Держу тебя

— Ну как?

— Нормально.

— Ладно.

На этом разговор закончился.

Таня разобрала сумку, которую Катя помогала ей собрать перед больницей. На кухне поставила чайник, достала кружку. Положила на дно пакетик имбирного чая — остался ещё один из тех, что когда-то принёс Дима. Пока закипала вода, она гипнотизировала взглядом лежащий на столе телефон. Потом всё же взяла его и написала: «Выписали. Всё хорошо».

Он ответил через двадцать минут: «Отлично. Береги себя».

Береги себя.

Она долго смотрела на эти короткие, ставшие чужими слова. Потом отложила телефон. Налила кипяток, взяла кружку и села у окна. За стеклом догорал июньский вечер. По двору медленно шла женщина с коляской, мерно покачивая её на ходу. Таня провожала её взглядом. Женщина остановилась, наклонилась, поправила что-то внутри и пошла дальше.

Таня тихо пила чай, глядя на пустеющий двор.

А внутри неё кто-то рос. Медленно, неуклонно, по своему собственному расписанию, которое никто на свете не мог ни ускорить, ни отменить. Рос — и всё. Просто рос.

В июле Дима почти исчез. Таня перестала скрывать это от самой себя — в этом месяце она позволила себе наконец увидеть очевидное. Он не писал первым. Никогда. На её сообщения отвечал, но сухо и коротко. На предложения встретиться отделывался размытыми: «постараюсь», «посмотрим», «может, на следующей неделе». Но недели приходили и уходили одна за другой. Они увиделись всего раз за весь месяц: посидели часок в кафе, он выглядел уставшим и каким-то виноватым. Но виноватым без раскаяния — так выглядят должники, которые прекрасно знают о своём долге, но возвращать его не собираются.

Она спросила лишь однажды, напрямую:

— Дим, что происходит?

Он упорно смотрел в стол. Бормотал что-то о том, что «всё сложно», что «надо подумать», что «ему просто нужно время».

— Время на что? — тихо спросила она.

Он не ответил. Не потому, что не знал, что сказать — Таня кожей чувствовала это, — а потому, что правда была слишком тяжёлой, чтобы произносить её вслух.

Она не стала давить. Встала, накинула куртку — к вечеру заметно похолодало, — и спокойно произнесла:

— Ладно. Ты знаешь, где меня найти. И вышла.

На улице она пошла быстро. Не потому, что спешила, а потому, что на скорости мысли не успевают её догнать. Живот уже мешал — пять месяцев, беременность стала заметной, сместился центр тяжести. Она шла теперь совсем иначе, чем раньше, по-другому держала спину.

Она шла и думала: «Вот и всё. Наверное, это конец». Наверное, именно так всё обычно и заканчивается. Без громких скандалов, без финальных объяснений и драмы — отношения просто растворяются. Как улетучивается из комнаты запах: только что был — и вот уже нет, и совершенно непонятно, в какой именно миг он исчез.

Таня не плакала. Странно, но слёз не было. Может, всё выплакалось в больничной темноте. А может, просто иссяк их внутренний запас. Она шла и чувствовала себя абсолютно пустой. Но это была мирная пустота — какая бывает после разрушительного шторма, когда всё вокруг перевёрнуто и сломано, но буря наконец утихла.

Дома она заставила себя поесть — без всякого аппетита, просто потому, что надо. Легла в постель. Закрыла глаза.

И вдруг внутри... толчок.

Впервые такой явный, отчётливый, не оставляющий сомнений. Крошечный, но осязаемый. Словно кто-то легонько пнул её изнутри маленькой пяткой. Один раз. Затем ещё.

Таня распахнула глаза. — Привет, — прошептала она. Впервые вот так, вслух, обращаясь к тому, кто внутри. — Я здесь.

В ответ — ещё один лёгкий толчок. И снова тишина.

Она лежала, прижав ладонь к животу. За окном медленно, нехотя густели июльские сумерки, словно лету было искренне жаль расставаться со светом.

Она думала: «Вот нас и двое. Что бы ни происходило там, снаружи, — нас теперь двое». И это было единственным, в чём она сейчас была уверена до конца.

В начале августа Катя снова завела этот разговор. Опять осторожно, тщательно подбирая слова. Рассказала, что видела Диму в клубе — весёлого, в шумной компании, с какими-то девушками. Вовсю тусовался. Таня слушала молча. Просто кивала.

— Таня, — не выдержала Катя. — Ты вообще как?

