмо матери к Соне. На запястье горела печать, и я впервые почувствовала, что она не жжет, а считает. Каждую минуту, которую я стою под этой крышей вместо того, чтобы бежать.

Я вернулась в кухню, сняла фартук и пошла к лечебнице. У двери Ивар уже вставил новый замок, и ключ от него он положил на подоконник рядом с моей связкой.

— Ключ подходит, — сказал он.

Я взяла его. Тяжелый, ржавый от пота, теплый от его руки. Повесила на пояс рядом с медным и серебряным, и металл зазвенел, как маленький колокольчик.

В лечебнице пахло сушеной полынью и камнем. Я открыла шкаф, пересчитала банки с мазями. На нижней полке, под марлей, лежала третья расписка Ники, на этот раз на два мешка овса и бочонок с медом.

Я положила ее в карман. Бумаги шуршали друг о друга, и я подумала, что у меня впервые за три года не хватает кармана.

Металл на поясе еще не остыл, а я уже знала, что он стоит за дверью. Замок в лечебнице я переделала под свой ключ, и любая попытка открыть чужой скрежет слышен через две комнаты. Щелкнула щеколда — не моя. Потом тишина, как перед грозой. Потом стук костяшек, три раза, ровно.

Я вытерла руки о фартук. Ссадина на запястье Сони все еще стояла перед глазами, синяя, с отпечатком пальцев, и от этого мне было трудно дышать ровно. Но я открыла.

Арт стоял на пороге без плаща, в одной рубашке, расстегнутой у ворота. Пахло холодным камнем и чужими духами, и я мгновенно поняла, чьими — Ника только что была в хозяйском крыле и не пощадила его одежду. В кабинете он так не пах.

— Ты пришел за ссудой или за объяснениями? — спросила я, не отступая.

— Я пришел за ключом.

Он смотрел не на меня. На мою связку на поясе, где теперь висели три ключа, и медный, и серебряный, и ржавый Ивара. И я впервые увидела, как у него дернулась скула.

— Ключ от лечебницы, — повторила я. — Мой. Ивар вставил замок. Ты знаешь.

Писец поднял перо. — Я знаю, что ты заперла от меня собственную лечебницу.

— Я заперла от тебя лечебницу, где лечат твоих же слуг. Если хочешь войти — постучи. Ты уже стучишь. Прогресс.

Он шагнул внутрь, не дожидаясь приглашения, и я отступила не потому, что испугалась, а потому что между нами стало слишком мало места, и печать на моем запястье отозвалась первой — горячим уколом, как будто кто-то ткнул раскаленной иглой. Я спрятала руку за спину, и он это заметил. Конечно заметил.

— У Сони ссадина, — сказала я. — Свежая. Захват такой, что тащат к столу для подписи. Ника приходила к ней вчера.

Его лицо не изменилось. Только глаза стали темнее, и я впервые за три года подумала, что он не играет.

— Покажи, — сказал он.

Я вытащила руку из-за спины, закатала рукав, показала собственное запястье с печатью. Он смотрел на нее так, как будто впервые видел. Потом перевел взгляд на шкаф с мазями, на корзину с бинтами, на скамью, которую уже подвинули к окну.

— Соня здесь? — спросил он.

— В гостевой. Ест.

— Я поговорю с ней.

— Нет.

Я сказала это быстрее, чем хотела, и он отступил на полшага. Между нами стало чуть больше места, и я смогла дышать. Запах чужих духов никуда не делся, и я поняла, что именно он сейчас делает — он пришел не за ключом, а за мной, и обещал себе, что это будет просто деловой разговор. Ника испортила ему даже это.

— Ты узнаешь, кто это сделал? — спросил он.

— Я уже знаю. Мне нужно не узнать, мне нужно право голоса на совете, чтобы сказать это вслух.

Он сунул руку в карман и вынул свернутый вчетверо лист. Плотная бумага, гербовая. Я узнала формат — это была его личная печать, не городская. Не советская.

