Дикое поле чудес

На улице бушевала метель. Только вышел — так сразу и навалилась, залепила липким снегом глаза, склеила буйную кучерявую шевелюру в тяжелый бесформенный куль. Пригнувшись и поплотнее закутавшись в халат, Ми Роун торопливо засеменил через площадь, лавируя между гигантскими сугробами клумб. Навалившись всем своим костлявым телом на стеклянную створку, он ворвался в вестибюль — и напоролся на низенького округлого мужичонку, который тут же решительно преградил ему дорогу.

— Ага! — закричал он как-то жалобно. — Попались!

— Я спешу, — нарочито сухо заметил Ми Роун, огибая препятствие.

Он не соврал — вишни обычно распускались очень быстро, буквально за считанные минуты. Но не тут-то было — молодец был настроен отчаянно.

— Не пущу! — выдохнул он, загораживая собой высокие двустворчатые двери. — И даже, знаете? Буду жаловаться!

Ми Роун тяжело вздохнул.

— Ну хорошо, что вы хотите?

— Бога ради… заберите вы уже от меня своих монстров! Работать не могу, есть не могу… курить даже противно! Гадость неимоверная!

Ми Роун замялся.

— Ааа… Вы про саранчат? Ммм, нет, это уж извините, мы договорились, чтобы они у вас пока пожили. А будете жаловаться — с вас в первую очередь и спросят, что за террариум вы на службе развели… Так что потерпите еще недельку. Или две.

Толстяк взвыл:

— Да они же меня сожрут!

Но тут раздался пронзительный звон колокольчика, и он дрогнул, разрываясь между долгом и отчаянием. Ми Роун решительно отодвинул его в сторону и похлопал по плечу:

— Ну, знаете, двум смертям не бывать…

И быстро зашагал дальше — через пустынные каменные залы, через коридоры с хрустящим под ногами битым стеклом — к ветхой, проржавевшей как решето лестнице. Он поднимался и поднимался, пока наконец не почувствовал под истончившимися за годы верной службы тапками острый зазубренный край. Тогда Ми Роун замер и пропасть — а вокруг него была именно пропасть — тоже испуганно замерла, ничем не выдавая своего присутствия. Какое-то время так они и стояли, и каждый думал о своем. Но вот его пальцы наконец дрогнули и потянули за край полотнища, укрывавшего его голову.

Разумеется, он опоздал. Вишни расцвели давно, еще вечером, а сейчас уже потихоньку занимался рассвет. До самого высокого горизонта поле разрезала блекло-розовая полоска, причудливой змейкой огибая овраги и балки. Он знал, что опоздает — для этого и пришел. Потому что было еще кое-что. Немного помедлив, он достал из широкого кармана шкатулку и открыл глаза.

Теплый весенний ветерок, который только-только осторожно было подул, тут же замер. Словно пригвожденный этим больным, несчастным взглядом голубых глаз, сощуренных от яркого света звезд.

Ми Роун внимательно смотрел на поле, на все его выпуклости и углубления, неровности и шероховатости; смотрел на звездное небо, на горизонт, на воздух. Конечно, это было очень больно. Но что же страшного в боли, которую ты уже пережил? А он-то ее пережил, причем давным-давно — теперь оставалось лишь немного потерпеть… Пальцы уверенно заскользили по шкатулке — расчет получался первоклассный. Оно и неудивительно — с таким-то изобилием материала!

Прямо перед тем, как снова закрыть глаза, Ми Роун заметил, как беспокойно скрутилось и задрожало небо над горизонтом — вероятно, обеспокоенное таким пристальным его вниманием. Кажется, Ми Ра называет это Ангелом. Но это было совсем неважно. Ангел, не Ангел — черт его знает что такое, но оно вообще никогда и ни на что не влияло. В этом-то и заключалась сама его суть.

