Дикое поле чудес

Кац ничего на это не ответил, но про время голода определенно вспомнил — потому что тут же полез в сумку, извлек оттуда плитку сушеных водорослей и принялся сосредоточенно их грызть. Лицо его, как всегда при этом, сделалось очень серьезным. Он вообще к еде относился основательно — ел старательно, много и часто. И, разумеется, оставался при этом худым как щепка.

Кая рассеянно обернулась и покачала головой:

— Ты что, правда… об этом сейчас думаешь?

Дан уже открыл было рот, но тут в разговор вмешался Кир. Он сдвинул брови, и от этого его мальчишеское лицо показалось неожиданно уставшим и блеклым — то есть взрослым.

— Дан, да о чем ты? Какое еще обещание? Ты это… не выдумывай!

Дан с раздражением обернулся на Каца, а потом на Каю, ища поддержки. Оба, конечно, молчали — один священнодействовал, другая просто не хотела говорить. Не люди, а химера. Едины в двух лицах.

— Мы обещали, что дождемся, — Дан нетерпеливо махнул рукой в небо, — когда оно случится.

Тут Кац не выдержал, прыснул — и тогда Кир вдруг взбеленился. Такое происходило редко.

— Жуй молча! Обезьяна! И ты тоже… — На всякий случай обернулся к Кае, да только махнул рукой. После чего раздосадованно махнул и на Дана:

— Что ты, в самом деле, как маленький! Устроил потеху этим…

— Ну вот, — с сожалением протянул Кац, дожевав последний кусочек, — а я-то хотел узнать, каково оно будет. Ну, то, чего он ждет. Я вот лично думаю, что тогда вся вода в мире замерзнет, и все будут счастливы.

— Почему счастливы? И как так замерзнет? — глупо спросил Дан.

— Не знаю, — пожал плечами Кац, — замерзнет, и все.

Повисло молчание, и было слышно, как вода хлюпает в каждом из восьми сапог. Но Кац — он такой: пока всех не переспорит и не убедит, не успокоится.

— Что же ты так ругаешься, — заметил он укоризненно, обернувшись к Киру. — Тут, между прочим, и не такое может случиться.

— Надеюсь, что не случится, — мрачно бросил Кир, уставившись в землю.

— А я вот не надеюсь! И ты это брось, — Кац покровительственно похлопал его по плечу, — надеяться.

— Мы уже понадеялись, — удовлетворенно добавила Кая.

— Замолкните, а? — огрызнулся Кир. — Жить от вас тошно.

Немного помолчал и добавил:

— Развели черт знает что такое… Вы что думаете, волшебное тут все, что ли? Наблюдать, значит, надо. Записывать. Разбираться! Вон Дана запутали как своей дурью…

Кац вдруг пронзительно расхохотался, — словно ворона раскаркалась.

— Наблюдать-записывать? Что же, приступим к наблюдению! Как там? «Мы, полагаясь на здравый смысл и логику»…

— … «не верим в случай, но знаем, что можем его»… — подхватила Кая, но замолкла, наткнувшись на бешеный взгляд Кира.

Кац же выбежал чуть вперед и полуобернулся к товарищам.

— Я так понимаю, вон на тот холм никто из вас, конечно, не смотрел и ничего такого не замечал. — Он покивал головой, — Тогда ладно. Тогда мы вот как.

Он наклонился на ходу, вырвал с корнем несколько невысоких серебристых растений и протянул их Киру.

— Вот, разбирайся, ученый.

Кир нехотя взял в руки хворост и угрюмо воззрился на него. Долго смотрел, злобно так, а потом сказал:

— Хмм!

— Что там? — вяло спросил Дан, заглядывая ему за плечо.

Кир дернул плечом:

— Да кажись, одинаковые. Один поменьше, один побольше, а так, значит, совсем одинаковые.

— А я тебе больше скажу, — заявил Кац, выдрал из земли очередную зелень и торжественно протянул Киру.

