Держу тебя

Максим Власов

Держу тебя

Глава первая. Две полоски

Март в этом году не спешил становиться весной.

Он пришёл как нелюбимый гость — замер на пороге, не решаясь войти. Холодный, серый, несущий запахи мокрого асфальта и прошлогодней листвы, которая всю зиму покоилась под снегом, а теперь скопилась вдоль тротуаров бурыми спрессованными пластами. Кое-где — в тени, у заборов, под деревьями — ещё оставался снег: грязный, ноздреватый, похожий на куски старого поролона. Солнце выглядывало лишь к полудню и светило тускло, без тепла, словно голая лампочка под потолком: свет есть, а согреться невозможно.

Таня ехала в метро. Восьмой вагон, третья дверь от хвоста — она всегда садилась именно здесь, потому что на «Студенческой» этот выход оказывался точнехонько напротив нужного перехода, избавляя от необходимости пробиваться сквозь толпу. Крошечная привычка из тех, что складываются сами собой, но быстро становятся незыблемыми ритуалами. Кажется, шагни ты однажды в четвёртую дверь и весь день непоправимо пойдет наперекосяк.

Вагон был забит до отказа: утренний час пик еще не пошёл на спад. Хотя первая пара начиналась только в девять, а Таня выходила из дома без десяти восемь, она неизменно попадала в это людское месиво — среди чужих рюкзаков, тяжёлых пальто, заспанных лиц и душного запаха чужого утра. Прижавшись к дверям и крепко держась за поручень, она смотрела в тёмное стекло. За окном мелькали редкие жёлтые огни тоннеля — ритмичные и размеренные, точно удары пульса.

В наушниках негромко звучала музыка. Включив утром случайный выбор треков, теперь она слушала медленную фортепианную композицию без слов. Идеальный аккомпанемент для подземки: этот мотив не требовал внимания, а просто оставался рядом. Словно молчаливый попутчик, с которым не нужно вести пустые разговоры, чтобы разогнать одиночество.

Мысли Тани текли лениво и хаотично. Она вспоминала, что сегодня намечается практика по методике, к которой следовало разобрать статью Выготского. Дочитать ее вчера так и не удалось: она отвлеклась, а в половине двенадцатого и вовсе заснула прямо над раскрытой страницей. Потом размышляла о том, что на обратном пути придется зайти за гречкой и луком — дома шаром покати. Мама накануне божилась заглянуть в магазин, но, конечно же, забыла. Дело привычное, однако каждый раз почему-то немного укоряющее.

Мысли о Диме приносили облегчение — они были легкими, тёплыми, как думы о чем-то привычном и надёжном. На субботу они договорились встретиться. Он звал в кино, но Тане не хотелось сидеть в душном зале — лучше бы просто пройтись пешком. Стоит сказать ему об этом, и он уступит. Он всегда соглашался.

Таня ценила эту его уступчивость и деликатность. Дима никогда не настаивал на своём, умел слушать по-настоящему — не перебивая, не косясь поминутно в экран телефона и не притворяясь внимательным, пока мысли блуждают где-то далеко. Ей встречалось слишком много людей, неспособных к диалогу, — среди её однокурсников таких было большинство. Дима же оставался редким исключением: когда она говорила, он действительно слышал. Это казалось почти чудом, и Таня бережно хранила это ощущение, как прячут хрупкую драгоценность — не выставляя напоказ и лишний раз не тревожа.

Состав резко сбросил скорость. Двери распахнулись — «Парк культуры». В вагон хлынул поток людей, и Таню сильнее прижало к поручню. Она поспешно перевесила сумку вперёд, через плотную ткань проверила карман: телефон на месте, не обронила.

Впрочем, в боковом кармашке на молнии лежало кое-что ещё. Кое-что, о чём она отчаянно пыталась позабыть весь остаток утра.

Но не думать об этом не получалось.

Тест она купила вчера.

