Держу тебя

Она сидела и ждала, когда накатит боль, злость или хоть какое-то острое чувство. Но ничего не пришло. Была только усталость — глубокая, неподъёмная. Так бывает, когда долго несёшь тяжесть и наконец опускаешь её на землю. Опускаешь не потому, что дошла, а просто потому, что сил нести дальше больше нет. И теперь она просто стоит и дышит. Ровно и тихо.

Она думала: он в Петербурге. Хорошо, наверное, — Петербург красивый город. Она там никогда не была. Он там, она здесь. У неё — восьмой месяц беременности, уборка трёх офисов три раза в неделю, шестьсот рублей пособия и сиротливая кроватка в углу комнаты. А у него — Петербург.

Она не желала ему зла. Это тоже казалось странным — не держать обиды на человека, который поступил с тобой подло. Но зла она действительно не желала. Пусть просто живёт. Где угодно. Лишь бы не здесь, лишь бы не рядом, лишь бы больше никогда не видеть его лица и не вспоминать, каким оно было, когда он произносил слово «всегда».

Пусть остаётся в Петербурге.

А она — здесь. Со своим огромным животом. Со своей малышкой. Со всей своей жизнью — какой бы она ни была.

Октябрь.

Она перестала думать о Диме. Не усилием воли — просто перестала. Так забывают о зубной боли, когда она утихает: не потому, что заставил себя отвлечься, а потому, что больше не болит. Что-то внутри неё закрылось — тихо, без стука — и переродилось во что-то другое. Не в лучшее, не в худшее — просто в другое. Он был — и его не стало. Это факт. А с фактами можно жить.

И она жила.

По утрам убиралась в офисах — пока ещё хватало сил. Живот уже сильно мешал, приходилось быть осторожнее. Врач строго наказывала: не поднимать тяжёлого, не перетруждаться. Таня старалась. Потом возвращалась домой, иногда ходила в женскую консультацию, потом готовила обед, потом ложилась спать. Правда, ночи давались всё тяжелее: она никак не могла устроиться, бок затекал и ныл, на спине лежать было нельзя. Она просыпалась по нескольку раз, лежала в темноте и вслушивалась в квартирную тишину.

Однажды ночью — это было уже под самый ноябрь, она лежала без сна, и малышка внутри тоже ворочалась, не утихая, — Таня вдруг подумала: «Через месяц». Примерно через месяц всё изменится. Весь этот огромный живот, эта свинцовая тяжесть, эти вечные поиски удобного положения — всё закончится. И начнётся совсем другое.

Другое — это человек. Настоящий, живой, с крошечными руками и ногами, со ртом, который будет требовательно кричать. С глазами, которые станут смотреть. На неё.

Через месяц она станет мамой.

Она лежала в темноте и примеряла к себе это слово — мама. Мама. Оно пока не вмещалось в сознание, сидело как одежда на вырост — слишком большая, до которой ещё нужно дорасти. Она — мама. Это ведь что-то значит. Это значит, что другой человек, совсем маленький, будет зависеть от неё полностью. Не частично, не время от времени — абсолютно. Если ему станет плохо — она обязана всё исправить. Если ему будет холодно — она должна согреть. Проголодается — накормить. Она. И больше никто.

Страшно.

До безумия страшно.

Она лежала и впитывала этот страх — не панический, не истерический, а плотный, фоновый, поселившийся внутри за последние месяцы. Этот страх не уходил. Она поняла это давно: он и не уйдёт. Он теперь всегда будет рядом. Нужно просто научиться жить с ним бок о бок и не давать ему собой командовать.

Малышка толкнулась — сильно, прямо под ребро. Таня тихо охнула.

— Больно, — шепнула она в темноту.

Малышка словно послушалась — успокоилась, притихла.

— Ты скоро родишься, — тихо произнесла Таня. — Уже скоро. Там, снаружи, пока холодно, но я тебя укутаю. У тебя есть чепчики — маленькие такие, Катя привезла. И ползунки. И кроватка тебя ждёт. Я её уже отмыла.

Она говорила в темноту, в глухую ночную тишину. Голос звучал едва различимо, почти шёпотом.

— Не знаю, хорошей ли я буду мамой. Честно — не знаю. Но я буду очень стараться. Больше ничего обещать не могу — только это.

Она умолкла. Комната отозвалась тишиной.

— Зато я никуда не уйду, — добавила она уверенно. — Вот это уж точно. Никуда и никогда.

В начале ноября, за несколько недель до родов, Тане снова передали новости.