— Я подписал утром, — сказал он. — Прошение в совет о передаче тебе права старшей кровной женщины дома до решения слушания. Подпись Артура Вейсара. Печать. Дата.

Я взяла лист. Бумага была теплая, как будто он долго держал ее в руке, прежде чем идти сюда.

— Это не прощение, — сказал он. — Это дверь. Войдешь — обратно не выйдешь, пока совет не решит иначе.

Радан не перебил. — Я знаю, как работают двери, Арт.

Я положила лист на стол рядом с расписками Ники, и они легли рядом, как две карты одной игры. Он смотрел на мою связку ключей, и я видела, как у него сжались пальцы. Потом он разжал их.

— Завтра в десять утра совет соберется, — сказал он. — Ивар подтвердит замок. Лара подтвердит, что ты приняла хозяйство. Я подтвержу подпись. Ника тоже будет там.

— Ника будет молчать.

— Ника не будет молчать, Риана.

Он произнес мое имя так, как будто пробовал на вкус, и я поняла, что он не называл его три года. Печать на моем запястье вспыхнула, и я спрятала руку под фартук. Он заметил. Конечно заметил.

Он сделал шаг назад, и между нами снова стало расстояние вытянутой руки. Духи Ники все еще плыли от его рубашки, и я не знала, злит ли меня это, или это единственная причина, по которой я сейчас не сделала ничего глупого.

— Ключ, — повторил он. — Мне нужен ключ от лечебницы.

— Ключ у меня. Если придешь с больным — постучишь. Если без — стой за дверью.

Он кивнул, развернулся и пошел к выходу. У порога остановился, не оборачиваясь.

— Риана.

— Что?

— Ты пахнешь полынью.

И вышел. Дверь закрылась тихо, почти беззвучно, и я осталась одна в комнате, где пахло лечебными травами, чужими духами и его словами, которые я теперь не смогу забыть до утра.

Дверь закрылась, а запах остался. Полынь, чужие духи и его последнее слово, от которого у меня по-прежнему горело запястье. Я подождала, пока стихнут его шаги по коридору, потом опустилась на скамью и впервые за день выдохнула нормально.

На столе лежал его лист с печатью, рядом три расписки Ники. Я разложила их веером, как карты, и стала читать заново, хотя и так помнила каждую цифру. Кружево, овес, мед. Мелкие расходы, на которых не строится обвинение, но из которых складывается привычка воровать. Кружево я могла бы простить — глупость молодой женщины, которой хочется красиво выглядеть за чужий счет. Мед — нет. Мед в этом доме шел в лечебницу, для медовых обертываний при ожогах и для сладкой воды, которую пьют лихорадящие слуги. Ника забрала лекарство.

За дверью послышались шаги, легкие, торопливые, и я узнала Соню по тому, как она шла — на цыпочках, словно боялась, что пол под ней провалится.

— Можно? — спросила она из-за двери.

— Можно, — сказала я. — Только тихо. Я считаю.

Она вошла, прижимая к груди кусок хлеба, и села на низкую табуретку у печи. Ссадина на ее запястье уже подсохла, и я подумала, что надо бы перевязать, но не сейчас. Сейчас — письмо.

— Этот человек дал мне бумагу, — сказала я, показав на лист с печатью Арта. — Завтра совет. Я буду говорить за тебя, и за себя, и за эту лечебницу. Мне нужно, чтобы ты знала три вещи.

Она кивнула, и я увидела, как у нее задрожали пальцы на хлебе.

— Первое, — сказала я. — Совет не будет добрым. Люди, которые там сидят, любят Арта больше, чем меня, и терпеть Нику больше, чем меня. Они будут искать, за что зацепиться. Второе — Ника тоже там будет. Она постарается сделать так, чтобы я выглядела чужой в этом доме, даже если я стою у очага, который кормит всех. Третье — если я попрошу тебя молчать, ты молчишь. Не из страха. Из уважения к себе, потому что каждое твое слово они запишут и перевернут.

— Я поняла, — сказала Соня тихо.

