Бывшая жена, которую дракон не отпустил

Александр Витальиев

Бывшая жена, которую дракон не отпустил

Глава 1. Письмо на столе

Я промокнула перчатки о фартук и еще раз перечитала строчку. Почерк был его, но чернила чужие — слишком синий отлив, будто писали на севере, где в сажу подмешивают можжевельник. Я знала этот отлив. Им пахли страницы из материнского стола, когда я была маленькой и думала, что замужество пахнет воском и кожей.

— Риана, к воротам, — сказала Лара из-за двери, не заходя. Она никогда не заходила в кожевенную без спроса с тех пор, как увидела, что я держу в руках письмо с гербом.

Я свернула лист и сунула его под пояс, где уже лежали три других. На столе остались недоклеенный сапог, мелкая щетка и банка с рыбьим клеем. Пальцы у меня пахли рыбой, и я не сразу поняла, что от них пахнет и его чернилами. Метка на запястье, которую я три года прикрывала широким рукавом, кольнула холодом. Я развязала фартук, повесила его на гвоздь и пошла к двери. По дороге успела подумать: если это стража совета, у меня в кармане лежат три письма, которые я еще не сортировала, и одно из них — с вензелем Седой.

У ворот стоял не он. Стоял Дарен, поверенный городского совета, в своем вечном сером плаще, и рядом с ним двое стражей с гербом пяти родов — дубовый венец и сломанное крыло. Не родовой знак Вейрхов. Это был знак совета.

— Мне нужен ваш залог, — сказал Дарен, не здороваясь. — Печать рода Вейсар числится замужней. По нашим записям, вы все еще жена лорда Арта. Пока печать жива, вы не можете покинуть три лиги от замка без его крови на браслете или письменного отказа совета пяти родов.

Я повесила сумку обратно на локоть. Сумка была тяжелая: инструменты, моток ниток, початая банка дубовой смолы, мелкая монета, которую я копила на выкуп Сони, и письмо, которое я только что нашла. Письмо было от его матери, от Седой, и в нем прямо говорилось, что Ника не выдержала проверку огнем. Брак был фикцией. Я нашла его случайно, чиня сапог одного из мальчишек с кухни, которому мать зашивала подкладку. В подкладке лежало письмо, потому что мальчишка таскал бумаги из кабинета для растопки, а одна бумага оказалась слишком важной для печки.

— У меня нет крови лорда Арта на браслете, — сказала я. — И нет его согласия.

— Значит, вы остаетесь, — ответил Дарен. — И совет просит вас завтра к полудню в храм Огня. Настоятельница Иввей хочет вас видеть.

Я не двинулась. Метка кольнула снова — уже теплом. Это значило, что он где-то рядом. Метка всегда чувствовала его кровь, даже когда я не хотела. Три года назад я уходила из этого дома в одной рубашке, с ребенком в животе, который я потом потеряла в дороге, потому что меня догнали на второй день и вернули. Вернули не его люди — вернул закон. Печать на запястье сожгла меня до волдыря, когда я перешла черту третьей лиги, и стража Вейрхов нашла меня в канаве у моста.

— Зачем Иввей? — спросила я.

— Она снимает печати. Или подтверждает, что они живы, — Дарен впервые посмотрел мне в глаза. — Если печать жива, совет будет решать, считать ли брак формальным. Если мертва, вы свободны и ваша сестра тоже.

Я сжала локоть с сумкой. Монета внутри больно ткнулась в бедро. Я копила ее два года, по грошу с каждого сапога. Я хотела выкупить Соню у матери, которая продавала младшую дочь за долги. Я хотела уехать на юг, открыть свою мастерскую, никогда больше не слышать запаха его чернил. А теперь я стояла у ворот его дома, в котором меня считали опозоренной, с письмом о его лжи за поясом, и совет пяти родов давал мне шанс либо стать женой, либо стать вдовой при живом муже.

— Я приду, — сказала я. — Но сначала мне нужно в лечебницу. У меня больной.

Дарен кивнул и ушел. Стражи остались — это было уже не его решение. Совет прислал своих людей, и теперь двор видел: я не уехала. Я не смогла уехать. Я стояла у ворот замка Вейрхов с саквояжем в руке, и метка на запястье грела, как будто дом меня узнавал. Метка была холодной уже на второй день пути — теперь она горела ровно, без толчков, и от этого мне стало страшнее, чем от стражей с фонарем.

