Дикое поле чудес

Кац хмыкнул, глядя куда-то в пространство, и принялся сооружать из камыша что-то наподобие матраса. Кир же вдруг перестал оглядываться, как-то весь сник и тихо сказал:

— Дан, дак ведь правда все. Не повезло нам, нельзя тут жить.

— Хуже, чем на открытой воде в бурю, — подтвердил Кац, — хуже, наверное, чем в руинах даже. Удивительно, что здесь холодец с неба не падает.

— Удивительно, что мы живы, — послышался вдруг резкий хрипловатый голос Каи. Она уже повернулась на бок и теперь смотрела на них в упор немигающими карими глазами. При этих ее словах Дан вздрогнул, а она между тем продолжала:

— А должны были умереть. Такие бури еще никто не переживал.

— Успеется, успеется, сестренка! — Кац наконец устроил себе спальное место и теперь с хрустом потягивался в нем.

— И поделом, — назидательно заметила Кая, повернулась на спину и уставилась в небо.

Дан устало опустился в очерет. Ладно эти двое, порода у них такая, но Кир…

— Кир. Айда за сумками смотаемся. Там провизия. Вода. Ты не боись, они недалеко совсем, тут сразу за насыпью поле — огромное! Так вот они за деревья зацепились… Вдвоем управимся!

Кир молчал. Очень ему хотелось посмотреть и на настоящие деревья, и на поле — прямо по лицу видно было. Он было уже неловко заулыбался, явно выдумав себе отмазку, но Дан вдруг вспомнил:

— Инструменты твои! Разберемся основательно, что тут к чему… Ты же так об этом мечтал!

Кир дрогнул и посерьезнел. Немного подумав, он осторожно заметил:

— Огромное — это, значит, степь…

Но тут Кая снова повернулась на бок и сказала:

— Тут солнца два.

Все задрали головы, и Дан беззвучно чертыхнулся. Кир сразу же съежился, а Кац посмотрел на сестру чуть ли не с восхищением.

— Было уже такое, — бросил Дан с притворным равнодушием, — лет десять назад. Все еще тогда думали, что они оба настоящие. Помнишь, Кир?

Кир нахмурился, припоминая, но тут же встрял Кац:

— Я вот такого не помню, — заявил он, явно довольный собой. — Не было такого.

Он помолчал, ожидая реакции; не дождался и наконец вспыхнул сам:

— Да чего ты мечешься как черт знает что! Ты ж тоже кости бросал, да?

Дан молчал. Кац махнул рукой:

— Да конечно бросал… Вот и Кир бросал. Хочешь знать, что вышло? Пожалуйста, я запомнил, — он начал загибать пальцы, — один-один. Один-два. Один-три. Один-четыре. Один-пять. Один…

— Прекрати, — глухо сказал Дан.

— Ааа, — кривляясь, протянул Кац в ответ, — ага. А знаешь, я тоже потом попробовал, — он помолчал для пущего веса, — день рождения мой выпал — три раза подряд, понял? Или, может, у тебя по-другому? Может, тебе буквами выпало? «Пожалте, мол, не извольте беспокоиться»?

— Дан, — вмешался Кир тоном уже почти просительным, — ну что мы с таким-то случаем сделать можем? Тут не то что идти куда, тут вздохнуть лишний раз боязно… А сумки, за ними лучше не ходить; они все равно уже без пользы нам будут — и вода, и еда уж наверняка попортились…

— Да улетели уже ваши сумки… — пробубнил Кац, отворачиваясь лицом к воде, — на крылышках да в сине небо.

Наступило молчание. Дан знал и понимал: все, что они говорили, — правда. Единственная и неопровержимая — та самая, против которой не попрешь. А он никуда уже и не пер. Сил у него больше не было — переть.

Дан сел, оперевшись о большой камень, и принялся его разглядывать. Никакой это оказался не камень — просто груда пленяка, слой за слоем нанесенного волнами. Верхние слои еще не успели как следует просохнуть, и слегка пружинили под пальцами. Дан закрыл глаза и постарался ни о чем не думать.

— Какие же вы сволочи, — ни с того ни с сего прошипела Кая, — только о себе и думаете. Мы вообще так не договаривались! Вот куда вы лезть собрались? Вляпаетесь во что-то, а оно потом возьмет и сразу весь город накроет… Исчезнет город, не успеет. И что тогда?