Теперь это был не просто полевой сорняк, а скорее росток молодого дерева — с плотной коричневой корой и крупными набухшими почками. И все же все три растения каким-то образом имели совершенно одинаковое строение. Разные по размерам, но в точности идентичные в пропорциях.

Кир все больше хмурился, а Кац сиял, довольный произведенным эффектом:

— Записал? Давай сюда, посадим обратно.

С этими словами он не глядя отшвырнул сорняки в сторону. Те описали в воздухе дугу и воткнулись в землю корнем вниз, как вкопанные. Будто бы в заранее подготовленные лунки. А Кац уже указывал рукой куда-то на землю под ногами.

— Вот, вот, снова! Вот это тебе как нравится?

Дан присмотрелся. Впереди, на мокрой черной земле, между нетронутыми стеблями четко просматривались следы восьми ног. Без сомнений, их следы — вон, кое-где даже треугольный след от шляпки гвоздя виднеется. Это у него на правом сапоге такой, в прошлом месяце подбивал.

Кир ахнул:

— Наши следы! По кругу ходим…

— А вот черта с два это наши следы, — спокойно и даже любезно объяснил Кац, — не ходили мы здесь.

Кир отмахнулся от него и на секунду задержался, пристально вглядываясь в отпечатки. Удостоверившись в совершенном их сходстве, беспокойно заозирался по сторонам. Дан тоже осмотрелся. Туча была совсем близко, в нескольких сотнях метров, — но теперь замерла на месте, заинтригованная оживленным спором.

— Наши, не наши — какая разница, — пробормотала Кая, устало опускаясь на корточки.

Кир не выдержал и огрызнулся:

— Какая разница? Вечно тут бродить собралась?

— Да я вообще никуда не хочу. Я устала. Я столько отродясь не ходила.

Тогда Кир вплотную подошел к Кацу и надрывно затараторил:

— Ты давно их заметил? И что значит «не наши следы»? Чьи же они, по-твоему?

Кац усмехнулся:

— Ишь как заговорил. Как нормальный человек! — С Кира, действительно, слетела его привычная манера выражаться литературно. — Ничьи. Это даже не следы.

Тут вдруг Дан услышал свой собственный голос будто бы со стороны:

— Обычные ямки… Просто очень… Очень-очень похожи.

Кир покраснел, сделал шаг назад и прищурился:

— Ах вы так…

Дан хотел было объяснить, что он не имел в виду ничего такого; что он действительно так думает — но в его голове все еще клубился туман, и мысли расползались по углам бесформенными зыбкими клочками. Они оба — и Кир, и Кац — были решительно неправы, но Дан все никак не мог ухватить, в чем именно.

— Значит, так, — голос Кира срывался, — или вы прекращайте эти ваши…

Кац сплюнул и процедил сквозь зубы:

— Загадай число.

Кир умолк.

— Загадай любое число. Про себя.

— Хватит…

Повисла глухая тишина. Наконец Кац провозгласил:

— Сто два.

Кая громко и зло рассмеялась, а Дан вздрогнул. Он сам колебался между ста двумя и двенадцатью. Кир побагровел и медленно двинулся на Каца, сжав побелевшие кулаки.

— Закрой рот…

Но рот Каца было уже не остановить:

— Двенадцать! Тысяча двести! Пять…

Вдруг он сам замолчал и замер, вскинув руку. Позади них что-то тонко и протяжно сипело — словно воздух, выходящий под давлением из пробитого понтона.

Дан обернулся и сразу понял, в чем дело. От плотной стены тучи отделялись тонкие серебряные струйки — они били из нее ключом, разливались по полю, стремительно заполняя собой все вокруг. Как вода через пробитый борт.