Вдруг от полосы деревьев отделилась невесомая клубящаяся прядь; на какое-то время она застыла в воздухе, после чего мягко осела на землю, укрыв поле нежным розовым цветом. Но это был всего лишь ветер.

Глава пятая

Ветер — теплый весенний ветерок — все никак не мог угомониться. Он снова и снова взметал вихри сорванных с деревьев лепестков, а затем мягко и бережно опускал их на землю — похоже, старался покрыть как можно больше поля этим тонким розовым одеялом. Но каждый раз оказывался недоволен результатом и пробовал заново.

Мешал одиноко растущий цветок, чернеющий посреди поляны жирной чернильной кляксой. Мешал он и Дану — он то и дело переставал жевать галеты и подозрительно щурился в его сторону. И наконец не выдержал. Встал, похрустывая затекшими членами; воровато оглянулся на сосредоточенно двигавших челюстями товарищей и невозмутимо зашагал по поляне. Немного постоял, глядя на поле, затем наклонился — вроде как проверить завязки на сапогах — и быстро сорвал тяжелый маслянистый цветок.

Сначала показалось, что запаха нет совсем. Дан даже расстроился — ему подумалось, что цветок тут же перестает пахнуть, стоит его только сорвать. Но тут он принюхался повнимательнее и понял, что ошибался.

Цветок пах, и пах сильно. От него исходил запах цветущих розовых деревьев, влажной черной почвы, талого снега, галет из водорослей и преющей от постоянного промокания нитчатки. Другими словами, цветок разом пах, как пахло все остальное вокруг Дана. Но где-то в его глубине притаились и другие ароматы, тонкие и неуловимые.

Кажется, пыли. Сухой, мелкой каменной пыли. А еще — каких-то трав, терпких и ароматных — такие ему еще не попадались — ни на земле, ни на воде. Все верно; тогда еще было очень темно, под ногами трещала битая слюда, и то и дело из мрака выныривала какая-то напасть — то здоровенный булыжник, больно раздиравший колено, то неожиданная яма, от которой замирало в груди и подворачивалась лодыжка.

А идти приходилось быстро — его уверенно вели куда-то вперед, крепко держа за руку — сквозь затхлую застоявшуюся тьму. Маленькая такая ладошка держала, до смешного маленькая и еще мокрая от пота. Но держала намертво — захочешь, а не вырвешься. Да вырываться-то было и незачем.

Вот Дан и плелся следом, набивая шишки и чертыхаясь — пересекал гудящие эхом залы и поднимался по бесконечным винтовым лестницам — аж вымотался весь. А потом, когда уж совсем запыхался, вдруг совсем без предупреждения, появились звезды. Они весело подмигивали, будто бы приглашая Дана дальше. Тогда он послушно перешагнул еще несколько ступенек — и увидел воду. Знакомый грозный вал воды на задранном к небу горизонте, и где-то там, на вершине его мрачного гребня, в области, именуемой Центром, — маленькое, тусклое пятно грязно-бурого света.

Это был его родной гуляй-город — затравленно сгрудившиеся, тесно прижатые друг к другу блеклые огоньки посреди зловещей черной воды. Вода просто не замечала его, а если бы заметила — тут же, не раздумывая, проглотила бы, не оставив от него и лучика. Город знал это и старался занять собою как можно меньше места.

Но тут Дан поднялся еще чуть выше и вдруг понял, что и сама вода — со всей своей тяжелой, злой свинцовой мощью, оглушающим масштабом и неумолимой системностью — и она тоже боялась. От самого горизонта перед ней расстилалось поле. Дикое, беззаботное, легкое на подъем и бесшабашное; такое же суровое и жестокое, но при этом отходчивое и забывчивое. Поле совсем не беспокоилось за свои границы — ведь как вода ни старалась, как ни пыталась тайком пробраться по ночам из земли, — она никак не могла удержаться там, где начиналась воля Дикого Поля.