— Хорошо. Теперь иди в гостевую и ложись. Завтра ты не выходишь из комнаты, пока я не пришлю записку.

Она встала, посмотрела на меня так, как умеют смотреть только четырнадцатилетние, когда им страшно за старшую сестру и они не знают, как это показать, кроме как прижаться щекой к плечу. Она так и сделала, на одну секунду, и вышла. Я осталась одна с тремя расписками и одной печатью.

Гостевая пахла лавандой и сырой штукатуркой, и я порадовалась, что Соня спит, а не считает вместе со мной трещины на потолке. Я села на край кровати, перевязала ей запястье, нащупала под тонкой кожей ровный пульс и впервые за день поверила, что хотя бы одна живая душа в этом доме сегодня не лгала мне.

Потом достала из-под подушки свою дорожную сумку, переложила на дно три расписки Ники и лист Арта, придавила их чистой рубахой, чтобы не шуршали, и завязала ремни. Сумку поставила у двери, не к окну. Если ночью кто-то войдет проверять, споткнется о кожаный бок и подаст голос раньше, чем доберется до меня.

Я легла, не раздеваясь, поверх одеяла, сунула руку под рубашку и нащупала печать на запястье. Она была теплая, чуть горячее, чем кожа, и пульсировала в такт моему сердцу. Три года я носила ее как шрам, к которому привыкаешь, и вот теперь шрам начал отвечать. Не знаю, что хуже.

Сон склеился плохо. Под утро мне снилось, что я стою у материнского очага в старой башне, держу в руке горящую свечу, а Арт сидит напротив и смотрит, как капля моей крови падает в золу. Огонь не загорался. Я капала снова и снова, а он только сидел и говорил мое имя, как пробовал на вкус, и я просыпалась от того, что печать жгла.

Встала затемно, до первого колокола. Умылась ледяной водой из кувшина, затянула волосы, надела чистую рубашку и фартук. Ключи проверила дважды: от лечебницы, от кладовой трав, от гостевой. На пояс повесила только связку, без побрякушек. Зеркало на стене отразило женщину с синими тенями под глазами и твердым ртом. Я ей не улыбнулась. Она бы не поняла.

На кухне уже гремела Лара, и пахло свежим хлебом и топленым молоком.

— Поешь, — сказала она, не оборачиваясь.

— Некогда.

— Тогда возьми с собой.

Она завернула краюху хлеба в чистую тряпицу и сунула мне в карман фартука, рядом с расписками. Рука у нее дрожала.

— Лара, — сказала я. — Ты ведь знаешь, что он подписал.

Она кивнула, не глядя.

— Совет будет добрым?

— К Арту — да. К тебе — нет. К Нике — по-разному.

— А к правде?

Лара наконец повернулась, и я увидела, что у нее красные глаза, будто она тоже не спала.

— Правда в этом доме всегда была чьей-то собственностью, девочка. Завтра она будет твоей. Смотри, чтобы не отобрали.

Я вышла на заднее крыльцо. Морозец щипал щеки, снег лежал на камнях ровно, без следов, и это значило, что Ивар уже прошел и проверил замки. Я пересчитала ступеньки до ворот — семь, чтобы ноги не сбились с шага, — и пошла к лечебнице. Нужно было до совета успеть обойти палаты, убедиться, что ночные больные дышат, и напоить ключницу травяным отваром, чтобы к десяти у нее не тряслись руки, когда она будет давать показания.

В лечебнице пахло так, как должно пахнуть в настоящем месте для больных: камфара, сухая полынь, медный купорос и немного крови. Я зажгла лампу, протерла стол, на котором вчера сидел Арт, и на этот раз не стала искать его запах. Он и так был везде.

Ключница Марта уже ждала у печи, кутаясь в шаль. Я налила ей отвару, села рядом и заговорила тихо, глядя, как за окном медленно светлеет небо.

— Марта, сегодня ты скажешь совету правду. Про кружево, про овес и про мед. Скажешь так, как рассказывала мне. Поняла?

— Поняла, госпожа.