Когда он повернулся обратно, Кац уже рывком поднял сестру за шиворот и впихнул в руки оторопевшего Кира тяжелую сумку. И тогда они побежали — спотыкаясь о камни, путаясь в траве, увязая во влажной земле. С каждым шагом она делалась все более зыбкой, скользкой, пахучей. Казалось, еще чуть-чуть — и она окончательно перестанет изображать твердость, пойдет рябью и просто проглотит их с протяжным бульканьем.

И ведь накаркал! На краю крутого оврага почва под ногами Дана вдруг поползла, зачавкала; не успел он как следует испугаться, как она подхватила его и потащила вниз, в мутную болотную темень.

Овраг оказался совсем неглубоким. Вот, прямо перед ним виднеются лица его товарищей — испуганные, растерянные. Белые пятна на белом фоне. Дан попробовал дернуться к ним, но не сдвинулся с места. Вся его нижняя часть тела слилась с жидкой грязью, и он не мог даже пошевелить ногами. Он беспомощно поднял голову и на этот раз увидел уже лишь одно лицо — оно стыдливо отвернулось и тут же исчезло из виду. Наверное, в этот момент оно полагалось на здравый смысл и логику.

А Дан остался один.

***

«Век живи — век учись», — сказал как-то раз Мэй Роун. Она тогда еще совсем маленькая была и даже не поспорила с ним. Век казался ей сроком решительно невообразимым. А век — это всего-то сто лет. Разве чему-нибудь толковому за это время научишься? И самое главное — кто бы говорил!

Ми Ра с силой оттолкнулась ногами от глянцевой керамической поверхности и легко заскользила по зеленоватой водной глади. От воды сильно пахло ореховыми листьями и маслом. Когда до противоположного борта оставалось двенадцать с половиной шагов, она, улучив момент, оттолкнулась от поверхности руками и ногами, вытянулась в воздухе в струнку и щучкой нырнула в изумрудные глубины.

И вдруг тело ее безвольно ослабло, широко раскрытые голубые глаза бессмысленно уперлись в клетчатое дно, а руки и ноги повисли, как у внезапно получившей свободу марионетки.

Ми Ра замерла. Постаралась исчезнуть, раствориться в темной воде. Там, снаружи, снова что-то происходило — прямо сейчас. Она буквально кожей чувствовала, как мир вдруг словно бы превратился в однородную, очень прочную, но очень хрупкую субстанцию — как стекло или, скажем, хрусталь. Аж звенел! Его будто распирало изнутри собственным давлением — слегка дотронешься — и тут же треснет. И самое главное — совсем непонятно было, что бы тогда случилось. Противное чувство.

С миром иногда такое случалось. Наверное, в такие моменты в каком-то дальнем его уголке кто-то делал какую-то ужасную глупость — и шаткий порядок на время нарушался; карточный домик начинал угрожающе покачиваться, так и напрашиваясь на роковой порыв ветерка. Было такое и совсем недавно — именно тогда, когда со стороны моря пришла последняя буря. Но на этот раз все было гораздо хуже.

Какое-то время Ми Ра умудрялась не думать вообще ни о чем. Потом начала рассматривать узор из плитки, какой было выложено дно. Странный узор — вроде как картинка, но только если издалека смотреть, и вся квадратами. Коричневые плитки на фоне бежевых. А потом и вовсе не выдержала и начала думать всерьез. Правда, на безопасную, спокойную тему — сегодняшний удачный поход.

Дело в том, что для шкатулок подходят совсем не любые детали. Ну то есть, конечно, да — у Мэй Роуна они выходят вообще из всякого хлама — но у него-то и опыт ого-го. Век жил — век учился.

Но если взять, к примеру, камень — ну на что он годен? Он только и может, что упасть — и то если перед этим его как следует поднять. Конечно, он всколыхнет воздух, когда будет проталкиваться сквозь него, разбросает песчинки при ударе, примнет травинки. Вибрации там всякие пойдут. Но ведь в целом — ничего особенного. Если, разумеется, не прямо сейчас — сейчас и камнем можно делов наделать...

Ми Ра моргнула, усилием воли переводя течение мыслей в более безопасное русло.