— Нормально.

— Но это же... — Катя запнулась, подыскивая верное выражение. — Это же свинство.

— Да, — согласилась Таня.

— И это всё? Ты просто так это оставляешь?

— Кать, — Таня мягко посмотрела на неё. — У меня нет на него сил. Понимаешь? Совсем нет. У меня шестой месяц. У меня изжога. Ноги к вечеру становятся как чужие. Думать о нём сейчас — это как взваливать на себя тяжёлую ношу, когда ты и так еле переставляешь ноги. Не могу я.

Катя смотрела на неё — долго, внимательно.

— Хорошо, — тихо сказала она. — Ты права.

И больше о Диме они не говорили. Таня ничего не запрещала — просто эта тема закрылась сама собой, словно дверь, которую никто нарочно не трогал, а просто захлопнуло случайным сквозняком. Он тусовался в клубе с девчонками — ну и пусть. Ему там было хорошо. Ей здесь — так, как есть. Думать о нём теперь означало впустую расходовать кислород в запертой комнате. Воздуха и без того оставалось мало. И она берегла его для самого важного.

Академический отпуск она оформила в конце августа.

Пришла в деканат. Секретарь, Маргарита Олеговна, едва взглянув на её живот, сразу всё поняла и не стала задавать лишних вопросов. Просто протянула бланк. Таня заполнила заявление и вернула его. Маргарита Олеговна хлёстко поставила печать — раздался этот привычный, будничный звук удара о бумагу — и отдала ей копию.

— Когда решите восстанавливаться, позвоните заранее, — сказала она. — Удачи.

Последнее слово прозвучало без особого выражения — просто дежурная фраза, которую принято говорить. Но Таня кивнула совершенно серьёзно:

— Спасибо.

Выйдя из деканата, она остановилась на крыльце.

Перед ней раскинулся институтский двор. Клён у самого входа уже начинал желтеть по краям листьев — август всё-таки, хотя на улице ещё стояло тепло. По двору торопливо шли студенты: с рюкзаками за плечами, с кофе в бумажных стаканчиках. Кто-то весело смеялся, кто-то уткнулся в телефон. Обычный день. Конец августа, преддверие нового учебного года. Вот только для неё это было не начало. Для неё это была пауза.

Она стояла на крыльце со справкой в руке и смотрела на них. Не из зависти — или, точно не только из-за неё. Ею владело какое-то другое чувство, для которого в языке не находилось точного слова. Что-то вроде: они идут в одну сторону, а я — совершенно в другую. Разные дороги, вот и всё. Не лучше и не хуже — просто разные.

Она сошла с крыльца, дошла до остановки и села в троллейбус.

В салоне пожилая женщина тут же поднялась и молча уступила ей место, просто кивнув на сиденье. Таня по привычке хотела отказаться, но вовремя поняла, что ноги действительно гудят, и тихо произнесла: «Спасибо».

Она сидела и смотрела в окно. Август уплывал куда-то назад — деревья, вывески магазинов, спешащие люди, чужая жизнь. Всё как всегда. Всё выглядело так, будто ничего вокруг не изменилось.

Но изменилось. Всё безвозвратно изменилось, пока она просто смотрела в это стекло.

Вечером она сидела в своей комнате и разговаривала с животом.

Она больше не смущалась, как в первый раз, — успела привыкнуть. Всё началось тогда, в больничной темноте, и с тех пор продолжалось само собой, без всякого плана или причин. Она просто говорила.

— Ты, наверное, уже слышишь меня, — тихо сказала Таня. — Я читала, что на шестом месяце дети всё слышат. Так что... слушай.

Она помолчала. Внутри затаилась малышка. На последнем УЗИ сказали, что будет девочка. Таня приняла эту новость удивительно спокойно, а потом, оставаясь наедине с собой, раз за разом примеряла к себе это слово: «Девочка. У меня будет девочка». Сейчас дочка не двигалась — наверное, спала.

— Я честно не знаю, что нас ждёт, — призналась Таня. — Не знаю, как справлюсь. Многого не знаю. Но ты растёшь, и этого уже не отменить. Да я и не хочу ничего отменять. Просто знай: я никуда не уйду. Да и куда мне уходить, ведь ты внутри меня? — Она улыбнулась собственным словам. — Ты иногда так пинаешься, будто совсем там разошлась. Но это нормально. Пинайся. Я привыкну.

Малышка тут же дала о себе знать — один отчётливый толчок, словно в знак согласия.