Зашла в аптеку почти случайно — просто шла мимо, и вдруг, повинуясь внезапному порыву, свернула к дверям, словно кто-то взял её за плечо и решительно направил внутрь. Она стояла перед витриной с тестами на беременность: их было много, самых разных, с пёстрыми обещаниями на упаковках. «Точность 99%», «Результат через минуту», «Определяет на ранних сроках». Она выбрала самый обычный. Выложила на кассовую ленту. Расплатилась. Сунула в сумку, не глядя на кассиршу — впрочем, та смотрела равнодушно. Ей было всё равно, за смену через ее руки проходили сотни таких тестов и тысячи других товаров, и эта покупка оставалась лишь очередной строчкой в чеке.

Вечером Таня достала тест из сумки. Посмотрела на упаковку. Положила на полку в ванной. Почистила зубы. Легла спать.

Шел десятый день задержки.

Она считала. Не сразу начала считать — поначалу убеждала себя, что это просто сбой. Что виноват стресс, что вымотала тяжёлая зимняя сессия, что так бывает. «Бывает» — удобное слово, которым можно прикрывать всё пугающее, и какое-то время оно действительно выручает. Выручало и её. Вплоть до вчерашнего утра.

Потом перестало.

Она проснулась в шесть утра — сама, без будильника. Мама то ли еще не пришла, то ли уже ушла, в квартире стояла звенящая тишина. Таня лежала на спине, смотрела в потолок и думала: надо просто это сделать. Просто сделать и наконец узнать. Потому что не знать — гораздо хуже. Не знать — всё равно что ждать приговора в коридоре суда: страшно, но этот страх хотя бы имеет границы. А неизвестность — это когда тебя держат в этом коридоре бесконечно, не вызывают, не отпускают, просто заставляют ждать.

Она встала. Взяла тест с полки. Потом положила обратно. Потом снова взяла.

Инструкция была написано безобразно мелким шрифтом. Таня перечитала её дважды, пытаясь ничего не пропустить, хотя там не было ничего сложного, только то, что она и так прекрасно знала. Результат через пять минут. Одна полоска — отрицательно. Две — положительно.

Она сделала тест. Положила на край раковины. И уставилась в стену.

Стена была самой обычной — белый кафель, кое-где со сколами по краям. Одна плитка треснула ещё года три назад, трещина шла наискосок. Таня знала её наизусть, как знают любую мелочь, на которую подолгу смотришь изо дня в день. Она смотрела на трещину. Считала про себя: один, два, три. Сбивалась. Начинала снова.

На пятой минуте она опустила взгляд на тест. Две полоски.

Она взяла пластиковую полоску в руки. Поднесла ближе к глазам. Вторая линия была чёткой — не бледной, не сомнительной, а пугающе яркой. Она ещё раз пробежалась глазами по инструкции: «Две полоски, даже бледные, означают положительный результат». Эти бледными не были.

Таня опустила руку с тестом. Потом подняла снова. Потом положила его обратно на край раковины и вышла из ванной.

На кухне она машинально набрала в чайник воды и зажгла газ. Замерла у окна. За стеклом брезжило раннее утро — серое, сиротливое, пустое. По двору шёл мужчина в застёгнутой наглухо куртке, рядом трусила собака — то и дело отбегала к сугробам и тыкалась носом в наст. Таня невидящим взглядом провожала собаку. Потом мужчину. Потом уставилась в пустоту между ними.

Чайник засвистел. Она услышала не сразу — так и стояла, глядя сквозь стекло. Потом резкий звук всё же пробился сквозь оцепенение. Она выключила газ. Налила кипяток в кружку. Забыла бросить чайный пакетик.

Так и пила пустую горячую воду маленькими, обжигающими глотками, словно в этом и заключался сейчас весь смысл жизни — пить кипячённую воду и смотреть в окно.

Мужчина с собакой скрылся за углом. Двор опустел.

Второй тест она купила в другой аптеке — подороже, от другого производителя. Не потому, что не верила первому. Просто по дороге на пары ноги сами свернули с привычного маршрута, глаза механически выбрали новую упаковку, а руки потянулись к кассе, чтобы оплатить.

Она сделала его в институтском туалете. Заперлась в крайней кабинке, а затем долго стояла у раковины, не отрывая взгляда от белой пластиковой полоски. Пальцы слегка дрожали — самую малость, словно от холода, хотя в помещении было тепло.