Именно поэтому она старалась для своих шкатулок найти что-нибудь эдакое. Что-нибудь интересное. И вот сегодня — такая удача! Вроде начиналось все как обычно — пришла она как обычно, рылась себе в темноте как обычно, а там, наверное, глаза еще не успели привыкнуть — в общем, заблукала немного.

Сначала наткнулась на комнату с большущим толстым столом посередине — над ним торчали из стены какие-то носики, а под каждым носиком — рычаг. Скучно.

Тогда спустилась по хлипкой лестнице в подвал — там тесная такая каморка, а в ней бочка. Необычная! Во все стороны от нее расходились крупные железные лепестки, да и сама посудина казалась очень прочной и тяжелой — делали ее явно на совесть. Собралась она уже уходить, как вдруг чувствует — тепло на руке, будто на солнце вышла. Она, значит, к бочке — и точно — греет! Так она даже сначала расстроилась — как же ее до мастерской дотащить?

В общем, долго она там провозилась — но все-таки смогла раскурочить несчастный сосуд и вытащить из него все самое интересное. Много было интересного, но с собой взяла лишь самую маковку — блестящую такую, узкую склянку. Она, как в руки ее взяла, сразу поняла — вот это вещь! Маленькая, в ладони помещается — но чувствуется, что штука с характером. Выбралась она оттуда счастливая, потная и грязная — аж чесалась вся — так сразу и пошла купаться.

Ми Ра осторожно осмотрелась и начала медленно всплывать. Очень хотелось поскорее приступить к работе. Тихо, без малейшего всплеска высунула голову — и облегченно вздохнула. Мир наконец-то перестал шататься; снова стал мягким и гибким.

С шумом и брызгами Ми Ра подплыла к борту и взобралась на гладкую холодную плитку. Подошла к большому напольному зеркалу и скептически покачала головой, глядя на стекающие с нее ручьи. Рановато она все-таки вынырнула — даже сухой из воды не удалось выйти.

Глава четвертая

Вся одежда промокла насквозь и оттого тут же прорвалась сразу в нескольких местах. Снова. Это была главная беда полотна из нитчатки — стоило ему хоть чуть-чуть намокнуть, так сразу и расползалось. Другое дело — рыбацкие плащи! В таких ни брызги, ни шквальные ветра не страшны — они покрыты тонким слоем пленяка, на манжетах — тугая шнуровка. Но таких было не достать. Плащ — вещь мастеровая, и каждый рыбак хранил и оберегал ее как сокровище.

А тут еще и ноги скрутились каким-то совсем уж нелепым образом — казалось, еще чуть-чуть — и ветхое убранство и вовсе разойдется по швам. Дан попробовал было расправить конечности и сесть, но уперся головой в низкий и темный земляной свод. В животе тут же что-то сжалось, комок тошноты подступил к горлу. Стараясь не паниковать, Дан пополз ногами вперед — туда, где совсем недалеко посреди темноты зияло мыльное серо-белое пятно. Пятно медленно разрасталось, становясь при этом все более мутным, грязным и серым.

Сначала Дану показалось, что отныне только так и будет — только серое однородное марево, только влажная тесная темнота. Но постепенно глаза привыкли к свету, и он начал различать детали. Серость превратилась в густую пелену тумана, а темнота и вовсе осталась позади — там, в небольшой земляной норе на крутом склоне оврага.

Само же поле вдруг стало белым. Нет, не полностью белым — скорее полосатым. Узкая полоса, в которой белела земля, клонились тяжелые поседевшие колосья и приземистые кроны деревьев, — перемежалась следующей, все еще зеленой лентой. Та же местами то ширилась на десятки метров, то почти исчезала, зажатая с двух сторон резкими белоснежными росчерками. Полосы сменяли друг друга, кривились по одним им ведомым законам, осторожно огибали холмы, смыкались расходящимися кольцами вокруг деревьев — и никогда не пересекались.