Случайно — через ту же приятельницу, что рассказывала про Питер. Та написала что-то об общей компании и между делом упомянула: «Дима, кстати, вернулся. Видела его вчера в баре — с мужиками пиво пил, весёлый такой. Потом они вроде в клуб собирались, он там ещё с какой-то девчонкой...»

Таня прочитала. Отложила телефон. Потом взяла его снова, дочитала сообщение до конца — дальше шёл разговор о чём-то другом, к Диме уже не относящемся. Ответила на то, что требовало ответа.

И больше об этом не думала.

Не потому, что совсем не задело, — возможно, и полоснуло где-то с краю, по касательной. Но у неё просто не оставалось на это сил. Совсем. Шёл девятый месяц беременности, у неё немилосердно ломило спину, завтра с утра нужно было идти в консультацию на плановый осмотр, к тому же совершенно не было денег на новые колготки взамен тех, что она порвала вчера. У неё было слишком много своего, реального, тяжёлого — того, что требовало ежеминутного внимания. А Дима в баре пил пиво и шёл в клуб с девчонками.

Ну и пусть.

Пусть пьёт пиво. Пусть идёт в клуб. Пусть живёт как хочет — хорошо, плохо, как угодно. Это его жизнь, и для Тани она окончательно оборвалась у сухого фонтана ещё в начале сентября. Всё. И всё же такие новости, они цепляли.

Она отложила телефон. Встала, прошла на кухню — надо было сварить суп, она давно собиралась, но всё откладывала. Набрала в кастрюлю воды, поставила на плиту. Начала чистить картошку.

Руки занялись делом. Голова — тоже, но своими, насущными мыслями. Она думала о том, что пора дособирать сумку в роддом. Что-то она туда ещё не доложила — кажется, какие-то документы. И пелёнки надо проверить, все ли на месте. И набрать Кате — та обещала, если что, отвезти её в роддом, даже если всё случится ночью. Нужно было ещё раз всё уточнить.

Нарезанная картошка ровными кубиками падала в кастрюлю. Таня резала аккуратно, она всегда так делала, даже когда торопилась. За окном стоял ноябрь — серый, промозглый, с дождём, который лил уже третий день подряд.

Она варила суп. За окном шёл дождь.

Где-то там, в барах и клубах, текла чужая жизнь чужого человека. А здесь были кастрюля, картошка, ноябрьская сырость и маленький человек внутри, который скоро появится на свет и которому нужна будет мама.

Мама — это она.

Она — мама.

Это слово больше не казалось огромным, чужим, не по размеру. Оно постепенно становилось впору. Медленно, незаметно — как укладывается в сознании всё по-настоящему важное: не сразу, не вдруг, а по чуть-чуть, день за днём. Пока в один прекрасный день не окажется, что оно уже твоё и сидит на тебе как влитое.

Суп закипел.

Она убавила огонь.

В последние дни перед родами она почти не спала по ночам — не от страха, просто не получалось. Живот не позволял устроиться поудобнее, малышка непрерывно ворочалась, и Таня часами лежала в темноте, глядя в потолок.

В голову приходили самые разные мысли.

Она думала о том, каково это — впервые держать на руках собственного ребёнка. Ей доводилось видеть, как это делают другие: в парках, у подъездов, в очередях в поликлинике. Она замечала, как матери смотрят на своих детей — с каким-то особенным выражением лица, которому трудно подобрать верное слово. Это была не просто любовь. Что-то гораздо шире и глубже, какое-то совершенно иное её измерение, пока ещё незнакомое Тане.

Она думала о том, что её собственная мама когда-то точно так же держала её саму — маленькую, беззащитную. И у мамы, наверное, тогда было такое же лицо. Или не было? Таня не знала. Она совершенно не помнила себя в младенчестве — впрочем, этого никто не помнит.

Она размышляла: «Мама держала меня на руках. А потом что-то сломалось. Сама жизнь пошла наперекосяк». Но это вовсе не означало, что у неё всё тоже пойдёт наперекосяк. Как не гарантировало и обратного. Это просто значило, что нужно быть предельно чуткой. Нужно не спать — в ином, внутреннем смысле. Замечать каждую мелочь. Ничего не пропускать.

Ещё она думала над именем. Они с Димой так и не успели поговорить об этом — он исчез задолго до того, как пришла пора выбирать. Приходилось решать самой. Маша. Мария. Машенька. Хорошее имя — простое, русское, основательное. В нём чувствовалось что-то очень надёжное.

Маша.