— Ну дела, — раздался вдруг голос Каца откуда-то из-за спины, — он опять за свое!

Он подошел и вырвал цветок из рук растерявшегося Дана.

— Не учатся ничему некоторые, и ведь учиться не хотят, — заметил он, задумчиво повертев в руках стебель. — Тащат к лицу всякую гадость, травятся! Потом мучаются всю ночь, лезет из них, извиняюсь, как только может…

И вдруг — Дан только руку успел вскинуть — поднял цветок и осторожно понюхал. Дан затаил дыхание. Какое-то время Кац молчал, а затем удивленно задрал свои густые брови.

— Странный ты человек, Дан, — наконец сказал он уважительно, — воняет же страшно!

Отбросил цветок в сторону, да и пошел обратно к Киру. И хоть бы что ему! Дан совсем уже растерялся — вот любой реакции ожидал, но только не такой.

До него доносилось деловитое чавканье, хлюпанье и прочие звуки обеда. Время от времени слышались одобрительные возгласы Каца; вот уже и Кир начал подавать голос — видать, потихоньку приходил в себя. А Дан все стоял и смотрел на уходящую вдаль розовую полосу гая. Он знал — там, за деревьями, в неглубоком овраге, бежала небольшая быстрая речка. Дальше она уходила под землю и выныривала обратно уже около берега, успокаиваясь и расширяясь. Все это он видел своими глазами, но не как сейчас, а с высоты — неестественно большой высоты; от нее захватывало дух, подгибались колени, а руки отчаянно цеплялись за острый проржавевший поручень. Можно было подумать, что он взобрался на самый горизонт, горой вздымающийся в серой далекой дымке, — но нет; всякий знает, что это не более чем обман зрения. Нет на горизонте никаких гор, никаких водяных валов.

Дан рассеянно обернулся, мысленно проводя линию, откуда он смотрел на поле, — да так и замер. Даже судорогу в круто вывернутой шее не заметил.

— Эй! — закричал он угрожающе, подбегая к товарищам. Угрожающе-то угрожающе, а голос предательски дрожал.

Кир вздрогнул и испуганно вскочил с места, а Кац только зыркнул злобно — очень не любил, когда его от еды отрывают.

— Что это, черт возьми, такое? — спросил Дан уже тихо, указывая рукой вперед — туда, где полоса деревьев вдруг заворачивала, вливаясь в небольшой смешанный лесок.

Все уставились в том направлении, и было слышно, как шумно выдохнул Кир, а еще спустя несколько секунд Кац перестал жевать. Затем он хмыкнул и пробормотал с набитым ртом:

— Как же это мы не заметили… Вот уж действительно…

— Это телескоп! — возбужденно перебил его Кир, — я читал!

— Дурья ты башка, — заметил на это Кац, возобновляя жевание, — телескоп — это трубка с линзой, на звезды смотреть. А это… ну, не знаю… это не телескоп.

Кир только рукой махнул:

— Трубка с линзой… А тебя размеры не смущают? Как бы ты это в такую трубку смотрел? Это, значит, радиотелескоп! Видишь, вот эта миска — это…

И действительно — что бы это ни было, размеры у него были чудовищные. Да это и было чудовище — рваное, увитое узлами тросов и труб, все сплошь в свисающих железных лохмотьях. Видно было, что когда-то поле пыталось все это скрыть, замаскировать — тут и там из ржавых темных внутренностей пробивались робкие зеленые побеги молодых деревьев — но по итогу просто махнуло рукой, устрашившись масштаба работ.

— … а ты что думаешь, Дан?

Дан ничего не знал о телескопах — ни об обычных, ни о радио. Про последние он и вовсе-то впервые слышал.

— Что думаю? — он выразительно посмотрел на Кира. — Думаю, что мы могли бы и раньше его заметить.

Громада нависала совсем близко, загораживая собой добрую часть неба. Так близко и так высоко, что если бы солнце выглянуло из-за туч — то и они, и вся лужайка оказались бы в ее тени.