Хилые малорослые волны угрожающе шипели, ядовито пузырились и в бессильной ярости набрасывались на берег. Но в ответ им раз за разом слышался лишь звонкий молодецкий хохот очерета да сдавленное бульканье черной пахучей земли. Тогда что-то в глубине волн закипало, на поверхность вылетал небольшой фонтан горячих брызг, — и берег гоготал пуще прежнего.

— А ничего, — услышал Дан свой собственный голос словно бы издалека. — Не успеет и исчезнет. А больше — ничего.

Ему вдруг подумалось, что это с них, с него, — а совсем не с воды смеялся очерет; да и сами волны теперь шипели отчетливо издевательски. Немного поколебавшись, он поднялся на ноги и побрел к насыпи, стыдливо опустив голову. Он чувствовал на спине взгляды своих товарищей. Кац наверняка насмешливо прищурился, Кая закрыла глаза, а Кир понурил голову, — но все же никто его так и не окликнул.

Сумки никуда не улетели; все так же покачивались на голых ветвях каких-то округлых карликовых деревьев. Их там много росло — целый гай, узкой серой змеей уходивший далеко под горизонт.

В книгах, которые читал Дан, герои всегда колебались перед принятием важного решения, переходом через решающую границу, — и это обязательно оборачивалось для них какой-нибудь бедой. Он же медлить не стал — просто свесил с крутого обрыва ноги и оттолкнулся. По лицу больно захлестали упругие стебли, остро запахло примятой листвой, а он все катился и катился куда-то вниз, в бездонные зеленые пучины. Наконец, перекинувшись через бок и больно ударившись обо что-то твердое, что скрывалось в густой зелени, Дан очутился лежащим навзничь посреди дикого поля.

Со всех сторон нависали невесомые воздушные колосья; легкие нити осторожно щекотали лицо, поглаживали воспалившуюся от ожогов кожу, — и это было приятно. Казалось, они все плотнее и плотнее смыкаются своей тонкой серебряной паутиной над его головой, закрывая его от синего неба и палящего солнца. И тогда, помимо всякой воли, сработал инстинкт — Дан резко выпрямился и вынырнул на поверхность.

Насыпь, казавшаяся со стороны берега небольшим пригорком, теперь возвышалась непреодолимой громадой, за которой не было видно ни берега, ни воды, ни даже неба. А ведь про это он тоже читал в книгах, да забыл: после шага в пропасть пути назад уже не бывает.

И не зря он все-таки сравнивал землю с водой — идти по пояс в этих густых зеленых волнах оказалось ничуть не легче. Правда, чем дальше он отходил от насыпи, тем реже и ниже росла трава, тем шире и свободнее делался его шаг. Растения точно охраняли границу от непрошеных гостей, сомкнувшись у ее подножья плотными рядами.

Наконец высокая трава кончилась вовсе и Дан вышел на широкую прогалину. С высоты она казалась ему просто голой, изъеденной сероватой плешью почвой; теперь же стало видно, что все здесь сплошь заросло плотным цветочным ковром. Таких цветов он не видел ни в одной книжке — всё черные, жирные и маслянистые, будто бы вовсе не живые. Эх, сюда бы Кира; он бы уж объяснил, что это да почему оно такое. Тут Дан вспомнил, что цветы должны пахнуть, — наклонился, осторожно понюхал.

И опять почему-то вспомнились книги. Даже не то чтобы книги, а что-то про библиотеку, что-то из далекого прошлого… Он машинально вдохнул запах полной грудью. И вдруг скрутило и вывернуло наизнанку живот, что-то тяжелое зависло в груди, захотелось тонко и жалобно завыть.

Запах оказался не просто знакомым, не просто запахом городской библиотеки и старых истлевших книг. Это был совершенно определенный запах — мокрого, пропитанного маслом и дымом большого журнала «новейшей и иллюстрированной энциклопедии садовых культур».

В тот день должен был начаться новый учебный год. Пятый для Дана и Каца, а для Кира — второй. Но вместо того, чтобы корпеть над учебником по ненавистной химии — главному предмету семестра, — все они дружно и с энтузиазмом с самого утра таскали через весь город крашеные листы пленяка. Сновали между хмурыми, дергаными взрослыми и радовались всему этому совершенно бессовестно.

Это разбирали весь юго-западный квартал. Там в основном были лишь старые бараки, в которых жили своей обособленной общиной рыбаки. Ночью перед этим случилась большая гроза — и с рассветом на главной площади уже столпилось все население квартала — все как один с каменными грубыми лицами, молчаливые и неестественно спокойные. Другие взрослые сначала долго ругались и махали руками, но потом вернулась группа замерщиков. Вот тогда-то все и нахмурились, задергались.