Она словно примерила это имя, негромко произнеся в темноту:

— Маша…

И внутри будто отозвалось тихое, едва уловимое, но совершенно настоящее тепло.

— Маша, — повторила она чуть увереннее. — Ты будешь Машей. Договорились?

Малышка притихла. Должно быть, уснула.

— Вот и договорились, — улыбнулась Таня в темноте.

Она ещё долго лежала без сна, согретая этим именем внутри — Маша, Машенька, — и засыпала с одной мыслью: скоро. Уже совсем скоро.

Было страшно. И всё равно — скоро.

Однажды, всего за несколько дней до родов, она вышла вечером во двор — просто глотнуть свежего воздуха. В последнее время она часто так делала: медленно прохаживалась вдоль дома туда и обратно, помня слова врача о пользе ходьбы. Ноябрь выдался холодным, и Таня натянула тёплую куртку. Та уже давно не застёгивалась и оставалась нараспашку, едва прикрывая огромный живот. Девушка глубоко вдыхала морозный воздух и сосредоточенно смотрела под ноги.

Навстречу ей шла молодая пара — примерно её ровесники. Парень нёс девушку на руках, та счастливо хохотала, а он что-то увлечённо ей рассказывал. Девушка закидывала голову и звонко смеялась. Он бережно опустил её на скамейку, сел рядом и ласково обнял за плечи. Они сидели вплотную друг к другу, шептались о чём-то своём и улыбались.

Таня замерла. Она стояла и смотрела на них — всего несколько секунд, — а затем резко развернулась и поспешила обратно. В подъезд. В лифт. На свой этаж.

Оказавшись в квартире, она застыла прямо в прихожей. Кое-как разулась и осталась стоять в носках на холодном полу. За дверью маминой комнаты царила глухая тишина — должно быть, та уже спала.

В прихожей было темно, свет Таня включать не стала.

И именно в этой темноте оно и накатило. Это был даже не плач — что-то гораздо более сокрушительное. Мощная волна поднялась откуда-то из самых глубин, из того тайного уголка души, который она все эти месяцы изо всех сил удерживала на замке. Волна хлынула наружу, и Таня не стала сопротивляться. Она просто стояла в тёмном коридоре, прижавшись спиной к стене, и плакала — навзрыд, горько, некрасиво. Так плачут, когда оплакивают всё разом: когда каждая рана болит по-своему и невозможно понять, от какой именно больнее.

Она плакала о той счастливой паре на скамейке. О том, что осталась совершенно одна. О Диме — вернее, не о нём самом, а о несбывшемся: о том, кем он мог бы для неё стать, но так и не стал. О маме, которая спит за стеной и ни о чём не догадывается. О том, что она, с огромным животом, брошена в этой тёмной, пустой прихожей, и некому открыть дверь, обнять её и тихо спросить: «Что случилось? Ты в порядке? Я с тобой».

Малышка внутри заворочалась — толкнулась несколько раз подряд, настойчиво и ощутимо.

Таня опустила дрожащую ладонь на живот. Ощутила под пальцами это живое, упрямое движение.

— Хорошо, хорошая моя, хорошо… — прошептала она сквозь слёзы. — Я здесь. Я с тобой.

Она постояла так ещё немного, а затем вытерла лицо ладонями. Нащупала клавишу выключателя и нажала её. Вспыхнувший свет в прихожей больно ударил по глазам, заставив её на секунду зажмурились. Затем Таня прошла на кухню, налила стакан воды и выпила его залпом.

Взглянула на настенные часы — стрелки близились к одиннадцати.

Завтра нужно идти в женскую консультацию. Послезавтра — решать другие дела. Жизнь катилась по своему строгому расписанию, совершенно не интересуясь, готова ли Таня к её поворотам.

Она далеко не всегда была готова.

Но жизнь всё равно шла вперёд.

В последнюю ночь перед схватками она лежала и думала — спокойно, как давно уже не бывало. Что-то улеглось внутри — то самое, что долгие месяцы никак не могло найти места. Может, потому что финал был совсем близко — конец одного этапа и начало следующего. А может, просто усталость наконец взяла своё, а с ней порой приходит странное, спасительное спокойствие.

Она думала: «Я справилась. Вот со всем этим — с девятью месяцами. Одна, почти без поддержки, через токсикоз, больницы, исчезновение парня и невидимую стену с мамой. Справилась». Вот рядом стоит кроватка, вот аккуратно сложенные пелёнки, вот крошечные чепчики в тумбочке. Всё сделано.