— Не госпожа. Риана. И если Ника посмотрит на тебя так, как умеет смотреть только она, ты все равно скажешь. Я буду рядом.

Марта кивнула, отпила отвар и вдруг спросила тихо:

— А если он скажет, что ты чужая в этом доме?

Я поставила кружку на стол, и звук получился сухой и точный, как печать.

— Тогда я покажу ему ключ, который висит у меня на поясе, и скажу, что чужих с такими ключами сюда не пускают.

За окном ударил колокол. Семь утра. До совета оставалось три часа, и я наконец знала, что буду делать руками, когда войду в зал.

Совет соберется в десять. У меня есть ночь, чтобы решить, в каком порядке я выложу эти бумаги на стол. Сначала печать Арта, потому что она дает мне право голоса. Потом расписка на кружево, потому что это самая мелкая, и совет любит начинать с мелкого — так им легче поверить в крупное. Потом мед, потому что мед — это лечебница, а лечебница теперь моя, и если совет хочет спорить, пусть спорят с ключом у меня на поясе. Овес оставлю напоследок, как запасной ход, если кто-то попробует сказать, что Ника просто помогала по хозяйству.

Я сложила бумаги в том порядке, в каком собиралась их доставать, и спрятала в нагрудный карман фартука. Потом сняла фартук, повесила на гвоздь, протерла скамью, на которой сидел Арт, мокрой тряпкой, чтобы не осталось его запаха, и остановилась. Тряпка пахла его духами, и я поняла, что от этого мужчины в этом доме не спрятаться ни в одной комнате.

В коридоре послышались голоса — Лара отчитывала кого-то за немытую посуду, и я впервые за день порадовалась, что в этом доме есть кто-то, кроме меня, кто считает порядок важнее тишины. Я задула свечу, подхватила связку ключей с пояса и пошла в гостевую — проверить Соню, перевязать ей руку и лечь самой. Завтра мне нужно было проснуться раньше него и не дать ему возможности сказать, что я пришла к совету как просительница.

Глава 3. Чужие духи

Счетная книга лежала на столе, раскрытая на середине года, и от нее пахло чужими духами. Тонкий, сладковатый, похожий на сухие лепестки розы, смешанные с чем-то хвойным. Я узнала этот запах. Им пахли волосы Ники, когда она проходила мимо меня по коридору, не удостаивая кивка. Я провела пальцем по строчкам, где почерк Ники становился особенно крупным и нарядным, когда она выписывала себе жалование, и особенно мелким, когда речь шла о закупке муки для кухни.

В кабинете было холодно. Огонь в камине едва тлел, и через щели в заслонке тянуло сыростью. Капала вода с крыши, и где-то в коридоре тихо переговаривались служанки, считая мешки с гнилой крупой. Я вела учет расходов дома Вейсар с тех пор, как вернулась. Не потому что меня просили. Потому что без этого замок развалится, а я не хочу видеть, как Соня спит под дырявой крышей.

Цифры не сходились. Тридцать серебряных марок ушли на жалование Нике за три месяца, хотя она пришла в дом только в начале осени, когда я уже уехала. Двести марок уплыли на «приданое», но в графе расходов не было ни одного имени портнихи, ни одной записи о покупке ткани. Я перевернула страницу, и запах духов стал гуще. Здесь было выведено аккуратным наклонным почерком: «На лекарские нужды — пять марок». Я усмехнулась. На пять марок можно купить коробку пиявок и фунт дешевой ромашки.

Дверь открылась без стука. Я не обернулась, потому что знала, кто это.

— Уже считаешь? — голос Арта был ровным, без привычной ленивой насмешки.

— Уже считаю, — ответила я, не отрывая глаз от книги. — И вижу, что твоя Ника обошлась тебе дороже, чем самый бордель в порту.

Он подошел ближе. Я почувствовала запах холодного металла и дыма, который всегда был его. Он наклонился надо мной, и я напряглась, но заставила себя не отодвинуться. Я не покажу, что он все еще на меня действует.