Таня тихо засмеялась. В пустой комнате, на исходе августа, совсем одна... Но одна ли? Нет. Их теперь двое. Пока только двое, но двое — это уже не одиночество.

Опуская ладонь на живот и чувствуя ответное живое тепло, Таня думала о том, что этого — пока достаточно. Пусть сейчас вокруг нет ничего другого. Есть они. И этого пока вполне достаточно, чтобы чувствовать себя нормально.

Глава третья. Он просто исчез

Август кончился без предупреждения.

Так всегда бывает с летом: оно длится и длится, и кажется, будто впереди ещё уйма времени, но вдруг в какой-то один день всё в воздухе меняется. Дело даже не в температуре — меняется что-то неуловимое, более тонкое. Быть может, запах. Или свет — он становится немного другим, падает под пологим углом, отчего тени деревьев ложатся иначе. И ты понимаешь: всё, колесо повернулось. Лето ещё здесь, но оно уже смотрит назад.

Таня остро чувствовала эту поворотную точку августа каждый год и любила это состояние. В нём было что-то честное: ничто не длится вечно, всё меняется, и это правильно. Время движется вперёд. Но в нынешнем году этот поворот ощущался совсем по-другому.

Первого сентября она впервые за три года не пошла в институт. Лежала в постели и слушала, как за окном просыпается город: шум машин, обрывки голосов, а где-то вдалеке — детский смех. Наверное, кто-то вёл первоклашку в школу, с огромным букетом цветов. Сама Таня ни о чём не думала. Просто лежала. Живот уже стал большим — пошёл седьмой месяц. Она устроилась на боку, как давно научилась, подложив подушку между коленей, и безучастно смотрела на стену.

Стена была всё той же. Старые обои в мелкий цветочек поклеили ещё до её рождения; она никогда не знала, кто их выбирал и почему остановился именно на этом рисунке. Бледно-голубые бутоны на белом фоне выцвели настолько, что стали почти неразличимы. За долгие годы она выучила каждый сантиметр этого узора.

Телефон лежал рядом. Она долго смотрела на экран, прежде чем взять его в руки и открыть переписку с Димой.

Её последнее сообщение было отправлено ещё двадцать восьмого августа: «Привет. Как ты?». Он прочитал его — статус «прочитано» безжалостно светился в углу, — но не ответил. Это было три дня назад. Двадцать девятого она написала снова: «Дим, напиши хоть что-нибудь». Снова «прочитано». И тишина.

Сегодня писать она не стала. Просто разглядывала их диалог — эти редкие, короткие фразы, которые затухали, словно пульс угасающей жизни. Закрыла приложение. Секунду спустя открыла снова. Опять закрыла.

Встала, пошла в ванную. Умылась прохладной водой. Долго всматривалась в своё отражение — в последнее время она делала это всё чаще. Будто пыталась отыскать в собственных чертах разгадку, объяснение происходящему. Что с ней не так? Где она оступилась? В какой именно момент всё покатилось не туда?

Но зеркало хранило молчание. Из него глядела самая обыкновенная девушка — бледная, с тёмными кругами под глазами и с большим животом. Ничего примечательного. Она умылась ещё раз и вышла из ванной.

Второго сентября он написал сам.

Уведомление пришло, когда она грела чай. Телефон лежал на кухонном столе, экран внезапно вспыхнул. Сердце болезненно дёрнулось — она ощутила этот физический рывок в груди, похожий на мгновенный испуг, когда спотыкаешься на ровном месте. Таня схватила трубку.

«Тань, нам надо поговорить».

Она заворожённо смотрела на экран. Короткая фраза, значение которой понятно без слов. Все знают, что за ней стоит. Она знала это слишком хорошо — и всё равно напечатала:

— Окей. Когда?

— Сегодня можешь?

— Могу.

— В семь, у фонтана на Советской?

— Хорошо.

Она отложила телефон. Чай в кружке успел остыть, пока она неподвижно смотрела в одну точку. Взяла кружку, подержала и поставила обратно на стол. Вернулась в комнату, опустилась на кровать.

До встречи оставалось почти восемь часов — на часах было только начало двенадцатого.

Таня судорожно цеплялась за крохотную надежду: а вдруг всё не так? Вдруг он хочет поговорить совсем о другом? Вдруг он просто испугался ответственности, а теперь пришёл в себя и вернулся? Она где-то слышала, что мужчины часто замыкаются, когда им страшно, но потом обязательно возвращаются. Может, это её случай?