Уже через несколько часов город бежал. Бараки на юго-западе разбирались в считанные минуты, а на противоположном его крае уже наскоро возводились керамические опоры фундаментов. Всё, от самого маленького мостика до центрального понтона площади, заполнилось деловито снующими людьми — словно муравьи, они слаженно тащили на себе листы пленяка, слюдяные пластины и грязные строительные мешки.

К вечеру от плотной застройки не осталось почти ничего. Лишь отдельные дряхлые здания, пленяк которых был уже ни на что не годен, намертво закрепленные мостики да частокол черных мертвых свай.

— Вот эту ленту, — Дан указал на красную полосу, преграждающую выход на основной мост пустующего теперь района, — я видел раньше на самой окраине. Эту вот, понимаешь? Ее просто перенесли и повесили сюда. Потом ее опять перенесут, уже на площадь, а потом — прямо к твоему дому!

— И вся недолга, — охотно согласился Кац. — Вот такой предел наших нынешних сил.

Дан с силой швырнул осколок слюды жабкой. Тот сначала прыгал уверенно, но как только приблизился к ближайшей свае, вдруг подпрыгнул вертикально вверх и бессильно плюхнулся в воду. А Кац тем временем продолжал:

— И библиотеки больше не будет…

— Ну тебя, — перебил его Дан. — Здание оставили, потому что хилое оно. А там уже новое строят, я сам видел.

Кац не сдавался:

— Здание — да, — он выдержал недобрую паузу, — а вот книги все, что интересные, тут оставили. Одну химию забрали!

— Врешь…

— Ненужные они, сказали. «Не имеют полезной ценности», вот!

— Да ну врешь!

Кац совсем не рассердился:

— А вот давай на спор! Пойдем прямо сейчас и проверим. Все равно нет никого.

Дан опешил:

— Так там же уже…

— Да ну, — Кац скорчил гримасу. — На минутку заглянем, да и все. Ты же газетчиком хочешь стать — учись рисковать! Да и вообще, рыбаки в этом деле по уши плавают целыми днями — и живые, ничего!

— Живые, — проворчал Дан, поднимаясь. — Не больно-то они живые…

И через десять минут, плотно затворив за собой дверь библиотеки, они уже осторожно зажигали масляный фонарь, который неизвестно где и как успел раздобыть Кац. Слабый зеленоватый язычок пламени всё больше трещал да сыпал искрами, чем светил. Но вот то ли фитиль в фонаре как следует пропитался, то ли просто привыкли глаза, — но вдруг из полумрака со всех сторон полезли книги. Они были везде — на столах, стульях и даже на полу; не было их в одних лишь, собственно, книжных шкафах.

Дан неуверенно шагнул к столу, протянул руку к огромному пестрому журналу, но тут пол под его ногами вдруг прогнулся и надрывно заскрипел. И сразу же после этого треснул — да так, что зазвенело в ушах; во все стороны полетели осколки пленяка, жалобно звякнул и погас фонарь, сильно запахло травяным маслом, а сам Дан полетел куда-то вниз, во внезапно наступившую черноту.

Но все очень быстро прекратилось. Только ушибленный локоть ныл и ноги жгло — чем-то холодным, колючим.

— Ты живой? — громким шепотом спросил Кац. — Ни черта не видно!

Дан хотел было жалобно замычать в ответ, но комната вдруг ярко осветилась, и по стенам забегали быстрые черные тени. Тут-то он и увидел, что пол под ним провалился и он по колено стоит в трюме, заполненном водой. Никогда до того он еще не промокал вот так — безнадежно и неотвратимо. Какое-то отчаяние овладело им; он плохо помнил, как выбрался из горящей библиотеки, как бежал по шаткому мосту, глотая слезы. Наконец, уже перед самым домом Каца, тот вдруг заметил, указывая ему на руки:

— Что ты в него вцепился? Давай выбрасывай! Будем помалкивать, и никто даже не подумает на нас. Мало ли что случается за Пределом!

Дан опустил глаза и понял, что все еще сжимает в руках большой журнал «новейшей и иллюстрированной энциклопедии садовых культур». От него сильно несло маслом, влагой и гарью.

Вот какой запах был у этих цветов.