Результат оказался прежним.

Таня смотрела на тест дольше, чем требовалось. Потом аккуратно завернула его в бумажное полотенце, опустила на самое дно мусорного ведра и открыла кран. Вымыв руки, она подняла глаза и посмотрела на себя в зеркало.

Из глубины стекла на неё глядело собственное отражение: Таня Морозова, двадцать лет, третий курс педагогического, будущий учитель русского языка и литературы. Тёмные волосы, наспех собранные в хвост — утром она слишком торопилась, чтобы оставлять их распущенными. Аккуратный нос, который ей в себе нравился, чего нельзя было сказать об ушах: их Таня считала излишне крупными, хотя никто и никогда не делал ей подобных замечаний. Серые глаза, казавшиеся сейчас темнее обычного.

Она пристально вглядывалась в свои черты и думала: «Это ты. И внутри тебя сейчас, судя по всему, растет что-то крошечное. Еще совсем маленькое, но оно растёт».

Из коридора донёсся отчетливый стук каблуков по кафелю — кто-то приближался к туалету. Таня поспешно закрутила кран, подхватила сумку и шагнула к выходу. На пороге она едва не столкнулась с Альбиной Сергеевной, преподавательницей педагогики. Та на ходу изучала что-то в экране телефона и мазнула по Тане рассеянным взглядом, чисто механически кивнув. Таня ответила на приветствие и поспешила в аудиторию.

Она заняла своё привычное место. Достала тетрадь. Открыла её на чистом развороте.

Написала дату.

Больше ни одной строчки вывести не смогла.

Воспоминания о том, как они познакомились с Димой, нахлынули сами собой, пока она сидела на лекции и делала вид, что прилежно конспектирует.

Это случилось пять месяцев назад. День рождения Светки Кузнецовой — они вместе учились на первом курсе, потом Светка перевелась на другой факультет, но они по-прежнему созванивались и изредка встречались.

Таня пришла позже остальных: автобус намертво встал в пробке. Понимая, что катастрофически не успевает, она предупредила подругу, но та лишь отмахнулась: «Ничего, всё в порядке, приходи». В квартире уже вовсю гремела музыка, было людно, лица мелькали сплошь незнакомые, а стол ломился от угощений. Таня сразу почувствовала себя не в своей тарелке — она терпеть не могла подобные шумные сборища, где полагалось натужно улыбаться малознакомым людям и без конца отвечать на одни и те же дежурные вопросы. Отыскав уголок поуютнее, она налила себе сока и достала из сумки книгу, которую всегда носила с собой на всякий случай.

Это был роман «Мастер и Маргарита». Таня перечитывала его уже в третий раз и всякий раз открывала для себя новый смысл. Сейчас её особенно занимал Понтий Пилат — его изнуряющая головная боль, его трусость и мучительное бессилие поступить так, как он сам считал правильным.

— Хорошая книга, — раздался голос совсем рядом.

Она подняла голову. Перед ней стоял парень лет двадцати двух: высокий, в тёмно-синем свитере. Не красавец в классическом понимании — нос чуть великоват, брови излишне густые, — но лицо интересное, живое и очень выразительное. И смотрел он без привычной для таких вечеринок пошлости — просто с искренним любопытством к человеку, который его заинтересовал.

— Читал? — спросила она.

— Раз пять, — улыбнулся он. — И каждый раз за Пилата обидно.

Таня взглянула на него с нарастающим интересом.

— «Обидно» — точное слово, — согласилась она. — Большинство ведь его просто осуждает.

— Осуждать легче всего, — ответил парень. — Но он ведь прекрасно понимал, что совершает предательство. А это куда мучительнее, чем действовать вслепую.

В итоге они проговорили до самого конца вечера. Сначала спорили о романе, потом перешли на другие книги. Чуть позже выяснилось, что он тоже любит фортепианную музыку. Когда Таня заметила, что в их возрасте это большая редкость, он рассмеялся и парировал: настоящая редкость — это девушка, читающая Булгакова в углу на шумной вписке. Его звали Дима. «Дмитрий Олегович Соколов», — со смешливой строгостью представился он, протягивая руку.