— … и не только этот твой телескоп. Вы глаза-то разуйте наконец.

Дан повел рукой по сторонам, и все послушно завертели головами. Какое-то время они только ошарашенно молчали, впервые обращая внимание на серые остатки каменных стен и столбов, бесформенные кучи ржавчины, причудливо свернутые в спирали и дуги железные штыри… Все это было вокруг, совсем рядом — только руку протяни. Даже полянка, на которой они сидели, теперь казалась какой-то подозрительно плоской и пустоватой. А рядом с деревом, оперевшись на его тщедушный ствол, косился набок рыжий скелет некогда каменного столба.

Да что там полянка! Вон, вдалеке виднеется просека, около которой они давеча ночевали. И вот прямо там, где они обустраивали лагерь — теперь там объявилось невысокое квадратное строение с четырехскатной крышей. Торчало, словно шляпка гриба на воде.

Кац, все еще сжимавший в руке галету, нерешительно отложил ее в сторону. Лоб наморщил, помалкивал — видать, прикидывал, чего еще такого они могли пока что не заметить. И правильно прикидывал! А вот Кир — тот совсем другое дело. Он все стрекотал и стрекотал, восхищенно тыча куда-то пальцами — прямо на глазах оживал, превращаясь в прежнего себя.

— … так что это цемент. Ну или бетон, не помню, в чем там разница…

— Та не зуди ты своим цементом, — раздраженно процедил Кац, зачем-то внимательно рассматривая почву под ногами, — начитался…

— Танк! — перебил его Кир восторженным воплем, указывая рукой в сторону неглубокой канавы, сплошь заросшей густым кустарником.

Угловатые, усеянные колючками и острыми серебристыми листьями ветви сплелись в некое подобие гнезда, — а внутри, действительно, виднелось что-то крупное, ржавое, бессмысленно угрожающее.

— Дан, ты знаешь, что такое танк?

— Не знаю, — честно признался Дан, стараясь зацепиться глазом за что-то надежное; что уже никак вдруг не изменится, не выкинет никакого сюрприза.

Он старательно выслушал пространное объяснение про гусеницы и колеса, пушки, пулеметы и прочие механизмы, но так почти ничего и не понял. Зато Кац вдруг весь подался вперед.

— Во что же они собирались… ну, стрелять? — спросил он, забыв даже скрыть удивление.

— Не помню, — пожал плечами Кир. — Кажется, в людей…

— Друг в друга? — прыснул от неожиданности Кац. — Это зачем?

Он немного помолчал и уверенно махнул рукой, не дожидаясь ответа:

— Чушь. Опять же, как вообще можно было из этого стрелять? Я как понял, ядро на бешеной скорости вылетало из пушки, да? Так оно бы тут же отскочило, куда ни попади, и прилетело бы обратно, в сам танк. А еще скорее — прямо ему в дуло! Вот ему бы и конец тогда. Ты бы лучше меньше читал и больше думал…

Кир потупился, и на какое-то время все замолчали. Было отчетливо слышно, как гулко хлопают на ветру железные лохмотья телескопа. Боммм, боммм — с идеально ровными промежутками, будто большие химические часы на главной городской площади в полдень. Наконец Кир осторожно заметил:

— А знаете, хорошо все же, что теперь тут нет никого. А то все-таки поди их пойми…

Кац горько усмехнулся:

— Вот и я о том же думаю! Уж если бы они здесь были, мы бы их точно заметили, да?

Какое-то время до Кира доходил смысл этих слов. Затем он отшатнулся.

— Да ты что… это же все… это все тысячу лет назад было! Нет тут уже никого, тут вообще жить нельзя! Забыл, что ли? Мы же проверили, никак совсем…

— Да-да, — кивнул Кац, — только вот мы живем пока и не жалуемся. Почти.