Арт вышел сам. Без слуг, без управляющего, в простой серой рубашке с расстегнутым воротом. У него было обожжено крыло — я видела, как он держит правую руку чуть ниже, чем нужно. Метка отозвалась жаром, и я впервые за три года поняла, что он тоже ранен. Я не поверила этому пониманию. Я привыкла не верить.

— Ты вычеркнута из рода, — сказал он, остановившись в трех шагах. Голос был низкий, ровный. — Но метка решила иначе. Двор это услышит.

Я повесила сумку обратно на локоть, потому что отпускать ее не хотела, а держать в руках перед ним — значило показать, что я пришла. Я не пришла. Меня не пустили.

— Мне нужна комната рядом с лечебницей, — сказала я. — И кладовая трав. Я не буду жить в хозяйском крыле.

Он посмотрел на мою руку, где под рукавом горела метка. Потом на мою сумку, из которой торчал хвостик рыбьего клея. Потом мне в глаза.

— Торис проводит тебя в восточное крыло, — ответил он. — Ключ получишь у Лары.

Я развернулась и пошла к дому, потому что стоять и дальше означало торговаться взглядами, а я пришла не торговаться. Я пришла работать. А письмо Седой жгло мне поясницу сквозь ткань, и я знала, что эта бумага стоит дороже моей монеты, моей мастерской и всей моей бывшей жизни.

Я оттолкнула калитку плечом, и она скрипнула — звук вышел тонкий, обиженный, будто петли не хотели меня впускать после трехлетней разлуки. Во дворе пахло мокрым камнем и лошадиным потом. Сумка оттягивала плечо, рыбий клей внутри уже подсыхал, и я чувствовала это сквозь кожу. Торис ждал у крыльца — невысокий, в аккуратной темной куртке, с ключами на поясе. Управляющий. Новый, чужой, присланный старейшинами.

— Комната в восточном крыле, — сказал он. — И кладовая за лечебницей.

Я кивнула. Сказать «спасибо» означало бы принять его гостеприимство, а я не в гостях. Мне нужна была работа. Лечебница. Практическая задача, которую можно выполнить руками, не спрашивая разрешения у бывшего мужа, чей дом я когда-то называла своим. Пока я шла за Торисом, считала шаги до двери — они должны были стать мерой моей свободы. Их было семьдесят три. Я запомнила.

В лечебнице воняло. Не медикаментами — запустением: сухие травы, рассыпанные по полкам, банки без крышек, пустой стол для перевязок, грязные бинты в углу. Серебряный инструмент Ники лежал в ящике нетронутый. Очевидно, она пользовалась им как украшением. Я открыла окно, потом сняла куртку и повесила на гвоздь — Соня потом зашьет рукав, он протерся. Я достала из сумки собственные инструменты: скальпель из дамасской стали, который мне достался от матери, нитки, крючки, две баночки с мазью, корень алтея в мокрой тряпке. Положила все на стол, который сам был рабочим.

У печи стоял кувшин с водой. Я приподняла крышку — вода была холодная. Торис смотрел, не предлагая помощи, но я не звала. Я сама развела огонь, поставила кувшин греться, достала из сумки письмо Седой и сунула его под матрас в комнате рядом — не в самое сердце кровати, а между досками кровати и стеной, где его никто не догадался бы искать. Двор видел, что я вошла. Повариха видела, как я несла сумку. Арт видел. Ника узнает к вечеру. До вечера я успею сделать то, что не получится сделать потом.

Я поставила вариться мазь от ожогов, потому что когда-то знала, что мазь нужна. Мне было все равно, для кого. Ожоги в этом доме были хронической болезнью. Метка на запястье под рукавом была холодной — он ушел далеко. Это меня устраивало. Я раскрыла хозяйственную книгу, которую Торис оставил на столе — не мне, а себе, забыв, что комната уже моя. Книга была открыта на разделе расходов за последние два месяца. Цифры были неровные: одно серебро на свечи, пять — на закупку зерна, которого я не видела на кухне, странная строка про оплату услуг портнихи из столицы, которой здесь отродясь не бывало.

— Кто вел книгу? — спросила я, не оборачиваясь.

— Лара, — ответил Торис. — До прошлого месяца. Сейчас я.

— А до Лары?

— Ника.

Я закрыла книгу. Пять листов расхождений, в которых каждая третья строка была липой, — это были не сплетни. Это было юридическое основание для совета старейшин. Я засунула книгу под мышку. Она была тяжелая, тяжелее, чем была на самом деле. За дверью послышались шаги — легкие, осторожные, по-детски. Я не обернулась, потому что слышала по ритму: это была Нитта, восьмилетняя девочка, которую я встретила в кухонной пристройке, когда она спала там на тюфяке. Она боялась нового хозяина дома и боялась стражей. Она не боялась меня.