Значит, можно идти и дальше.

Значит, есть в ней что-то. Какой-то внутренний ресурс, о котором она и не догадывалась, пока он не понадобился. Он в ней был. Теперь она знала это наверняка.

— Маша, — тихо произнесла она в темноту. — Скоро увидимся.

Она закрыла глаза. И впервые за долгое время заснула быстро. Глубоко. Без снов.

А наутро всё началось.

Глава четвёртая. Роды

Последние две недели перед родами Таня жила так, как живут в ожидании чего-то неотвратимого.

Это ожидание нельзя было назвать нетерпением — слово неточное. И не страхом — тоже не то, хотя страх никуда не делся, он просто обжился рядом, став соседом, к которому привыкаешь настолько, что перестаёшь замечать. Скорее, это было внутреннее замирание. Так замирают перед прыжком в воду, когда уже стоишь на самом краю вышки: отступать бессмысленно, путь один — только вперёд, и ты понятия не имеешь, встретит тебя вода теплом или обожжёт холодом, глубоко там или нет. И ведь не узнаешь, пока не шагнёшь вниз.

Ноябрь давил глухой серостью — небо висело так низко, словно потолок в тесной каморке, а мокрый воздух насквозь пропитался запахами прелой листвы и сырого асфальта. Темнело рано: в четыре дня уже сгущались сумерки, в пять наступала глухая ночь. Таня никогда не любила ноябрь, но в этом году он казался особенно беспросветным, бесконечным. Будто намеренно растягивал дни, не подпуская декабрь, в котором должно было случиться главное.

Живот вырос таким огромным, что она уже забыла, как выглядят её собственные ноги. Стоило посмотреть вниз, и взгляд упирался в колоссальную, выпирающую округлость, которая словно жила своей отдельной жизнью. Теперь Тане приходилось аккуратно огибать углы мебели, которых прежде она и не замечала, она то и дело не вписывалась в дверные проёмы и опускалась на стул с величайшей осторожностью — так садятся люди, несущие внутри что-то очень хрупкое.

Спать стало невозможно. Какую бы позу она ни принимала, через пару минут тело начинало ныть, затекать и наливаться тяжестью. Она просыпалась по три-четыре раза за ночь. Вставала. Тяжело брела в туалет. Снова ложилась. Смотрела в темноту.

И в этой темноте — разговаривала.

К ночным беседам с малышкой она давно привыкла. Шептала тихо, почти беззвучно, одними губами — так говорят с кем-то, кто спит на соседней подушке и кого боишься разбудить.

— Ты там, я вижу, совсем не торопишься, — шептала она. — А зря. Мне уже очень тяжело.

Малышка откликалась по-своему: толкалась, лениво переворачивалась, устраиваясь поудобнее. Иногда эти движения становились такими мощными, что живот ходил ходуном, напоминая, что внутри — чужая, самостоятельная жизнь. Впрочем, почему чужая? Настоящая.

— Ладно, — сдавалась Таня. — Ладно. Появляйся, когда будешь готова.

Сумка в роддом стояла собранной в углу уже недели две. Таня то и дело перебирала её: доставала вещи, проверяла и укладывала обратно. Документы — паспорт, обменная карта, полис — лежали в отдельном кармашке, она могла нащупать их с закрытыми глазами. Детские вещи — чистые, выглаженные — казались невероятно, пугающе крошечными. Она держала их на ладони и всякий раз думала об одном и том же: неужели во всё это действительно поместится живой человек? Маленькие распашонки, носочки размером с её большой палец… Она ради интереса натягивала чепчик на кулак и долго смотрела на него.

Крошечная. Какая же она там ещё маленькая.

Катя звонила каждые два-три дня: «Как ты? Ничего не началось?» — «Нет». — «Ну, я на связи, в любое время набирай, я сразу приеду». Таня отвечала: «Хорошо». А потом долго гипнотизировала экран телефона, прокручивая в голове: «Она приедет. Она пообещала». Это знание было осязаемой, прочной нитью, которая удерживала её на плаву. Катя приедет.

Мама безучастно проходила мимо, изредка бросая на ходу: «Ну что, ещё нет?» Таня качала головой: «Нет». Мама кивала и шла по своим делам. Но однажды вечером — неожиданно, без предупреждения — она зашла в Танину комнату и остановилась в дверях. Таня сидела на кровати с книгой. Мама молча разглядывала её, а потом глухо спросила:

— Ты ешь-то нормально?

— Нормально.