Дан осторожно протянул руку — темное пятно на слепящем фоне — и коснулся земли. Рука легко погрузилась в мелкую пыль — как показалось, невесомую и совсем сухую; от прикосновения она даже взметнулась вверх полупрозрачным облачком, да так и осталась висеть в воздухе, словно густой обрывок тумана.

Это был снег. Совсем не такой, каким он обычно бывает, — тяжелым, комковатым, пропитанным печным дымом, хлюпающим и скользким. Но Дан не успел обратить на это внимание, потому что воздух вокруг него вдруг тонко зазудел, мелко задребезжал; задрожали белые полосы, поднимая в воздух тонкие струйки снега, по телу прокатилась волна нехороших болезненных мурашек. Беспокойно зашевелились волосы на макушке, засаднили веки. В пальцы будто бы впились тонкие и длинные иглы — у самых кончиков они лишь противно свербили, затем шли дальше по руке, превращаясь в клинья, и сводили мышцы в мертвой судороге. Казалось, еще немного — и он весь застынет на месте; его припорошит белая снежная пыль, окончательно превратив в неподвижную гипсовую статую.

Но тут нетерпеливо подрагивающий воздух вокруг Дана наконец не выдержал и звонко треснул. Из-под ног взметнулись облачка снега вперемешку с яркими желтыми искрами, что-то пронзительно и тонко запищало, и по всему его телу пробежала острая обжигающая волна. Дан судорожно, рывками, втянул в грудь воздух и при этом закричал каким-то неслыханным образом — прямо так, на вдохе. Заболело все и сразу — от ушибленного колена и сорванного горла до прикушенного когда-то языка. Руки и ноги тут же яростно заходили ходуном, морозный холод впился в самые кости, легко пробравшись в изможденное тело. Но самое неприятное — наконец-то заработал рассудок, и Дану стало страшно.

Сразу захотелось забиться обратно в берлогу, из которой он только что вылез, — вжаться спиной в землю, укрыться туманом, да так и лежать — словно поваленное дерево, замшелый валун, груда грязи. Дан помнил, как он скатился в овраг — но совсем не помнил, как оттуда выбрался. Он помнил, как они бежали, скрываясь от тумана, — но никак не мог понять, куда именно. А самое главное — он все не мог придумать, куда ему бежать теперь. Куда — и зачем. Всю его жизнь что-то не давало ему сидеть на месте; все гнало и гнало вперед. И ведь каждый раз становилось только хуже! Дан даже ногой топнул — в каком-то детском, беспомощном отчаянии.

Послышался глухой всплеск. Земли под ногами уже не было — по всему бескрайнему полю разливалась огромная, но неглубокая лужа. Вода проступала прямо из земли — бесшумно, без единого всплеска или пузыря. Ровная гладь, из которой торчали голые жухлые стебли, казалась совсем матовой — в ней не отражалось ничего, кроме тумана и низкого серого неба. Это и была сама серость — густая и концентрированная. «Раствор серости», — подумал Дан с отвращением, вспомнив школьные уроки химии — и машинально зашагал вперед, свирепо разбивая сапогами ненавистную гладь на сотни мелких матовых брызг.

И сразу же стало легче. Он шагал и шагал, как заведенный, — и сам не заметил, как вода вместе со всеми его сомнениями осталась позади, а перед глазами снова замелькали белые и зеленые ленты. Снежные полосы теперь стали совсем узкими, но куда более беспокойными — воздух в них беспрестанно колыхался туда-сюда, закручивался вихрями, подхватывал невесомые снежинки и тащил их обратно в серое небо. Поднимаясь вверх на несколько человеческих ростов, они застывали и смазывались в сплошное посверкивающее марево. Иногда такие переливающиеся всполохами искр тучи нависали довольно низко, и Дану приходилось пригибаться, проходя под ними. Наконец, тучи нависли со всех сторон над самой землей, превратившись в стены — и он оказался в тупике.