Дан отшатнулся и принялся беспорядочно оглядываться, слепо вращая по сторонам глазами. Он все еще видел, как плавилась крыша библиотеки; слышал, как жирные огненные капли с утробным рыком падали в черную воду; чувствовал едкий запах дыма. Казалось, еще немного — и он либо задохнется, либо сгорит заживо. Но вот по полю пробежал легкий ветерок, и в лицо пахнуло влажной цветочной свежестью. Дым и гарь пожарища исчезли без следа, а на их место пришли запахи воды, утреннего холода и жженой глины. Странно… Отчего же глиной?

А оттого, что у Кира дядя — рыбак. Совсем молодой еще паренек. Только учебу недавно закончил и сразу подался на промыслы. Добровольно, не по распределению — тесно, мол, ему в городе. И вот в первый же свой длительный отдых — который им, рыбакам, строго наказан — напился пьяным да наобещал племяннику с три короба — на ялике прокатить, окрестности показать. И Кир молодчина, не сплоховал — тут же выпросил, чтобы и Дана с собой взяли.

Отплыли они спустя несколько дней; еще совсем затемно, чтобы никто не заметил. Дан к тому времени уже и надеяться перестал, — но слово у дяди Кира оказалось крепкое. Видно было, что очень не нравилась ему вся эта затея — тащить двух птенцов в открытую воду, за город. Его застывшее белое лицо то и дело беспокойно выныривало из серой предрассветной дымки, и Дан всякий раз смущенно отворачивался.

Но с каждой секундой робкое свечение на востоке все больше и больше наливалось силой и цветом. Вот уже стало видать Кира на корме — вцепился в транец обеими руками, судорожно пялится в горизонт; вот беззаботно зазеленел яркий крашеный борт. А когда кривая дуга горизонта подернулась теплым мягким золотом, тогда наконец оттаяли и пассажиры. Лицо капитана снова стало подвижным, он откинулся на лавке и принялся травить свои рыбацкие байки.

Все эти истории они с Киром уже слышали, и не однажды. Все, кроме одной. Это была странная легенда, которая ничем определенным не кончалась и ничему понятному не учила. Главным героем в ней, конечно же, оказался рыбак, ходивший в самые-самые далекие плавания.

— Ничего он на свете ни от кого не желал, не требовал и не ждал. Только чтобы оставили его наконец в покое, в тишине… Рядом с ним всегда тихо было — да так, что не только всякая жизнь вокруг него замирала, но и вся суть любого предмета. Так, вода вокруг его лодки не только успокаивалась, как зеркало, но и, говорят, даже ходить по ней можно было смело — потому что теряла она все то, что у нее от воды было. Или даже по карманам рассовать ее можно было… да. Что вода, что студень там, ну или, значит, человек — все в такой полноценный порядок приходило, что и не отличалось ничем друг от друга.

Тут дядя Кира выпрямил спину, подпер подбородок кулаком и показал на себя рукой:

— А он только и делал все время, что вот эдак садился и размышлял о чем-то — неделями, а то и месяцами. Ну а народу хоть и страшно вроде, а любопытно — дергали его постоянно, расспрашивали, просили о чем-то… Он тогда ушел далеко в воду, и построил себе хоромы гигантские — сплошь из хрусталя; целый город хрустальный возвел, еще и стражу приставил, чтобы ему думать никто не мешал. Тоже хрустальную, конечно…

Он как-то торжественно замолчал, пристально вглядываясь вдаль своим острым проницательным взглядом, и вдруг принялся возиться со шкотом, спуская парус. Дан с Киром переглянулись в недоумении и тоже устремили взгляды к горящей расплавленным золотом дуге горизонта.

А под ней ничего не было — только серая, почти черная вода. Ветер совсем стих, и лодка стояла на воде неподвижно, словно на сваях. Шли минуты, и Дан с Киром уже начали недоуменно поскрипывать своими сиденьями — да и сам капитан вид имел несколько смущенный. Но тут наконец на гребень горизонта вскарабкался первый утренний луч солнца — и по лодке прокатился дружный вздох.

Над водой будто что-то взорвалось — тысячи и тысячи неправдоподобно белых вспышек слепили глаза, тут же выбивая из них слезы. Дан зажмурился и прикрыл лицо руками, но ничего за этим не последовало — ни удара, ни жара пламени. Осторожно щурясь, он приоткрыл глаза.

Казалось, что в небо уходили высоченные шпили и башни, окутанные причудливой паутиной мостиков; что тут и там громоздились массивные крепостные стены, сплошь утыканные острыми длинными зубцами… Свет проходил через прозрачный хрусталь, спотыкался об его бесконечные грани и рассыпался на выходе миллионами ослепительных искр. А до самой воды солнце все еще не доставало, и та так и оставалась лишь темным невзрачным холстом, плоским и мутным.