Она прокручивала эти мысли в голове, но не верила ни одному собственному слову.

Фонтан на Советской уже не работал — сезон закончился. Он стоял сухой и немного запущенный. Кто-то бросил на дно пустую бутылку, и она лежала там рядом с несколькими монетками, которые люди кидали летом на счастье. Монеты блестели тускло, подёрнутые налётом.

Дима ждал её. Он пришёл раньше и теперь стоял, засунув руки в карманы. Увидев Таню, безучастно кивнул, но не улыбнулся.

Она подошла. Они впервые за всё время встретились без объятий — просто замерли друг напротив друга.

— Привет, — сказала она.

— Привет.

Помолчали. Он смотрел куда-то мимо неё — на чашу фонтана, на тусклое серебро на дне. Она разглядывала его лицо. Такое знакомое, изученное до мельчайших черт, но сейчас на нём проступило то, чего она больше всего не любила в людях. Виноватость. Особая виноватость, которая не просит прощения, а лишь ждёт разрешения уйти.

— Говори, — прервала тишину Таня.

Он переступил с ноги на ногу, неловко провёл рукой по волосам.

— Тань... — начал он. — Я... — Снова заминка. — Я не готов. Понимаешь? Я думал, что смогу, что всё нормально, но я... Это не то, чего я хочу сейчас. Это не то, к чему я готов.

Она слушала, не перебивая. Стояла и впитывала каждое слово, и где-то внутри неё — там, где последние недели жило тихое, почти привычное ожидание боли — что-то окончательно рушилось. Словно опускалась пыль после крушения чего-то огромного.

— Что именно «это»? — спросила она ровно.

Он наконец посмотрел ей прямо в глаза.

— Ребёнок. Семья. Всё это. — Дима тут же снова отвёл взгляд. — Я слишком молодой ещё. Мне надо... не знаю. Мне надо пожить. Понять, чего я вообще хочу.

Она промолчала.

— Ты замечательная, — добавил он, и Таня услышала в этой фразе то, что слышится всегда перед расставанием. Слово-прощание. Слово-откуп. — Ты справишься. Ты сильная.

— Откуда ты знаешь, что я сильная? — спросила она. Без надрыва, без злости — просто спросила.

Он не нашёл что ответить.

Они стояли у сухого фонтана в начале сентября. Вечер всё ещё дышал тёплым воздухом — последним теплом перед затяжными холодами. Где-то совсем рядом смеялись люди, спешили по делам прохожие, текла чужая жизнь. А они просто стояли. Таня смотрела на человека, которому безоглядно верила семь месяцев, который обещал быть «всегда», который когда-то принёс имбирный чай и бережно перевязал пакетики ниткой, который пришёл в больницу всего раз за две недели и сидел на самом краешке кровати... Смотрела и думала: «Вот оно. Вот как это выглядит. Запомни».

— Ладно, — выдохнула она.

Он взглянул на неё с явным облегчением, которое тут же попытался скрыть за неловкостью. Эта смесь облегчения и малодушия уязвила её сильнее всего. Потому что в его глазах не было горя. Ни единой капли.

— Ты поможешь? — спросила она. — Деньгами хотя бы. Потом, когда родится?

Он замялся:

— Я постараюсь... Там видно будет.

Это «там видно будет» на самом деле означало «нет», и она это прекрасно понимала. Не потому, что Дима был законченным подлецом. Может, и не был. Возможно, он был просто слишком молодым и трусливым — что, в общем-то, почти одно и то же в двадцать два года. Просто его слова значили: «Нет, и больше на меня не рассчитывай».

— Ясно, — сказала она.

Он потоптался ещё немного, не зная, куда девать руки, а потом выдавил:

— Ну... удачи тебе. Правда.

Она молча кивнула.

Он развернулся и ушёл — сначала подчёркнуто медленно, затем всё быстрее. Она смотрела ему в спину. Его силуэт удалялся, становился всё меньше, пока не скрылся за углом. И всё. Пустота. Чужая улица, вечер, равнодушные прохожие и фонтан без воды.

Таня постояла так ещё несколько минут. Потом повернулась и пошла домой.

Она не плакала в тот вечер.

Это было странно — она ждала, что заплачет, готовилась к этому почти так же, как готовятся к чему-то неизбежному. Но слёз не было. Она пришла домой, разулась в прихожей, прошла на кухню и механически, не чувствуя вкуса, поела гречку с маслом, которую сварила ещё утром. Помыла тарелку. Пошла в комнату. Легла.