Он вызвался проводить её до дома. Выйдя на улицу, они поняли, что им почти по пути, и решили пройтись пешком. Несмотря на промозглую октябрьскую прохладу, они шли и разговаривали без умолку, иногда перебивая друг друга, тут же извиняясь и смеясь. У её подъезда они простояли еще целый час. Наконец Таня произнесла: «Пожалуй, мне пора». — «Пожалуй», — согласился он и негромко добавил: «Можно я тебе напишу?»

Она оставила ему свой номер.

Утром на экран пришло сообщение: «Доброе утро. Как ты?» Просто так. Без глупых предлогов и дежурных фраз в духе «кстати, хотел сказать». Обычное проявление заботы. Таня лежала в постели, сжимая в ладони телефон, и улыбалась той сокровенной, смущенной улыбкой, какая появляется, только когда тебя никто не видит.

Потом были цветы — без всякого повода, в самую обычную среду. Он встретил её после пар, пряча за спиной пять ярко-жёлтых тюльпанов. Позже она спросила, почему именно жёлтые. Он ответил: «Потому что ты вечно ходишь в темном, хотелось подарить тебе немного солнца». Таня стояла с этим букетом и от растерянности не могла вымолвить ни слова. Просто прижимала их к себе.

Затем начались долгие, бесконечные разговоры. Они могли беседовать часами, и Тане порой казалось, что это какое-то чудо: ведь рано или поздно общие темы должны иссякнуть. Но они не заканчивались. Дима часто повторял: «Ты особенная». Говорил: «С тобой всё иначе». А однажды ноябрьским вечером, когда они сидели на набережной и она зябко куталась в шарф, он тихо произнес: «Я хочу, чтобы ты была рядом. Всегда». Это слово — «всегда» — врезалось ей в память. Она бережно хранила его в душе, как хранят тепло собственных ладоней на лютом морозе.

Она верила ему. Она вообще умела верить. Точнее — ей отчаянно хотелось верить, и одного этого желания хватало, чтобы закрывать глаза на то, чего замечать не следовало.

Отца она не знала вовсе — он ушёл из семьи, когда Тане едва исполнилось три года. Его лица в памяти не осталось, сохранилось лишь смутное детское ощущение чего-то большого, надёжного и пахнущего табаком. Мама упоминала о нём неохотно и всегда отрывисто: «Он не стоит разговоров». Мужчин в их доме сменялось много — приходящие, уходящие, случайные лица, ни одно из которых не задерживалось надолго. Из-за этого Таня росла с твёрдым убеждением: мужчина рядом — это явление временное, нечто промежуточное, «до поры до времени».

Но Дима казался совсем другим. Возможно, потому, что ей слишком сильно хотелось, чтобы он им был.

Хотела — и она верила. Просто верила.

После пар она решила пройтись пешком. Специально наметила маршрут подлиннее — остановки три, чтобы просто побыть на воздухе и подышать. В голове не складывалось ни одной четкой мысли, только колыхалось какое-то вязкое, тягучее марево, не оформлявшееся в слова. Март давил низким серым небом, под ногами хлюпало. Таня старалась обходить лужи, но не всегда удачно: в какой-то момент она всё же оступилась, и ледяная вода мгновенно просочилась сквозь шов кроссовка. Она замерла. Посмотрела на промокшую ногу. И пошла дальше.

Диме она позвонила около пяти. Изначально они планировали встретиться в выходные, но сейчас, хотя шёл всего лишь четверг, она отчётливо поняла: ждать до субботы невозможно. Невозможно оставаться один‑на‑один с тем, что затаилось внутри неё.

— Привет, — отозвался он. Голос был привычным, тёплым. — Ты как?

— Нормально. Дим, нам нужно увидеться. Сегодня, если можешь.

В трубке повисла пауза — секунды на две, не больше.

— Что-то случилось?

— Да. То есть… я не знаю. Просто нужно поговорить.

— Хорошо, — без колебаний согласился он. — Давай в парке, в шесть? Успеешь?

— Успею.

Она спрятала телефон в карман. По пути заглянула в продуктовый — купила гречку, лук и буханку хлеба. Механически пересчитала сдачу. Пошла домой.