— Здравствуй, — сказала я, протягивая руку без инструмента. — У тебя есть больной? У тебя есть рана? Или ты просто пришла?

Девочка посмотрела на меня снизу вверх. Она была босая, в чужой рубашке до колен, со сбитым локтем. Под рубашкой угадывалась худоба. Я достала чистый бинт, не спрашивая разрешения. Она протянула руку. Я перевязала ей локоть, пока мазь грелась, пока повариха на кухне стучала ножом, пока где-то за стеной Ника считала серебро, не зная, что кто-то уже считал его раньше нее.

Пока мазь грелась, я пересчитывала страницы книги. Пальцы у меня были холодные, чернила на старых листах смазались, и некоторые цифры я разбирала на ощупь. Три подписи Ники шли одна за другой: двадцать серебра на «ткани для чехлов», одиннадцать — на «воск для печатей», четырнадцать — «за работу кухарки из столицы». Никакой столичной кухарки в замке не было. Я знала это, потому что три года варила суп в котле на этой кухне, и единственная кухарка здесь пахла луком и чужим потом, а не дорогим мылом.

Нитта сидела на низкой табуретке у двери и молчала. Она не плакала и не жаловалась — просто сидела и смотрела, как я работаю. У нее был сбит не только локоть, но и колено, и я видела синяк под левым ухом, слишком ровный для падения. Я записала в своей памяти: спросить у Лары, кто ее привел и кто оставил. Потом. Не сейчас.

Шаги в коридоре были тяжелыми. Я узнала их раньше, чем услышала голос. Арт. Он остановился в дверном проеме — не вошел, потому что в лечебнице было тесно, и потому что я не пригласила. В правой руке он держал свернутый бинт, новый, чистый, из хозяйского запаса.

— У тебя нет перевязки, — сказал он. — Лара сказала, что ящик пуст.

Это была проверка. Я видела, как он смотрит на мою руку под рукавом, и знала, что он чувствует жар метки через дверной проем. Метка отозвалась мгновенно — запястье обдало жаром, будто кто-то плеснул горячей водой на свежую рану. Я не повела бровью.

— Бинт в ящике, — ответила я, не оборачиваясь. — Я положила три штуки под мазь, чтобы не пачкались.

Он сделал шаг в комнату, и метка вспыхнула сильнее. Нитта вжалась в стену. Я почувствовала это спиной и накрыла ладонью чистый бинт, не отрывая взгляда от книги.

— Положи на стол, — сказала я. — И выйди.

Он положил. Бинт упал рядом с моим скальпелем, и они легли не рядом, а напротив — как два ответа на один и тот же вопрос. Арт не двинулся. Я подняла голову и впервые за день посмотрела ему в лицо. У него на скуле была свежая ссадина, тонкая, как трещина на фарфоре. Он получил ее сегодня. Не вчера.

— Я не спрашивала, кто тебя ударил, — сказала я.

— Я знаю, — ответил он. — Ты спрашиваешь, зачем я пришел.

— Я не спрашиваю.

Он усмехнулся одним углом рта, и я увидела, как дрогнула кожа вокруг его глаз. Он выглядел уставшим. Не как лорд, уставший от дел, — как человек, который давно не спал. Метка на моем запястье пульсировала в такт его дыханию, и я знала, что он это чувствует с другой стороны.

— Я принес дрова, — сказал он наконец. — Печь в этой комнате не тянет.

Это была правда. Печь действительно не тянула. Я посмотрела на груду поленьев у стены — их было шесть, нарубленных ровно, как для камина, а не для рабочей печи. Он нарубил их сам. У него на пальцах были свежие мозоли, и я подумала о том, как давно драконий лорд не работал руками в собственном доме.

— Спасибо, — сказала я, и слово вышло сухим, как трава, которую я только что заваривала.

Он кивнул. Повернулся. В дверях остановился, не оборачиваясь, и голос его стал тише.

— Мазь, которую ты варишь, — спросил он, — она от ожогов?

— Да.

— Мне нужна банка. Крыло горит по ночам.

Я подняла голову. Он впервые сказал это вслух — при мне, при Нитте, при Торисе, который стоял за дверью и делал вид, что не слышит. Крыло горит по ночам. Это была не жалоба и не просьба. Это был кусок правды, которую он раньше прятал, а теперь положил рядом с моим скальпелем, как ответ.