Смотрела в потолок.

В голове было тихо. Не спокойно — тихо. Так бывает в комнате, из которой только что вынесли что-то большое: пустота уже появилась, но ещё не освоилась, не привыкла быть пустотой.

Она думала — на удивление, не о Диме, — а о том, что будет дальше. О вещах конкретных. Декабрь — роды. Примерно декабрь, врач говорила, что это может случиться чуть раньше. Потом — ребёнок. Потом — как-то жить. Деньги — пособие, совсем немного. Работа — позже, когда станет можно. Институт — тоже потом. Помощь… Нина Петровна, может быть. Катя. Больше рассчитывать не на кого.

Мама.

Таня думала о маме без обиды, просто как о данности: мама есть, мама живёт в одной квартире с ней, но мама не поможет. Это факт. Факты не требуют эмоций, они просто существуют, их нужно учитывать и строить жизнь вокруг них.

Она лежала и строила. В голове, в темноте, набрасывала что-то — не план, планов она боялась. Ведь любой план предполагает, будто ты знаешь, как всё сложится, а она не знала. Скорее, это был примерный контур того, что необходимо сделать.

Родить. Не умереть при этом — в прямом смысле. Она очень боялась смерти, это был один из её тихих страхов, о которых никому не рассказывают. Взять ребёнка на руки. Принести домой. Кормить. Не спать, потому что с младенцами не спят. Найти деньги. Позже — найти работу. Вернуться в институт.

Слишком много «потом». Но сначала — родить.

Она закрыла глаза.

Малышка внутри толкнулась — раз, другой. Словно напоминала: «Я здесь. Не забывай».

— Помню, — тихо выдохнула Таня в темноту. — Помню.

Следующие два дня прошли обыденно — насколько обычным вообще может быть существование после случившегося. Таня просыпалась, ела, ходила в женскую консультацию на плановый приём, возвращалась. Разговаривала по телефону с Катей — та набрала сама. Таня выговорила коротко: «Всё, ушёл». Катя помолчала, а потом отрезала: «Ну и идиот». — «Может быть», — отозвалась Таня. «Я приеду в субботу», — пообещала подруга. «Хорошо», — согласилась она.

На третий день после того разговора у фонтана она утром взяла телефон, чтобы проверить время, и увидела, что Дима удалил её из контактов в мессенджере. Просто взял и удалил. Без прощального сообщения, без объяснений — просто исчез из списка. Будто её никогда и не было.

Она отрешённо смотрела на пустое место там, где ещё вчера была его аватарка, и пыталась разобраться в нахлынувших чувствах, для которых не находилось одного слова. Это было сложное, многослойное ощущение. Сверху — странное, почти абсурдное удивление: вот так просто? Удалил — и всё? Чуть глубже — давящая, свинцовая тяжесть. А под ней — почти ничего. Пустота, которая уже начала осваиваться и привыкать быть пустотой.

Она отложила телефон. Встала. Пошла умываться.

Через неделю её остановила во дворе соседка с третьего этажа — Галина Ивановна, женщина шумная, всезнающая, из тех, кто в курсе всего, что происходит в радиусе трёх подъездов. Она смотрела на Танин живот без всякого стеснения — открыто, оценивающе.

— Слышала, слышала, — сказала она, хотя Таня не произнесла ни слова. — Рожать скоро. А отец-то что, не видать его?

— Не видать, — ответила Таня.

— Бросил, значит?

Разговаривать об этом с Галиной Ивановной совершенно не хотелось. Ни с кем не хотелось, а с ней — особенно.

— До свидания, Галина Ивановна.

— Ну, ты держись, — полетело ей в спину. — Нынче все мужики такие. Ненадёжные.

Таня зашла в подъезд. Остановилась у лифта, нажала кнопку. Лифт гудел где-то наверху.

Ненадёжные.

Она словно зацепилась за это слово. Обкатывала его в голове: ненадёжные… Простое слово. И, наверное, точное. Она думала: как это — знать заранее, что человек ненадёжный? Как это определяется? По каким признакам? Она ведь не знала. Она смотрела на Диму и видела мужчину, который приносит ей имбирный чай и говорит «всегда». Никакой «ненадёжности» она в нём не замечала. Или не хотела замечать. Или замечала, но отказывалась признаваться себе в этом.

Лифт приехал. Она вошла, двери закрылись.