В квартире царила тишина. Мама то ли опять не ночевала дома, то ли уже куда-то ушла — Таня не знала и не хотела разбираться. Она выложила покупки, наспех съела остатки вчерашнего супа прямо у плиты, даже не садясь за стол. Переоделась и легла на кровать, уставившись в потолок.

Белёный потолок в углу портило старое жёлтое пятно от давней протечки. Сколько Таня себя помнила, оно было там всегда. В детстве оно казалось ей похожим на забавного зайца. Сейчас это было просто грязное пятно.

Она лежала неподвижно и мучительно соображала: как сказать? Что именно? В каком порядке? А потом поймала себя на мысли, что судорожно пытается подобрать форму, но сама суть от этого никуда не девается. Она оставалась внутри неё — тяжёлая, осязаемая, реальная, и никакие правильные слова не способны были её облегчить.

Надо просто сказать. Слова найдутся сами.

Парк был почти пуст — сказывались будний день, сырость и пронизывающий холод. Мокрые аллеи, лоснящиеся от влаги скамейки. Вороны, неподвижно сидевшие на голых ветках, взирали на землю с мрачным видом существ, которым до смерти всё надоело. Дима ждал её у самого входа. Он стоял, засунув руки в карманы куртки, а его волосы слегка растрепал мартовский ветер. Завидев Таню, он открыто улыбнулся.

— Привет. — Дима потянулся, чтобы поцеловать её в щёку.

— Привет.

Они неторопливо пошли по аллее. Некоторое время двигались молча, но это не было тягостным безмолвием — они всегда умели хорошо молчать вдвоём. Наконец он нарушил тишину:

— Ну, рассказывай.

Таня опустила взгляд под ноги. Пройдя ещё пару шагов, она резко остановилась. Дима замер рядом.

— Я беременна, — выдохнула она.

Произнести это вслух оказалось гораздо проще, чем ей представлялось. Всего два слова. Обычные два слова. Она затаила дыхание, пристально всматриваясь в его лицо и ожидая реакции.

Он не побледнел. Не отшатнулся в ужасе. И не кинулся что-то говорить — просто стоял и молча смотрел на неё. Выражение его лица оставалось… совершенно обычным. Ни испуга, ни тени радости — абсолютная будничность. Словно она сообщила ему какую-то житейскую мелочь — например, что задержится к ужину.

Наконец он спросил:

— Ты уверена?

— Два теста.

Дима медленно кивнул. На мгновение он отвёл взгляд в сторону — посмотрел на дерево, на примостившуюся на суку ворону, которая бесцеремонно разглядывала их в ответ. Потом снова повернулся к Тане.

— Ну, — произнёс он ровным голосом. — Ладно. Значит, будем растить.

Таня подсознательно ждала чего-то совсем другого. Она и сама не могла бы точно сформулировать, чего именно: вспышки страха, растерянности, крепких объятий или целой лавины расспросов — ведь у неё самой в голове роились сотни вопросов, и ни на один не было ответа. Но его «ладно» и «будем растить» прозвучали на удивление спокойно и сухо. Так говорят о деле решённом, само собой разумеющемся и при этом не слишком значительном. Будто они давным-давно обо всём договорились, а сейчас просто напомнили друг другу о старом уговоре.

Она продолжала безотрывно смотреть на него.

Дима взял её за руку. Ладонь у него была тёплой — это тепло отчётливо передавалось даже сквозь плотную ткань перчатки. Они возобновили прогулку. Он крепко сжимал её пальцы, а Таня пыталась убедить себя: «Наверное, это к лучшему. Наверное, именно так всё и должно происходить — взвешенно, без лишней паники. Это ведь означает, что он не испугался трудностей. Что он надёжный, что он рядом. Значит, всё будет хорошо».

Она прокручивала эти мысли в голове и почти верила им. Почти.

Но где-то в самой глубине живота — там, где ещё физически ничего не ощущалось и не было заметно, а жило лишь одно холодное, ясное знание — что-то глухо сжалось. Без боли. Просто сжалось, и всё. Словно она сделала неосторожный шаг в абсолютную темноту и нащупала ногой не твёрдую почву, а зыбкую топь, которая пока ещё удерживает её вес, но вот надолго ли — неизвестно.