— Я приготовлю, — сказала я. — Завтра. Не сегодня.

Он вышел. Шаги удалились, тяжелые, ровные. Метка медленно остыла, и я выдохнула так, будто только что задерживала дыхание. Нитта посмотрела на меня снизу вверх, и в ее взгляде я увидела то, что взрослые прячут глубже: уважение к человеку, который не сломался под чужим весом. Она протянула мне здоровую руку, и я дала ей сухую корочку хлеба, которую достала из сумки. Она взяла и начала есть медленно, по-взрослому, растягивая каждый кусок.

Я вернулась к книге. Цифры не сходились, и я начала выписывать их на отдельный лист. Почерк у меня был мелкий, злой, и через десять минут я получила столбец расхождений, который стоил дороже любого признания. Ника не знала, что я умею считать. Арт не знал, что я уже считаю. Торис не знал, что я забрала его книгу, забытую на моем столе. Это было мое утро, и я выиграла его первой.

В дверь постучали. Я подняла голову. Торис.

— Лара просит вас к распределению, — сказал он. — Завтрак. Вы должны присутствовать. Это приказ дома.

— Это не приказ дома, — ответила я. — Это приказ хозяйки, которой здесь нет. Скажите Ларе, что я приду, когда перевяжу ребенка.

Торис посмотрел на Нитту, потом на меня, и впервые за день в его лице что-то дрогнуло. Не улыбка. Понимание.

— Хорошо, — сказал он и ушел.

Я промыла ссадину на локте Нитты, наложила мазь, которую уже сняла с печи, перебинтовала. Девочка сидела тихо, и только когда я завязывала узел, сказала первое слово за все утро.

— Он принес дрова, — сказала она.

— Да, — ответила я. — Он принес дрова. И ссадину на скуле.

— Это не он, — сказала она тихо. — Это она. Та, которая считает серебро.

Я посмотрела на нее. Потом закрыла ящик с инструментами и впервые за утро по-настоящему выдохнула. У меня был свидетель. У меня была книга. У меня был бинт на чужом локте и мазь, которую я должна была отдать человеку, чье крыло горело по ночам. У меня было утро, и я не потеряла его.

Стук в дверь. Не Торис — слишком легкий, слишком неровный.

— Открыто, — сказала я.

Вошла Мира. Запах рыночной пыли и сушеного чабреца ударил сразу, будто открыли окно в чужой город. В руках у нее была корзина, накрытая серым платком, а под платком — что-то тяжелое, глухо звякнувшее при шаге.

— Некогда смотреть, — сказала она, не здороваясь. — У меня для тебя письмо и банка меда. Мед отдам за печать в долг, письмо — просто так. За то, что ты живая.

Она поставила корзину на стол, откинула платок. Под ним лежал запечатанный конверт без адреса, сургуч серый, почти домашний. Я узнала печать: мамина. Тонкий цветок с обломанным стеблем, который она ставила на всех письмах с тех пор, как отец умер.

Я не взяла конверт сразу. Сначала посмотрела на Миру.

— Откуда?

— Принес мальчишка с постоялого двора. Сказал — отдай той, у которой печать горит. Я и принесла. — Мира помолчала, потом добавила тише: — Там еще про Соню. Я не читала. Но мальчишка сказал, что там про Соню.

Мира не стала ждать ответа. Она знала, что я не люблю, когда на меня смотрят в такие минуты, и ушла, не прощаясь. Дверь закрылась за ней с тем мягким стуком, который бывает только в домах, где живут дети.

Я смотрела на конверт. Метка на запястье дрогнула, будто почуяв чужую руку на бумаге. Нитта перестала жевать и тоже смотрела на письмо, прижав здоровую руку к бинту.

— Это плохое письмо? — спросила она.

— Это письмо, которое меняет утро, — ответила я.

Я взяла конверт. Сломала печать. Внутри был один лист, исписанный мелким, торопливым почерком матери — тем самым, которым она писала счета и долговые расписки.

«Риана. Соню отдают лорду Корвену через десять дней. Если ты не пришлешь отказ от своего имени как старшая сестра, я подпишу сама. У меня нет денег. У него есть. Мне все равно, горит у тебя печать или нет. Пришли отказ. Или приезжай. Только не молчи».

Я перечитала дважды. Потом третий раз. Лорд Корвен. Я слышала это имя на рынке у Миры: человек с холодными глазами и привычкой бить младших жен по лицу. Мать это знала. Мать это выбрала.

