Бывшая жена, которую дракон не отпустил

Арт кивнул. Я поднырнула под его рукой и вошла, и дверь за мной закрылась, и ключ в замке повернулся с тихим медным щелчом, и я поняла, что завтра начинается другая жизнь.

Глава 6. Долг в книге

Сырое перо лежало у моего локтя, и я никак не могла заставить себя его взять. Передо мной на столе лежала хозяйственная книга дома Вейсар, та самая, которую Торис забыл на скамье у кладовой, а Лара достала из нижнего ящика, потому что больше никто не решался. Тяжелая, в темной коже, с медными застежками, которые едва не заело. Я открыла ее на странице с подписями Арта.

Итог квартала. Подпись. Красная строка о дорожных Нике. Вторая подпись, торопливая, косо легшая по отношению к первой. Я вела по строчкам пальцем, и подушечка все еще хранила тепло его ладони через пергамент. Он сидел рядом, когда ставил их. Он молчал, и я молчала. Ночь отдавала мне эту книгу по праву печати, и он это впервые признал публично, чернилами, а не словом.

За стеной, в коридоре восточного крыла, кто-то прошел тяжелым шагом. Я узнала этот шаг. Кованый сапог, правая нога с утра хромала сильнее, чем обычно. Он у двери лечебницы остановился, и я услышала, как скрипнула половица, но не решился. Кружка чая в его руке тонко звякнула о фарфоровый край. Я не обернулась.

Тетрадь Ники в сером переплете лежала под книгой, как подлог под приговором. Луч солнца через мутное стекло падал на нее, и я видела свои выписки из сверки: сорок восемь серебряных марок лишнего жалования за полгода, выданные под видом расходов на содержание покоев второй жены, которые по уставу ей не полагались. Лотар, новый управляющий, подтвердил мне эти цифры дрожащим голосом и попросил не упоминать его имени до совета. Я согласилась. У меня не было выбора, потому что Лотар принес мне и поддельную расписку на сто двадцать марок, спрятанную у Лары, как признание собственного молчания. Подделана моя печать. Изготовлена Никой через месяц после моего ухода. Под передником у меня сейчас, кроме книги, лежала эта бумага, и она жгла кожу через ткань сильнее, чем метка на запястье.

Я услышала, как в коридоре открылась дверь напротив. Ника вышла из хозяйского крыла в новом платье с медальоном Седой поверх ключиц, и Лара, шедшая за ней с подносом, остановилась, увидев свет в моем окне. У нас были считанные минуты до того, как кто-нибудь постучит. Я быстро прижала пальцем последнюю строчку в книге, где расхождение по жалованию сходилось до копейки, и поднялась. Колени хрустнули. Пол в лечебнице никто не мыл два месяца, и я собиралась это исправить не для Ники, а для Сони, которая ночует здесь с Ниттой и панически боится сквозняков.

Дверь открылась раньше, чем я успела вытереть руки.

В лечебницу вошла кухарка с ожогом предплечья, за ней следом прачка с распухшим пальцем, за прачкой мальчишка-конюший с порезом на скуле. За их спинами стоял Арт, который все-таки переступил порог, и молча смотрел, как я здоровой рукой достаю из шкафа чистые бинты, а больной снимаю рубашник.

Кухарка поклонилась мне, не ему. Нитка молча вышла из-за печи, где пряталась, и села рядом со мной на табурет, протягивая перевязанную ладонь. Арт поставил кружку с чаем на край стола, где уже стояла моя чашка.

Я не посмотрела на него.

Маленькая медная ступка для мазей стояла передо мной, и я начала растирать сухую траву, которую он никогда не называл по имени. Метка на запястье грела ровно, не обжигая, когда он был рядом, и я впервые за эту ночь поняла, чего мне будет стоить завтрашний совет, если я сгорю от собственного тепла, как сгорает крыша над главным очагом.

Прачка показала мне палец.

Рана была глубокая. Я промыла ее настойкой, которую сварила утром, отжала марлю, посмотрела на мальчишку, который ждал своей очереди, и подняла голову. Арт все еще стоял в дверях.

Попросил слова. Сейчас. Иначе я потеряю право говорить первой.

Я подняла глаза на дверной проем раньше, чем успела спрятать пинцет в карман передника.

Арт стоял не как хозяин, который пришел спросить, почему под его лечебницей скопились три чужих раны. Он стоял как человек, которому в коридоре стало тесно, и кружка в его руке дрожала совсем незаметно, потому что правая кисть всегда дрожит после рассвета, когда крыло горит особенно сильно. Он видел, как кухарка поклонилась мне, а не ему. Он видел, как Нитка подвинулась на табурете, чтобы дать мне место. Это я прочитала по его скуле, стиснутой так, что желвак проступил под старой ссадиной.

Я отвернулась к прачке. Не из злости, не из наказания. Рана была гнилая, и ждать я не могла.

Двери в лечебницу за моей спиной закрылись, но сквозняк не пошел. Он встал у косяка и не двигался, и я отлично знала, что он считает вдохи, потому что когда-то сама его этому научила. На свадьбе, где было много лжи и мало воздуха, он дышал так же ровно, и я сказала ему тогда, что это единственное, чему его мать не научила.

Пальцы прачки распухли вдвое против нормы. Ожог от щелока, который она разводила для белья, не от печи. Запах щелока я узнала раньше, чем увидела красноту. Эта работа принадлежала Нике, потому что прачка относилась к хозяйственному крылу, и я не снимала с прачки ответ за чужую глупость. Я промыла палец холодной настойкой, наложила компресс из льняной тряпицы, которую Соня утром принесла из кухни, и перевязала чистой лентой.

Соня где-то здесь, в коридоре или за печью. Я услышала, как она тихо сказала Нитте, что нельзя трогать горячий кувшин, и вздрогнула от облегчения, которого не хотела показывать.

Мальчишка-конюший сел на лавку сам, без понукания. Порез на скуле, ровный, от ножа. Я посмотрела на скулу, потом на дверной проем, где Арт не двинулся.

Твоих рук дело, спросила я, не оборачиваясь.

Нет, ответил он низко.

Этого хватило, чтобы кровь под моими пальцами не вскипела. Я промыла мальчишке скулу, как прачке, наложила пластырь из вощеной ткани, отпустила и велела вернуться завтра, если кожа пойдет красными пятнами.

Кухарка все еще стояла, держа ожог на виду, чтобы я не забыла. Я кивнула, подвинула к ней табурет, жестом показала, чтобы Арт отошел от двери. Он отошел на полшага. Этого было мало, потому что я хотела, чтобы он увидел, как кухарка опускает рукав и подставляет предплечье. Ожог был не от печи, а от крутого кипятка, который на нее выплеснули нарочно. Я спросила тихо, чтобы не слышали в коридоре, кто плеснул. Кухарка замялась. Я ждала.