Дан остановился, растерянно оглядываясь по сторонам. Пути назад не было — с двух сторон его зажимали уходящие в самое небо снежные валы. Теперь уже не эфемерные пушистые облачка, — а самые настоящие валы: плотные, неуклюже ворочающиеся и злобно потрескивающие. Тогда он пошел вперед, вдоль — по узкому зеленому коридору. В некоторых местах стены почти соприкасались друг с другом, и тогда привычные уже иглы в конечностях впивались с новой силой, а между пальцами разрасталась призрачная голубая паутина. Приходилось стискивать их в кулаки и прижимать к бедрам, горбиться и втягивать голову в плечи.

А еще зуд. Теперь он не просто противно пищал над ухом — теперь он разросся, басовито зарычал по-хозяйски, — словно сотни далеких раскатов грома слились в сплошной непрерывный гул. Иногда он вдруг полностью пропадал на несколько секунд — и внезапная тишина казалась еще более угрожающей.

И вот в очередной неожиданно наступившей паузе Дан вдруг отчетливо услышал то, к чему был меньше всего готов. Он чуть даже не подпрыгнул на месте — где-то совсем рядом, будто бы в соседней комнате — кто-то разговаривал! Даже вернее было сказать, спорил. Голоса звучали приглушенно, как за закрытой дверью, и слов было не разобрать, — но эти привычные желчные интонации он бы ни с чем не спутал.

Дан колебался не дольше секунды. В конце концов, в его пути не было никакого смысла — все линии на поле замыкались в окружности, и рано или поздно он просто сделал бы круг — сколько бы на это ни ушло времени. Мысль эту он старательно прятал, и теперь она с облегчением выпрыгнула, поставив жирную точку в его сомнениях.

Выставив вперед руки и зажмурившись, он ринулся прямо в снежную стену. Тело окатило ледяной волной, мгновенно промокла только-только высохшая от быстрой ходьбы одежда; перед глазами что-то горело и взрывалось, в ушах визжало и скрипело, но Дан упорно проталкивал себя вперед. Наверное, было очень больно, но он этого уже не почувствовал. Да и вообще он ничего не успел понять, потому что уже спустя несколько секунд все вдруг резко прекратилось.

Стало тихо — ни привычного гула, ни голосов. Только от одежды с приглушенным шипением обильно валили клубы пара, из-за которого поначалу ничего не было видно. А потом дымка рассеялась, и Дан увидел своих товарищей.

Кир сидел, прислонившись спиной к полуистлевшему пню, а Кац задумчиво ковырял тростинкой в серой матовой луже. Он мельком взглянул на Дана, вздрогнул и тут же отвел глаза, с нарочитой деловитостью принявшись поднимать со дна лужи муляку.

Дан смутился и оттого сказал почему-то шепотом:

— Эй!

Кир начал устало оборачиваться, да так и замер на полпути; все лицо его как-то вдруг перекособочилось и сжалось. Он рванулся было встать, но поскользнулся на влажной земле и шлепнулся в лужу, обдав Каца мутной жижей. Кац же отреагировал более сдержанно: тяжело вздохнул и нехотя обернулся.

— Вы чего? — Дан растерялся еще больше и все продолжал шептать. — С вами все хорошо?

Кац, поколебавшись, протянул, глядя в землю:

— Да мы-то живы… А ты, это… ты как?

Дан нахмурился. Он хорошо знал этот его тон — врастяжечку такой, будто бы ленивый. Сомнений быть не могло — Кац боялся! Боялся и храбрился. А тут еще вода захлюпала — это Кира затрясло крупной дрожью.

— Живой, — прогудел Дан вслух недовольно, — а мог ведь и там остаться! Хороши вы, конечно, — только ваши спины и видел…

— Ну, — Кац задумчиво прищурился, — мы вообще-то за тобой вернулись…

— Что-то не припомню… Кир, да черт тебя возьми, что с тобой такое?