Я положила письмо на стол, рядом с книгой Ториса, и накрыла ладонью. Метка под рукавом стала горячей — не от злости, от крови. Я чувствовала, как стучит в висках.

— Лорд Корвен, — сказала я вслух. — Ты слышала это имя?

Нитта мотнула головой.

— И хорошо, — ответила я.

Я сложила лист обратно в конверт и спрятала под корочкой хлеба в сумке. Утро только что стало другим. У меня был десять дней, свидетель, книга с расхождениями и письмо, которое стоило дороже любого признания.

Я посмотрела на дверь, за которой ждал весь этот чужой, разоренный, неправильный дом. В коридоре пахло дымом и чужими духами. Метка грела ровно, терпеливо, как рука, которая знает, что ее все равно позовут.

— Нитта, — сказала я. — Пойдем. Мне нужно найти ключ от лечебницы и человека, который умеет писать под диктовку. У нас десять дней и слишком много работы.

Нитта подошла и встала рядом, прижимая перевязанную руку к груди. Я положила руку ей на макушку — легко, одним касанием — и почувствовала, как под моими пальцами мелко дрожит ее чубчик. У меня был десять дней. У меня была печать, которая не отпускала меня дальше трех лиг. У меня было письмо Седой под половицей и письмо матери под хлебом. У меня была Нитта, которая знала, кто бьет детей в этом доме. У меня была книга с расхождениями, которую я еще не показала никому, кроме себя.

Метка под рукавом грела ровно. Я впервые за три года не хотела, чтобы она остыла.

Глава 2. Ключ от кухни

Ключ висел на поясе у Лары, и мне нужно было его снять.

Я знала эту кухню по памяти, по шраму на стене у печи, по трещине в половице перед кладовой. Здесь пахло сушеной мятой и старым деревом, и три года назад я варила здесь отвар для Арта, когда он сорвал спину, пытаясь закрыть северное крыло в метель. Теперь на крюке висел чужой фартук, а на столе лежала расходная тетрадь Ники с жирными пятнами от пирогов.

— Госпожа, — Лара смотрела на меня тем взглядом, которым смотрят на чужую беду, — кухня под управлением второй жены.

— Второй, — повторила я, и мой голос прозвучал ровно, как на приеме у поверенного, — или временной?

Лара сняла ключ с пояса. Не мне. Она положила его на стол между нами, как кладут монету на спор.

— Ключ от кухни и кладовой отдается жене по праву печати. Печать жива, я проверила. Метка на вашем запястье горит каждое утро у очага, и каменный браслет лорда холодеет к ночи. Пока печать жива, кухня ваша по закону пяти родов. Но договор о приданом Ники подписан покойной Седой, и там прописано право на хозяйское крыло.

Я взяла ключ. Теплый от чужого тела, медный, тяжелее, чем я помнила.

— Хозяйское крыло, — я кивнула на потолок, — это спальни. Кухня не спальня.

— Кухня подчиняется кухарке, кухарка подчиняется экономке, экономка подчиняется жене. Здесь два закона, госпожа. Закон печати и закон приданого.

— Значит, — я повесила ключ на пояс, и металл звякнул о пряжку, — кто-то из нас сегодня будет готовить, а кто-то считать.

Ника вошла через черный ход, и запах ее духов ударил мне в горло раньше, чем я увидела ее лицо. Сладкие, тяжелые, как остывший мед с апельсиновой коркой. Она переоделась к обеду, и на груди у нее висел медальон, который я узнала: его носила Седая. Медальон старшей женщины рода.

— Ключ, — сказала Ника, и я заметила, что у нее дрожат пальцы, — ключ отдала Лара?

— Ключ взяла я, — ответила я. — По праву печати.

Она сделала шаг ко мне. Я не отступила.

— Ты была вычеркнута три года назад, госпожа. Тебя вычеркнул сам лорд Арт, и двор это видел. Медальон матери у меня, договор о приданом у меня, расходная книга у меня. Кухня три года моя.

— Печать, — я подняла рукав, показала запястье, где кожа горела ровным медным светом, — на мне. Каменный браслет лорда холодеет каждую ночь у него на руке. Ты это знаешь, Ника. Проверь сама.

Ника посмотрела на мою руку, и я увидела, как она поняла. Не сегодня поняла, а поняла, что я знаю. Что я давно знаю про браслет.

— Тебя не было три года, — сказала она тише. — Я грела эту кухню. Я кормила лорда, когда он не ел. Я гладила ему рубашки, когда он не спал.