— Это хозяйственная книга дома, — сказал он тихо, и его дыхание шевельнуло мне волосы на виске. — Ты не имеешь права ее трогать.

— Я имею право знать, куда уходит серебро, которое кормит мою сестру, — я перевернула страницу. — Или ты хочешь, чтобы Соня ела пустую похлебку, пока твоя гостья покупает себе духи?

Он выпрямился. Я краем глаза видела, как дрогнул мускул на его скуле. Он знал, что я права. Он всегда знал, когда я была права, это бесило его больше всего.

— Тебе нужна бумага, чтобы показать это совету? — спросила я, сама удивляясь собственной дерзости.

— Ты думаешь, совет примет слова женщины, которую я выгнал?

— Я думаю, совет примет слова женщины, которая ведет твои счета, потому что у тебя не хватает ума нанять честного управляющего.

Он молчал. Я подняла голову и встретилась с ним взглядом. Его глаза были темными, почти черными в этом холодном свете, и в них стояло что-то, чему я не хотела давать имя. Желание? Злость? Я не знала. Мне было все равно. Мне нужна была подпись под итогом по этому кварталу, чтобы мои цифры стали документом, а не сплетней.

Я пододвинула к нему перо и чернила.

— Подпиши, — сказала я. — Подпиши итог, и я закрою книгу. Тогда это будет не моя выдумка, а твоя подпись под долгом Ники.

Он смотрел на меня долго. Я не отвела взгляд. Я давно научилась не отводить взгляда, когда мне нужно было выжить. За дверью послышались шаги, кто-то прошел мимо, и мы оба замерли. Если кто-то увидит нас здесь, начнутся разговоры. Что бывшая жена сидит в кабинете мужа наедине, и лорд стоит над ней слишком близко.

Я ждала. Перо лежало между нами. Я не собиралась его трогать первой. Если он хочет чистоты, пусть сам поставит свое имя рядом с моими цифрами. Он взял перо. Его рука, большая и тяжелая, с родимым пятном у большого пальца, легла на бумагу. Я смотрела на эту руку и вспоминала, как она ложилась мне на спину, когда я засыпала в его постели. Я отогнала это воспоминание, как отгоняют муху.

Он подписал. Быстро, одним точным движением, как привык подписывать приказы, а не долги. Потом он отодвинулся, давая мне воздух. Я закрыла книгу. Духи Ники остались на моих пальцах.

— Эту книгу увидят старейшины, — сказала я, вставая. — И цифры в ней увидят тоже.

— Ты обещала мне безопасность для Сони, — его голос стал жестче. — Не забудь об этом.

Я посмотрела на него, и что-то во мне сжалось, но я не показала.

— Я ничего не забываю, лорд Вейсар. В отличие от тебя.

Я вышла из кабинета, прижимая книгу к груди. Книга была тяжелой, и пахла чужой женщиной, и я знала, что эта тяжесть теперь моя.

Коридор встретил меня запахом холодного воска и сырой штукатурки. Я прижала книгу к груди и пошла к лечебнице, считая шаги, чтобы не думать о том, как пахли мои пальцы чужими духами. Духи эти были дорогие, цветочные, с хвойной нотой, и я злилась, что узнаю их. Книга была тяжелее, чем выглядела, и от нее тянуло сыростью, будто между страницами спрятали мокрый плащ. Я несла в ней не цифры. Я несла чужой позор, переписанный его же рукой.

У двери лечебницы стояло ведро с чистой водой. Никто не решался внести его внутрь, потому что в доме все теперь боялись лишний раз заглянуть в мои комнаты, словно там лежал не больной, а яд. Я толкнула дверь бедром и вошла. Внутри пахло лавандой и старой кровью. Бинты в корзине у окна уже подсохли, и я бросила их в воду, чтобы размягчить.

Лара стояла у стола, разложив по банкам сушеные травы. Руки у нее подрагивали, но лицо было спокойным, как у женщины, которая привыкла делать вид, что в доме все в порядке. Она подняла глаза на книгу в моих руках, и я увидела, как она чуть сжала губы.