— Ну ладно, — мама потопталась на пороге. — Всё будет.

И ушла. Это было всё. Два коротких слова — «всё будет», — брошенные в пустоту без всякой интонации и тепла. Но Таня смотрела на закрывшуюся дверь и думала: «Она зашла. Всё-таки зашла и сказала». Для мамы и это, наверное, было огромным шагом.

По ночам страх неизменно выбирался наружу.

Днём ей удавалось загонять его на самое дно — домашними делами, постоянным движением, тихими разговорами с самой собой, чтением. Но ночью, когда некуда было бежать и не на что отвлечься, он поднимался. Это был детальный, предельно конкретный страх. Таня много читала, изучала медицинские статьи и теоретически знала, как устроены роды. Но в два часа ночи эта сухая теория превращалась в пугающе живые картины, которые невозможно было остановить.

Боль. Она до ужаса боялась боли — и вовсе не от слабости характера, просто ей никогда ещё не приходилось испытывать ничего подобного. При свете дня она охотно верила книжным строчкам вроде: «это терпимо», «с этим можно справиться», «так задумано природой». Но ночью вера испарялась. Ночью перед глазами стояли чужие рассказы о том, как женщины кричат в родблоках. Кричат часами, выбиваясь из сил.

Или страх того, что всё пойдёт не так. Этот подлый, тихий ужас подкарауливал её именно в тот момент, когда она уже погружалась в сон. Вдруг случится что-то непоправимое? Вдруг она не выберется из этого? Или малышка не справится? Какая-нибудь страшная медицинская непредвиденность… Таня изо всех сил гнала эти мысли, но они упрямо возвращались.

И, наконец, страх совсем другого рода — страх перед тем, что ждёт её после выписки. Когда она окажется на улице с младенцем на руках. Совершенно одна. Вернётся в квартиру, где за стеной спит глухая к чужим бедам мама, которая и не подумает помогать. Почти без денег. Без малейшего опыта. Без поддержки — только она и ребёнок.

Как?

На этот вопрос у неё не было ответа. Были только эти бесконечные, тёмные ночи, в которых страх, казалось, осязаемо бродил по комнате и прикасался ко всему, что попадалось ему под руку.

Однажды ночью — примерно за неделю до назначенного срока — она лежала без сна и вдруг поймала себя на мысли об отказе. Снова. Мысль пришла ниоткуда, без приглашения, и в этот раз была пугающе чёткой, не такой абстрактной, как на первых месяцах. Таня отчётливо представила: вот роды позади. Ей протягивают ребёнка, а она качает головой. Или просто молча уходит одна. Возвращается в пустую квартиру. Живёт как прежде — учится, работает, молодая, свободная, без всей этой неподъёмной ноши. Ведь так бывает. Люди отказываются от детей.

Она лежала, парализованная этой мыслью. Затем медленно опустила ладонь на живот.

Малышка внутри толкнулась — раз, другой. И затихла.

И страшная мысль испарилась. Сама. Не потому, что Таня прогнала её усилием воли, а просто исчезла за ненадобностью. Потому что вот — ладонь на животе, вот — живой отклик под пальцами, вот — она. Живая. Её. И от этого простого физического ощущения мысль об отказе стала не постыдной или преступной, а просто органически невозможной. Будто ей предложили добровольно отрезать собственную руку.

— Я заберу тебя, — тихо прошептала она в темноту. — Заберу. Не знаю как, но я тебя заберу.

Малышка не ответила. Должно быть, заснула.

Таня закрыла глаза. За окном стояла глубокая ноябрьская ночь. И где-то там, в этой огромной, безмолвной темноте, уже зрело то, чему суждено было случиться. И Таня тоже ждала. Страх не исчез совсем — он просто послушно отступил на шаг. Встал в стороне, освобождая место чему-то гораздо более важному.

В ночь со вторника на среду она легла рано. Устала — по-настоящему, тяжёлой телесной усталостью. Поужинала, немного почитала и уснула почти сразу, что в последние недели было огромной редкостью. Спала крепко, глубоко, без снов.

А в четыре двадцать три — она точно запомнила это время, потому что первым делом взглянула на экран телефона — её что-то разбудило.

Не боль. Пока ещё не боль. Что-то другое, похожее на натяжение. Словно внутри туго, до предела натянули невидимую струну, подержали секунду и медленно отпустили. Она лежала, замерев, и чутко прислушивалась к себе. Тишина. А затем — снова. То же самое. Нарастающее, тягучее, плавное сжатие — и постепенное расслабление.