— Я знаю, — я ответила так же тихо, потому что в кухне это был разговор женщин, а не ссора. — Ты грела его кухню. Я грела его тело. Но пока печать жива, кухня и тело принадлежат мне. Я не уеду из замка, и ты это тоже знаешь. Метка не пустит дальше трех лиг без его крови.

Ника отступила. Медальон Седой качнулся на ее груди.

— Если ты войдешь в кухню, — сказала она, — я пойду к совету старейшин. Договор о приданом подписан их рукой. Они решат.

— Иди, — ответила я. — Совет пяти родов решит по закону печати, и ты это знаешь. А пока суд да дело, обед на столе должен быть к полудню.

Она вышла. Лара выдохнула.

— Госпожа, — сказала экономка, — вы только что начали войну.

— Нет, — я сняла чужой фартук с крюка, бросила его в корзину для стирки и достала свой, чистый, выстиранный и сложенный, — я только что вернулась на свою кухню. Войну начали три года назад, когда печать оставили на мне, а невестой посадили другую.

Лара молча подала мне связку ключей от кладовой. Три ключа, не один. От муки, от соли и от ларя с лечебными травами. Последний ключ был маленький, серебряный, и я узнала его: ключ от запасов масла для материнского очага.

— Этот, — сказала я, — пока оставь у себя. До разговора с лордом.

Лара кивнула и спрятала серебряный ключ обратно на пояс. Я повесила связку на свой пояс, рядом с медным ключом от кухни, и почувствовала, как металл тянет вниз, как настоящий вес, как цена.

Из окна кухни я видела двор. Ника шла через двор к башне старейшин, и подол ее платья был мокрым от мокрого снега. Арт стоял у конюшни, и когда она проходила мимо, он не повернул головы.

Я открыла кладовую, пересчитала мешки с мукой и увидела, что самого нижнего не хватает. На его месте лежала расписка Ники о покупке кружева для рубашки лорда. Кружево стоило в три раза дороже мешка муки.

Вот и первый документ.

Я положила расписку в карман, завязала фартук и поставила на огонь котел с водой для отвара. Рука у меня больше не дрожала. Ключ на поясе грелся от тела, и кухня впервые за три года пахла так, как должна была пахнуть.

Котел загудел, и я отодвинула его от края печи, чтобы не пригорел. Рука помнила эту плиту, помнила, какая третья конфорка слева, а какой крюк над ней скрипит. Я повесила полотенце на скрипучий крюк, и кухня вздрогнула, признавая меня.

Лара стояла у двери, не уходила, и я знала, почему. Она ждала, что я спрошу про Соню.

— Она наверху? — спросила я, не оборачиваясь.

— В комнате для гостей, госпожа. Ее привели из города два дня назад, когда пришла весть, что вы у ворот. Она поела вчера вечером. Сегодня только чай.

Я плеснула отвар в глиняную миску, накрыла чистой тряпицей и поставила на поднос вместе с ложкой меда и краюхой хлеба.

— Отнесу сама, — сказала я. — Неси ключи в мою комнату, пока я там. Если придет Ника, скажи, что у кухни новый повар.

Лара кашлянула.

— Она уже у старейшин, госпожа. Дорога до башни и обратно — час.

— Тогда тем более неси ключи.

Я поднялась по черной лестнице, держа поднос обеими руками, потому что миску с отваром могла перевернуть на повороте. На третьей ступеньке у двери в гостевую стоял Ивар, без передника, в рабочей куртке, и руки у него были черные по локоть.

— Печь в лечебнице, — сказал он коротко. — Заклинило заслонку. Арт сказал чинить, не спрашивать.

Он смотрел на меня, и я впервые за три года увидела, как у него сжались скулы. Не потому что злился. Потому что вспомнил, как я перевязывала ему пальцы, когда он обжегся у горна. Он тогда дал мне свой нож за то, что я не оставила ему шрама.

— Дверь в лечебницу, — сказала я. — Новый замок?

— Старый. Я чиню, чтобы ключ к ней подходил, госпожа.

Я кивнула. Это было его рукопожатие.

В комнате Сони пахло сыростью и чужим мылом. Она сидела на кровати, обхватив колени, и волосы у нее были заплетены в тугую косу, какую я ей плела, когда она боялась темноты. Увидев меня, она не встала. Только выдохнула.

— Я принесла обед, — сказала я и села рядом. — Сначала ешь, потом говорим.