— Тихо! — шикнул капитан на племянника, раскрывшего уже было рот. — Слушайте!

Дан напряг слух изо всех сил. Над водной гладью лился тихий прозрачный звон; он все усиливался и усложнялся, превращаясь как бы в музыкальную мелодию… Но тут вдруг снова поднялся ветер — яростно налетел на ялик, обдал запахом жженой глины, засвистел в ушах…

Следующий могучий порыв чуть не сбил Дана с ног. Слепящее глаза хрустальное зарево тут же рассыпалось в мелкую крошку, и та развеялась по полю, затерявшись в мягких пушистых колосьях. Но вместе с ней разлетелись в разные стороны и мысли; остался один лишь ком в груди, а он только и делал, что давил да ныл. Впереди, совсем недалеко, раскачивались на ветру сумки — и Дан, помедлив, двинулся к ним прямо через цветочное поле. Он шел, но как-то уже совсем неохотно — будто бы это была лишь формальность, никому, в сущности, не нужная и не понятная. Сухой колючий ветер дул прямо в лицо, ноги путались в толстых упругих стеблях. Те иногда рвались неожиданно легко, как волоски; иногда рассыпались в порошок при малейшем касании, а иногда обвивались вокруг ступни и сразу становились совсем деревянными — тогда приходилось нагибаться и вырывать их с корнем. Корни пахли чем-то вяжущим, сладковато-приторным. Незнакомым. Дан на секунду прикрыл глаза — поле волновалось, колыхалось перед глазами. Мешало как следует сосредоточиться.

И зря! Хищные стебли тут же обвились вокруг ног мертвой хваткой, и он с размаху ухнул лицом в маслянистый цветочный ковер. Удара почему-то не последовало, вместо него вдруг послышался отчетливый всплеск. Со всех сторон накатили тяжелые душные волны запахов, и Дан медленно пошел ко дну. Он даже не пытался барахтаться. Просто лежал, перекинувшись на спину, и жадно хватал ртом воздух — как рыба, выброшенная на берег.

Хотелось просто вернуться назад. Ведь что, в конце концов, есть? Горящая в ночи библиотека. Она точно есть — вон, все еще слышно, как кипит расплавленный пленяк, все еще бегают мурашки по обожженным водой ногам. И путешествие на ялике с Киром есть — холодина какая, аж кости ломит…

Или вот еще: из сплошной стены свинцового ливня вдруг отделяется тонкая фигурка; рваными прыжками, пригибаясь и уворачиваясь, она забегает под темные каменные своды. Сначала придирчиво ощупывает себя и только потом наконец оборачивается. Совсем еще девчонка — мелкая, щуплая. Удивительно, но она почти не промокла — даже короткие, по плечи, золотистые волосы совсем не слиплись. Дан хочет ей что-то сказать, но натыкается на ее взгляд — холодный, презрительный взгляд холодных голубых глаз — и лишь смущенно подмигивает.

Все это, наверное, тоже есть. Но вот поля — бескрайнего моря из суши, черной липкой грязи и пахучих зеленых волн — его нет… Да и быть не может.

И словно в подтверждение его слов чьи-то сильные руки резко вырвали его из зарослей и подняли на ноги. В нос ударила затхлая вонь старого забродившего студня. Это был самый неподдельный, самый настоящий запах на свете.

Глава третья

Дану снилось, что у него болит голова. Он был уверен: это оттого, что в нее вбивали гвозди. «Дон…дон…дон», — отбивал ровный ритм молот, звонко ударяя по шляпке гвоздя. Дан пытался увернуться, закрыть голову руками, — но от резких движений становилось только хуже.

— Дан. Дан… Дан. Ты меня слышишь?

Ровный, как метроном, скучный такой голос — вроде знакомый. Дан сразу понял, что голос не отступится, и принял решение проснуться.

Прямо перед ним сидела на корточках Кая, насупившаяся и в то же время безучастная ко всему вокруг. То есть самая обычная Кая — разве что ее черные жесткие волосы теперь были убраны назад и скручены в непривычный хвостик. А еще на шее висел какой-то грязный платок, от которого жутко разило кислятиной. Дан привстал, опершись на локти, и тут же почувствовал, что и у него самого на подбородке болтается какая-то тряпка.

— Не трогай, — быстро сказала Кая, предупредив его движение. — Вдруг опять понадобится.

