Дикое поле чудес

Дан надел браслет на руку и крепко, до боли, стиснул его двумя пальцами. Хрустнула слюда, и по мутному пленяку вдруг пошли бледные зеленоватые волны света.

Ничего страшного под землей не оказалось. Не оказалось там и бомбоубежища. Там вообще ничего не было, одна лишь темнота — плотная, застоявшаяся. Световой браслет мало того что освещал лишь самого себя, так еще и периодически гас — наверное, когда до него докатывались особо мощные волны мрака с поверхности.

Дан даже расстроился — хотя совершенно ничего и не ждал от этого похода. Потоптался немного, подняв в воздух клубы мягкой пыли, походил туда-сюда да и повернул обратно.

Повернуть-то он повернул, да только обратно выйти никак не получалось. Следы вели в никуда, — а вернее, просто водили по кругу в тесном лабиринте коридоров. И нигде, совсем нигде не было ни лестницы, ни хотя бы какого-нибудь проема — лишь облупившиеся, выкрашенные некогда бирюзовой краской стены да низкий заплесневелый потолок. Стены при этом были выкрашены не полностью, а почему-то лишь до половины — и от этого и без того низкие своды надвигались все ниже и ниже.

Липкий жирный страх тесноты шевельнулся где-то за пазухой, медленно полез вверх, щекоча шею, перехватил душным обручем грудь… Казалось, что потолок вот-вот прижмется к макушке похолодевшего Дана и начнет медленно его плющить. Ему уже оставалась буквально пара сантиметров, и старался он изо всех сил, — но все-таки не выдержал. Что-то в нем как бы треснуло, и Дан сквозь барабанную дробь сердца в ушах, вдруг услышал раскатистый гулкий удар. Потолок задрожал, просыпался дождем мелких камешков и пыли и наконец отступился.

По телу пробежала волна приятного равнодушного оцепенения, ноги размягчились и поплыли. Дан уже собирался сползти по стене на пол, как вдруг волосы на его затылке снова встали дыбом.

Что-то теплое, сухое и шершавое вдруг вцепилось в его руку. Вцепилось и не отпускало; даже и не думало отпускать — чувствовалась в нем какая-то злобная решительность. И тут он вспомнил: это уже было. Только тогда он был высоко над землей, да и ладошка была холодной и влажной. И не было в той ладошке этого мрачного раздражения. Зато темнота была та же — душная, плотная, пыльная.

— Дан! Это ты? У нас это, тоже браслеты померли!

В его плечо ткнулась растопыренная пятерня Кира.

— Еле, кхм, нащупали тебя… Ну что, есть бомбоубежище?

Дан просипел, стараясь придать своему тону хоть какую-то толику человечности:

— А вы… чего за мной приплелись?

— Да потому что пошло оно все! — взорвался вдруг Кац откуда-то из-за угла.

— Не выдержало перекрытие… Кусок здоровый крыши отпал. Грохот! Пылища! А через дырку, это — темнота, хуже, чем внутри! Жуть…

Дан сглотнул. Все это время его руку лишь осторожно тянули, а теперь начали сердито дергать — сильно и резко. И говорить про это почему-то совсем не хотелось. Пришлось поддаться и сделать несколько шагов.

— Давайте за мной… Я нашел тут это, как его…

Кац даже и слушать не захотел:

— Да ты совсем сбрендил! Что ты там нашел, стен не видно…

Тут руку дернули так, что Дан чуть не растянулся на полу, застряв ногой в какой-то железной загогулине. Выбора не оставалось — приходилось повиноваться. Он едва успел хватить рукой темноту, крепко сжать полотняный край бушлата Кира и сдавленно крикнуть:

— Сюда!

Сзади послышалась возня, приглушенная ругань и торопливые увещевания, — но Дан даже не обернулся. Толку? Его тащили вперед, сквозь крошащийся камень и пыльную темень; тащили быстро и уверенно — так, как тащит баржу с глиной химический буксир. Даже звуки слышались соответствующие: фырканье, клацанье, утробное порыкивание.

И ведь не одному ему это слышалось. Дан вдруг заметил, что перебранка сзади как-то сама собою затихла и остались лишь неуверенные шаги, тяжелое хриплое дыхание, редкие ругательства вполголоса и… что-то еще. Он вдруг прямо шкурой почуял — не выдержат Кир с Кацем. Прямо сейчас. Возьмут да и дернут в разные стороны на первом же перекрестке. Слишком уж они от этого всего устали.

К счастью, никакого перекрестка на пути не попадалось. Напротив, спустя какое-то время нос сапога больно ударился о каменную ступеньку; Дан тихонько промычал товарищам что-то предостерегающее и зашагал вверх по крутой неровной лестнице. Он задыхался от быстрого подъема, ноги саднили от ушибов и царапин, но впереди — теперь он это твердо знал — впереди его ждало ночное звездное небо, высокий вал воды и крошечный лучик света на горизонте.

Из стены темноты, действительно, вдруг вырос серый прямоугольник дверного проема. Из него лился мягкий серебристый свет — клубясь, он медленно стекал вниз по раскрошенным ступеням с поверхности куда-то под землю.

— Ну, что там?

Громкий шепот Каца прозвучал вдруг неожиданно близко — как будто бы шел прямиком из головы. Дан прищурился:

— Не знаю… Слишком светло…

— А свет откуда?

Свет шел прямо из стены — высокой, гладкой, вроде как слюдяной. Глаза начали понемногу свыкаться со слепящим маревом, и стало видно широкую лестницу полированного камня с массивными железными перилами; пролет за пролетом она уходила куда-то вверх, обвиваясь вокруг квадратной ржавой колонны. Колонна, прямо как решето, была сплошь сплетена из проволоки.

— Стеклянные кирпичи, — уважительно сказал Кир, постукивая по стене, — здорово!

Дан тоже постучал по мутному пыльному квадратику — очень уж приятный получался от этого звон. Глубокий, звучный — как от керамической сваи. И только тут, глядя на свою пыльную оцарапанную руку, он вдруг осознал, что никто его больше не держит.