Кир пялился невидящими глазами куда-то поверх головы Дана, его губы то и дело шевелились, но слова так и не слетали с них. Вдруг Кац с силой пнул его в плечо и бешено рявкнул:

— Хватит трястись! Смотреть противно…

Киру не помогло — он лишь опустил глаза и невнятно забормотал что-то себе под нос. Зато помогло самому Кацу — он весь как-то подобрался и с вызовом уставился прямо в глаза Дану.

— Он хочет сказать, — спокойно и даже вежливо объяснил он, — что мы за тобой все-таки вернулись, но опоздали. Что когда нашли тебя наконец, то ты уже не дышал. Хочет сказать, что ты умер.

Какое-то время Дан старался понять, что тот хотел этим сказать, но в конце концов только глупо усмехнулся:

— Прямо-таки и умер… И что же вы?

— А что мы, — махнул рукой Кац, — мы, натурально, перетрусили. Чего еще нам оставалось?

Дан совсем растерялся. Вроде бы стандартные его шуточки, но уж как-то слишком не смешно выходило.

— А я, получается, воскрес.

Кац рассудительно развел руками:

— Выходит, что да, — сказал он и добавил едва слышно. — Воскрес и пришел. И сейчас опять куда-то пойдет…

— Конечно, пойду, — возмутился Дан, — не знаю, что на вас такое нашло, но не сидеть же вечно в этой луже…

И тут наконец очнулся Кир. Он вскинулся и заозирался по сторонам:

— Опять? Опять бежать?

Глаза у него были мутноватые. Дрожать, правда, перестал, хоть все еще и сидел в ледяной воде. Кац тоскливо оглянулся на обступившие их со всех сторон снежные стены.

— Ну хорошо, — вздохнул он, — только ты сразу говоришь, куда и зачем. Идет?

Дан начал молча собирать сумки, в беспорядке разбросанные по небольшому оврагу. Свою перекинул через плечо, одну аккуратно оставил у ног Кира, одну впихнул в руки Каца.

— Да ты оставайся, если хочешь. Вот здесь. — Он с ненавистью ткнул пальцем в неподвижную водную гладь, медленно расползающуюся по оврагу. — Или здесь. — Махнул рукой на серое марево, клубящееся над землей. — Пожалуйста. Растворишься в этом, никто и не заметит.

Кац помолчал, прищурившись, а затем хмыкнул и взял в руки сумку. Другой рукой, не глядя, он потянул за плечо Кира, и тот безвольно поднялся, вцепившись в свою поклажу.

— А это кто понесет? — спросил Дан, протягивая последнюю, четвертую сумку.

— Не я, — тут же заявил Кац тоном человека, уверенного в своей правоте совершенно. — Я ее все время тащил, от самого берега. Ваша очередь!

***

Прямо сейчас на Поле расцветали вишни, узкой полосой протянувшиеся от одного берега до другого. Это должно было случиться уже давно, но они всегда так — тянут до последнего, все ждут чего-то. Вот и сейчас растолкала их только непогода, волной прокатившаяся по всей земле. Еще не ушла под землю вода, не растаяли под робким солнцем груды рыхлого снега, — а серая полоса приземистых деревьев уже торопливо розовела, словно бы смущаясь своего промедления.

На это стоило взглянуть — хотя бы на мгновение, хотя бы одним глазком. Вроде и видел уже это бесчисленное множество раз — а все одно красиво. Ми Роун легко поднялся из кресла и открыл глаза. Ничего не изменилось — его вечный друг, привычная непроницаемая тьма, никогда не покидала его. Но под ногами захрипела мягкая коридорная пыль, подозрительно напоминающая старую, истоптанную ковровую дорожку. У выхода он на секунду остановился и, какое-то время поколебавшись, все-таки кивнул в сторону бесформенной груды кирпичей. Возможно, внутри сидел сторож — тихий и невзрачный, вечно клюющий носом всеми любимый старик-алкоголик.