— Что это? — Дан едва узнал свой голос, сиплый и высокий, — что называется, с петухами.

Девушка сжала губы в тонкую полоску и едва слышно процедила:

— Кирова сорочка. Мы ее на полоски порвали и холодцом измазали. Порченым.

Дан прочистил горло, пытаясь сообразить хоть что-нибудь. Молотки в голове с его пробуждением никуда не делись.

— Но зачем? Мерзость…

Тут уж Кая уже не выдержала и задохнулась от бешенства:

— Ага, ну конечно! Теперь тебе память отшибло?

Он привычно проигнорировал ее порыв и начал старательно припоминать, что же все-таки произошло. Вспомнил цветочное поле, душный ком в груди… И запахи! Такие, что хоть воем вой. А потом суют в нос вот эту самую тряпку, и остается одна тошнотворная вонь. И девчонка эта под ногами путается… Какая такая девчонка? Под ногами путается Кая, вот.

Дан тоскливо осмотрелся. Неизвестно, на что он вообще надеялся, но увидел именно то, что и должно — серые в предрассветной мряке холмы, весело качающие тяжелыми головами колосья, уходящую вдаль полосу гая. Деревья теперь были совсем близко; около них возились бледные фигуры Каца и Кира. Кажется, они никак не могли совладать с ремнями сумок.

— Ловко придумали, — Дан скривил лицо от очередного гулкого удара по голове, — со студнем. Дух от него, конечно, крепкий. Но все-таки мерзость. Зачем было огород городить? Вытащили бы меня быстро оттуда, да и вернулись к берегу…

Кая скривилась в ответ и вдруг стала удивительно похожа на брата.

— Вставай, — вздохнула она, — времени мало.

И посмотрела куда-то сквозь Дана.

Солнце уже вышло из-за горизонта, но еще не доставало своим светом до земли — слепо сияло белым пятном, совершенно бесполезным в окружающем мраке. Как тогда, на лодке с Киром и его дядей. Проследив за взглядом девушки, Дан обернулся.

В нескольких километрах виднелись неясные очертания насыпи. Она стеной опоясывала поле, четкой границей отделяя его от воды. Но теперь эта стена казалась жалкой и ничтожной — прямо над ней уходила в зенит колоссальная громада тучи. Темно-золотая в лучах рассветного солнца, она казалась гигантским занавесом, опустившимся с небес на землю.

Туча преследовала. Обернувшись на ходу, могло показаться, что та отдаляется, устав от погони; стоило же лишь на секунду остановиться, как мрачная непроницаемая стена тут же перла, прямо на глазах пожирая холмы, деревья и кусты. Тогда они убеждались, что туча лишь играет с ними в поддавки — она наверняка могла бы настигнуть их гигантским прыжком, да и проглотить одним махом.

Все содержимое сумок никуда не пропало и нисколько не испортилось. Кроме разве что хитроумных инструментов Кира — буря превратила их в груду бесполезных осколков. Есть совсем не хотелось, но вот вода пришлась кстати — Дан опустошил почти весь свой бурдюк. Сразу после этого голова прояснилась, молотки неуверенно стихли — и боль наконец ушла.

Под ногами пружинила низкорослая изумрудная осока — идти по ней было легко и приятно. Правда, вся она была пропитана водой, и после первых же шагов матерчатые сапоги Дана моментально промокли насквозь, но это были пустяки. Эта вода получилась из воздуха — и поэтому была совершенно безвредна. Она лишь громко чавкала да немного натирала пальцы.

Они все шли и шли, и никто не решался хоть что-то сказать. У каждого было слишком много вопросов, но ни у кого все равно не нашлось бы ни одного, даже самого жалкого, самого натянутого ответа. А туча между тем решила наступить с фланга — и мир по левую руку от них уже исчез, растворился в душной серости. Лица путников при этом помрачнели так, что уже почти сливались с ней. Тогда Дан попробовал заговорить о прошлом — ведь это лучший способ сделать людей хоть немного добрее. Хотя бы на время.

— Я вот вспомнил, как у нас голодовка была, — начал он и осекся — настолько глухо и плоско прозвучал его голос. Будто в коробку говорил.

Кац посмотрел на него с некоторым любопытством и протянул подбадривающе:

— Ага!

Дан, поколебавшись, осторожно продолжил:

— Как мы тогда дали друг другу обещание. Вы его… помните хоть? Так вот мне кажется, мы теперь можем его исполнить. Да, теперь!