И снова все замолчали. Даже телескоп на время перестал грохать своими ржавыми листами, будто задумавшись. Дану вдруг почему-то подумалось, что он может задать телескопу любой вопрос. Любой-любой. Главное, так сформулировать, чтобы тот смог ответить. И побыстрее!

Дан в панике заметался, пытаясь выудить из кипы мыслей в голове ту самую, единственно важную и ключевую… «Сколько мне лет?» — четко и ясно проговорил он в голове вопрос и сам поразился его решительной бестолковости.

Тут же поднялся легкий ветерок, и телескоп послушно забил: бомм, бомм, бомм… Отбил двадцать шесть раз — и снова затих. Дан раздосадованно пнул ногой сумку. Ответ был правильный.

Из сумки выкатилась замотанная в нитчатку галета, которую тут же ловко подхватил Кац.

— Ты не против? — вежливо спросил он, указывая галетой на свой ненасытный рот.

Дан с досадой отмахнулся, и Кац немедленно принялся жевать. Быстро разделавшись с едой, он подошел к Киру и похлопал его по плечу.

— Ты не переживай. Правильно говоришь: нет тут никого, и быть не может. И мы тоже тут особо не задержимся — еды-то у нас больше нет!

Кир растерянно пошарил рукой в своей сумке:

— И что ж нам теперь делать?

— Ну, — Кац развел руками, — можно надеяться, что за нами приплывут и заберут нас. Опять же, на берегу холодца полно…

— А… куда же мы тогда идем?

— А это ты вот у Дана спроси. Я не знаю, зачем мы вообще тут мозоли натираем.

Кир уставился на Дана, и глаза его не выражали ровно никакой мысли. Дан огрызнулся:

— Да что ты уши развесил? Нашел кого слушать!

— Вот как заговорил… Сейчас еще скажет, что надо просто идти дальше!

Дан обернулся к Кацу:

— Еще как скажу! Хочешь обожраться гнилого студня и протянуть ноги в воду — я не запрещаю…

Кир тихо спросил:

— Так а правда, Дан… куда мы идем?

Дан вздохнул, переводя дух:

— Ну вот что ты такое спрашиваешь… — и добавил, помолчав: — но я вам вот что скажу — недооценили мы землю.

— Да ну, — ехидно вставил Кац.

— Да. Кто-то догадался, почему мы все-таки живы?

— Ну, Кац вот говорит…

— Он много чего говорит, — махнул рукой Дан. — У этого реалиста даже полный стакан наполовину пуст… Я сразу как очнулся, как кости бросил — так думал, все — конец. Сейчас превратится голова в камень, или просто поскользнемся насмерть все на ровном месте, или еще там чего… Но нет, живем. А почему?

В пустых глазах Кира промелькнула чахлая, тусклая искорка надежды. А Кац, сосредоточенно прищурившись, вдруг заметил:

— Хочешь сказать, что наименьшая вероятность…

— Именно, — кивнул Дан. — Самое невероятное, что мы вообще могли сделать — это выжить. Именно потому так и случилось.

Помолчав, он едва слышно добавил:

— Ну и тогда… Если вы и правда меня нашли в том овраге, и я… а теперь вот живой, — Дан прокашлялся и нарочито энергично закончил, — то нас еще поди убей!

В сгустившихся темных тучах, молотом нависающих над долиной, вдруг что-то грохнуло и заревело — протяжно и басовито. И как показалось Дану, с гордостью и одобрением.

Глава шестая

Крыша древнего домика на колесах вдруг превратилась в барабан — застрекотала, затрещала в бешеном рваном ритме. Невидимый барабанщик старался как мог — то отстукивал дробные форшлаги марша, то переходил на медленный вальяжный вальс, а то вдруг брал да и срывался в лихую разухабистую польку. Казалось, еще чуть-чуть — и туго натянутая кожа прорвется, а концерт обернется провалом.