— Он подписал, — сказала я, кладя книгу на стол. — Подписал итог по кварталу. Теперь это не мои слова, а его печать.

— Госпожа... — Лара отложила пучок мяты и провела рукой по столу, будто хотела стереть пыль, которой не было. — Я не должна была вам это отдавать.

— Вы должны были. Иначе Ника доела бы припасы вместе с кухаркой, а Соня легла бы спать с пустой миской. Я считаю не из любви к вашему дому, Лара. Я считаю из любви к своей сестре.

Лара молча кивнула. Она знала, что спорить со мной бесполезно. Она помнила меня женой, а я теперь помнила ее предательницей, потому что она три года молчала, пока меня вычеркивали из хозяйственных книг. Молчание — тоже подпись.

Я раскрыла книгу на столе. Запах духов ударил снова, и я машинально потерла пальцы о передник, пачкая ткань чернилами. Цифры лежали ровными столбиками. Я провела пальцем по итоговой строке, где рядом с моей росписью стояла его. Почерк был резкий, с нажимом на согласных, как будто он подписывал приговор, а не долг. Может, для него это и было одно и то же.

— Пятьдесят марок, — сказала я вслух, чтобы Лара услышала. — На лекарские нужды. По факту — коробка пиявок и фунт дешевой ромашки. Остальное ушло на жалование Нике и на «приданое», которое никто не видел.

— Я знаю, — тихо сказала Лара. — Она покупала себе ткани на ярмарке, но в графе расходов писала «на домашние нужды». Кухарка видела, как ей везли сундуки с кружевом.

— Пусть кухарка придет ко мне после ужина, — я закрыла книгу и прижала ладонь к переплету. — И пусть принесет любой клочок от тех кружев. Если Ника закупала ткань за счет дома, у нас будет не только его подпись, но и вещь, которую можно показать совету.

Лара кивнула и пошла к двери. На пороге она остановилась.

— Госпожа, — она не обернулась, — он злится не из-за денег. Он злится, что вы заставили его подписать.

— Я знаю, — сказала я. — Но злость — это тоже бумага. Она не сгорает.

Когда за Ларой закрылась дверь, я села на край стола и посмотрела на книгу. В камине трещали сырые поленья, и искры сыпались на каменный пол, оставляя серые пятна. Я думала о том, что Арт мог просто вырвать страницу. Мог сказать, что книга поддельная. Мог позвать стражу и вышвырнуть меня из кабинета вместе с моими цифрами. Вместо этого он взял перо.

Может, ему тоже надоело, что Ника пахнет так дорого, а дом пахнет так дешево.

Шаги в коридоре заставили меня поднять голову. Дверь открылась, и на пороге стояла Соня. Щеки у нее были красные от ветра, а в руках она держала глиняную миску, накрытую тряпицей.

— Сестра, — сказала она тихо, — кухарка передала тебе похлебку. Сказала, что ты опять не ела.

Я посмотрела на миску, потом на книгу. Похлебка пахла луком и чем-то горьковатым, и я поняла, что это та самая ромашка, которую я вчера отдала на кухню. Кухарка варила из нее лекарство для больного в пристройке, а теперь сварила суп. В этом доме все шло в дело дважды.

Я взяла миску и поставила на стол рядом с книгой.

— Садись, — сказала я Соне. — Ешь со мной.

Она села на табурет, и я увидела, что под ее плащом мокрая куртка. Значит, опять бегала к Нитте в пристройку, потому что девочка боялась темноты и просила Сони сидеть рядом, пока та не уснет. Я не стала ругать. В этом доме у каждого была своя работа. У Сони — не бросать тех, кого бросили взрослые.

— Сестра, — Соня помешала ложкой в миске, — мне сказали, что лорд Арт подписал какую-то бумагу. Что это значит?

Я отломила кусок хлеба, который она принесла вместе с похлебкой, и посмотрела на сестру. Ей было четырнадцать, но глаза у нее были как у взрослой женщины, которая давно считает не только свои, но и чужие долги.