Таня смотрела на своё отражение в мутном металле дверей — размытый, нечёткий силуэт, огромный живот. И думала: в следующий раз — если этот следующий раз вообще когда-нибудь будет, в чём она сильно сомневалась, — она станет смотреть внимательнее. Не на слова. На дела. На то, как человек ведёт себя, когда становится тяжело. Ведь когда всё легко, все кажутся прекрасными. А вот когда тяжело… Вот тогда и надо смотреть.

Двери открылись. Она вышла на своём этаже.

Катя приехала в субботу утром, как и обещала. Привезла большой пакет с детскими вещами: её сестра родила год назад, племянник из всего этого уже вырос, вот она и отдала. Ползунки, чепчики, крошечные носочки… Таня держала их в руках, и внутри у неё всё сжималось от их размера. Такие маленькие. Невозможно, пугающе крохотные.

— Их стирать не надо, — сказала Катя, кивнув на большой пакет. — Уже все чистые. В машинке постирали.

— Спасибо, Кать! — ответила Таня.

— Не за что. Лишь бы всё подошло.

Катя оглядела комнату и задержала взгляд на детской кроватке в углу — подержанной, купленной в прошлом месяце на деньги, которые Таня откладывала с лета.

— Симпатичная кроватка.

— Нормальная.

Они пили чай на кухне. Мама, которая тоже была дома, прошла мимо, коротко кивнула Кате и скрылась в своей комнате. Катя посмотрела ей вслед, но ничего не сказала.

— Как ты? — спросила она Таню.

— Нормально.

— Тань, — Катя пристально посмотрела на неё. — Я серьёзно спрашиваю.

Таня обхватила кружку обеими руками и уставилась в чай.

— Не знаю, — призналась она честно. — Иногда нормально. Иногда — не очень. Бывает, проснусь утром, лежу и думаю: как я всё это одна потяну? А потом встаю и просто живу дальше, потому что другого выхода нет. Вот как-то так.

Катя понимающе кивала — она слушала по-настоящему, а не просто из вежливости.

— Боишься? — тихо спросила она.

— Всего, — ответила Таня. — Вообще всего боюсь. Родов боюсь. Того, что будет потом, — боюсь. Что не справлюсь — боюсь. И что справлюсь плохо — тоже боюсь. — Она горько усмехнулась. — Выбор, как видишь, богатый.

— Справишься, — уверенно сказала Катя.

— Откуда тебе знать?

— Потому что ты уже справляешься. — Катя кивнула на её живот. — Вот это — уже победа. Полгода совсем одна.

Таня посмотрела на подругу. Потом на свой живот. Потом снова перевела взгляд на чай.

— Кать, — тихо произнесла она. — Он ведь удалил меня. Просто удалил из контактов. Без единого слова. Молча.

Катя помолчала, подбирая слова.

— Я знаю, — вздохнула она. — Мне сказали.

— Кто?

— Неважно. — Катя накрыла Танину ладонь своей. — Он плохой человек, Тань.

— Нет, — покачала головой Таня после долгой паузы. — Не плохой. Просто трус. А это, пожалуй, хуже, чем быть плохим. Плохой человек хотя бы что-то делает, совершает поступки. А трус — он просто исчезает.

Катя внимательно смотрела на неё.

— Ты очень умная, — тихо сказала она.

— Дорогой ценой, — отозвалась Таня.

Они замолчали — тем хорошим, правильным молчанием, которое не нужно судорожно заполнять словами. За кухонным окном стояло серое сентябрьское утро. Шёл мелкий, почти невидимый дождь — скорее даже водяная изморось, похожая на туман. Было уютно и спокойно вот так сидеть вдвоём с горячим чаем и просто молчать.

В середине сентября она узнала, что Дима уехал.

Не от него самого — от общей знакомой, которая написала об этом между делом, заговорив совсем о другом: «А ты знаешь, кстати, Дима в Питер уехал? Работа там какая-то». Таня ответила: «Не знала». Приятельница отозвалась: «А, ну он особо никому и не говорил». И тут же сменила тему.

Таня машинально посмотрела в телефон, среагировав на мимолётную мысль, что может написал ей. Как раньше. Но быстро отложила его в сторону, вернувшись в реальность. Ну какой там написал, если даже из контактов удалил.

Уехал. Значит — всё. Совсем всё. Не просто пропал с экрана мессенджера — покинул город, исчез на самом деле. Как будто хотел убедиться, что их разделяет максимальное расстояние. Словно простого исчезновения из сети ему показалось мало.