Ми Ра в бешенстве толкнула скрипучую дверь и выглянула наружу. Небо заволокло черными дождевыми тучами, сильно пахло свежестью и срезанными с деревьев ветками. Барабан сразу же умолк, да только поздно — она уже заметила. Крупные белые горошины града кучей лежали у порога, тихонько ссыпались с бугорков и жалобно позвякивали — ну точно хрустальные. Ми Ра хлопнула дверью и принялась думать. Снова.

Она почти уже было вспомнила, но тут влез этот — стоит признать, довольно мастерский — барабан. А теперь уже и стараться было незачем — мысль убежала далеко-далеко, забилась в угол; поди ее теперь найди…

Это все Мэй Роун — вот уже третий день, как просил ее что-то принести. Свежий урожай яблок? Прочитанные за последний месяц книги? Или, скажем, вот эти новенькие чайные кружки? Немного поколебавшись, Ми Ра махнула рукой. В конце концов, а не все ли равно? Пусть будут кружки. Все ж в хозяйстве пригодятся. Словно в подтверждение ее правоты, град отбил по крыше такую длинную и замысловатую сбивку, что сам в ней запутался, смазал конец и смущенно затих.

Плащ Ми Ра не надела из принципа и теперь досадливо ежилась, нетерпеливо отсчитывая положенные на остановку перед площадью секунды. Наконец над голым потрескавшимся камнем прокатился гулкий «бомм», и она поспешно двинулась дальше. Вот это был звук во всех отношениях полезный. К примеру, сегодня утром она спросонья забыла, какой теперь день месяца — так сразу же и пожалуйста: бомм, бомм… И так двадцать шесть раз. Удобно!

Стоило ей лишь ступить в глухую тень, которая стеной отделяла жилище Мэй Роуна от внешнего мира, как снаружи тут же затрещало, зашумело, зазвенело… Теперь градины выросли до размеров небольшого яблока, стали прозрачными и будто бы даже гранеными. Они неслись как ядра, тут и там высекая из темной ржавой площади ослепительные белые искры. Очень это было красиво и занятно, да время поджимало — наверняка, Мэй Роун уже заждался своих кружек. И на что они вообще ему сдались?

Мэй Роун, конечно же, ничего и никого не ждал. Он спал, закутавшись в полу халата, и очень при этом напоминал гигантское насекомое в бесформенном узорчатом коконе. В другую полу закуталась Мока, свернувшись калачиком у подножья кресла. В полумраке помещения саму ее видно не было — только глаза; два сияющих зеленых блюдца. Глаза радостно сверкнули, по пыльному полу заелозил пушистый хвост — но на этом приветствие и закончилось. Лень ей вставать, как же.

На кухонном столе уже стояли две кружки — ее собственная, клееная-переклеенная — и гигантский кухоль Мэй Роуна. Новоприбывших Ми Ра сначала решила поставить справа; потом поколебалась немного, передвинула на противоположную сторону. Так выходило основательнее. Она собиралась уже с чистой совестью выдвигаться, как вдруг сквозь неубедительный грозовой сумрак окна в комнату ворвался плотный, непроницаемый отблеск тьмы. Затем еще один, еще — и вот уже вся кухня замерцала, медленно растворяясь в чернильной темноте. Короткие черные вспышки следовали одна за другой так часто, что ничего не пропадало из виду окончательно — и все же смазывалось, подтекало, расплывалось.

Ми Ра никогда не сталкивалась с подобным, но ничуть не удивилась. Если происходило что-то бессмысленное, ни на что не влияющее, из которого ничего не следовало и которое ни к чему не вело — то это было дело рук Ангела. Вот как сейчас — белыми нитками шито.

Однако кое-что все-таки, казалось, произошло. Из зала донеслось приглушенное барахтанье, а затем по каменному крошеву торопливо зацокали острые когти. Мока боялась Ангела и всегда при его явлении старалась зарыться куда поглубже. Вроде и неглупая она вовсе, а все же боится. Но это у нее инстинкт, ничего с ним не поделаешь. Ми Ра вздохнула — искать ее теперь по всему подвалу… Но тут же вспомнила, что туда ей нужно было заглянуть в любом случае — подыскать немного провода для шкатулки.

Выходит, все одно там бы оказалась. Наверное, тогда и Мока все-таки нашла бы в себе силы, переборола лень — и понуро затрусила бы вслед за хозяйкой. Нет, все определенно шло своим чередом.

***

— Это бесполезно, — охнул Кац, ловко отпрыгивая от тучи мелких ледяных осколков. — Ближе, чем на метр, не подпускает. Следит, сволочь.

Сказал — и ведь ничуть не приукрасил. Стоило лишь сунуться к дверному проему, как небеса тут же давали залп и сотни ледяных снарядов летели точно в цель, со свистом рассекая воздух. Одна градина — особенно крупная и тяжелая — с грохотом влетела в дряхлое перекрытие, выбив изнутри целый столб серой пыли.

— Ну что, доволен? — накинулся Кац на никак не ожидавшего атаки Кира. — Можешь объяснить, чего тебя сюда понесло? И дураку понятно, что ничего здесь быть не может! А я говорил…

Кир задохнулся от несправедливости обвинения и даже весь покрылся пятнами:

— Да… ты… значит… — он хватал воздух ртом, не зная, с чего и начать, и почему-то решил зайти с самых слабых карт. — Здесь трансформаторы! И генератор! И… ничего ты не говорил!

Он с трудом перевел дух и закончил уже более связно:

— Если б не я, то ты бы сейчас снаружи сидел!

Кац скривился:

— Ну дурак. Да если бы мы сюда не сунулись, не было бы никакого града.

— Он рехнулся, — проблеял Кир, обернувшись к Дану.

Дан махнул рукой:

— Да кто его знает… — и быстро добавил. — Но да, тут лучше, под… цементом. Он, говоришь, крепкий?

— Бетоном, — слабо поправил Кир. — Крепким был когда-то. Теперь-то, небось, на добром слове держится.

Словно в подтверждение его слов, из темного угла, куда недавно угодил град, послышалось крайне подозрительное тоненькое поскрипывание. Дан встал и начал шарить руками в поисках сумки, которую он использовал как сидение. Только нащупывал глазами неясный силуэт в неверном сумеречном свете — и его тут же захлестывала волна вязкого мрака; и так повторялось вновь и вновь. Наконец пальцы коснулись грубой теплой нитчатки, и Дан раздраженно обернулся к товарищам.

— Что теперь за ерунда?

Серое пятно дверного проема теперь еще больше потемнело и помрачнело; судорожно дрожа, оно будто бы плавилось и все косилось куда-то вбок.

— А ты пойди проверь, — проворчал Кац. — Только зонтик не забудь.

— Ай, неважно. Что там снаружи, нас теперь все одно не касается. Кир, что ты там говорил про подвал?

— Я думаю, там есть бомбоубежище. Это такая…

Кац — темный расплывчатый силуэт на темном расплывчатом фоне — вскочил и развел руками:

— Дан, дай-ка я тебе лучше сразу проясню… Под-вал — это под землей. Под землей, понимаешь?

Кир, только что еще окрыленный мыслью повидать настоящее бомбоубежище, тут же понуро умолк. Даже голову опустил, сраженный справедливостью довода.

— И что? — холодно осведомился Дан.

— И то. Если на земле происходит вот это — он махнул рукой в сторону подрагивающего серого пятна, — представляешь, что происходит под ней?

— Не представляю, — равнодушно заметил Дан, стараясь нащупать в сумке световой браслет. — И ты тоже не представляешь.

— А я и не собираюсь, — хмыкнул Кац, усаживаясь обратно на свою сумку. — Доброй дороги.