От этого внезапного ощущения Таня крепче сжала его пальцы.

Дима не высказал удивления. Лишь молча сжал её руку в ответ.

Они спокойно шли по замершему, пустому парку. Вороны провожали их сверху безучастными взглядами, март привычно давил свинцовым небом, а Таня упрямо твердила себе под нос, как заклинание: «Всё будет нормально. Всё будет нормально. Всё обязательно будет — нормально».

Лариса Витальевна пришла в десятом часу. Таня слышала, как открывается замок — знакомый, раздражающий звук: мама всегда долго возилась с ключами, потому что в механизме что-то постоянно заедало. Потом послышались шаги в прихожей, шорох снимаемой куртки. Следом — шаги на кухню. Щелчок включаемого чайника.

Таня лежала в своей комнате и мучительно выбирала: сейчас или потом? «Потом» означало провести остаток ночи наедине с этой мыслью, подарить себе ещё одну ночь в удушающей неизвестности, а она и без того смертельно от неё устала. «Сейчас» — это было страшно, но зато сразу.

Она встала.

Мама стояла у плиты, успев переодеться в домашний халат и распустить волосы. Лариса Витальевна была когда‑то красивой женщиной, и даже теперь в ней угадывалась эта красота: благородная лепка лица, светло‑зелёные глаза. Таня унаследовала её взгляд, только у мамы глаза были как-то чище, яснее. Но что-то в этой красоте безвозвратно поистёрлось, словно рисунок на ситце от бесконечных стирок. Под глазами залегли тёмные тени, черты лица чуть огрубели. Она находилась в том возрасте, когда на лице отпечатываются не просто прожитые годы, а сама жизнь.

Мама посмотрела на Таню:

— Чего не спишь?

— Мам. Мне надо сказать тебе.

Лариса Витальевна взяла с сушилки кружку и повернулась к дочери:

— Ну, говори.

Таня замерла у двери — она так и не вошла на кухню, осталась на пороге, словно сохраняя за собой возможность немедленно отступить. Потом выдохнула:

— Я беременна.

Мама застыла на несколько секунд. Она смотрела на дочь, не зная, что сказать.

Выражение её лица было никаким. Ни испуга, ни злобы. Абсолютная, вымороженная пустота. Она смотрела на Таню так, будто узнала о чём-то, чего давно и неизбежно ждала, но о чём не решалась упомянуть вслух.

Потом она усмехнулась — без злорадства, без радости. Просто так.

— Ну и чего ты от меня хочешь? — спросила она. — Чтобы я прыгала от счастья?

— Я не хочу, чтобы ты прыгала.

— А чего тогда?

Таня молчала. Она и сама не знала, чего хочет. Наверное, чтобы мама подошла. Чтобы сказала хоть что-нибудь. Не правильные, умные слова, а просто что-то живое. Но сформулировать это Таня не могла: чувство не облекалось в конкретные фразы, оставаясь одновременно чем-то сокровенно простым и огромным.

— Ты от кого? — сухо спросила мама. — От этого своего?

— Да.

— И что он?

— Говорит, будем растить.

Мама снова усмехнулась, на этот раз чуть горче.

— «Будем», — повторила она. — Слышала я уже такое слово. — Помолчала. — Слушай, я тебе вот что скажу: сама залетела — сама и разбирайся. У меня своя жизнь, я тебе в няньки не нанималась.

— Я не прошу в няньки, — тихо отозвалась Таня.

— А чего просишь?

Повисла тяжёлая пауза. Чайник закипал — слышно было, как внутри него всё сильнее глухо шумит вода.

— Ничего, — сказала Таня. — Ничего не прошу.

— Вот и правильно. — Мама отвернулась к плите. — Я тебя одна тянула, и никто мне не помогал. Справилась. И ты справишься. Нечего было по мужикам ходить, раз не умеешь.

Таня смотрела на мамину спину. На халат с выцветшим рисунком — когда-то на нём были изящные цветы, а теперь они угадывались с трудом. На волосы, в которых проступила отчётливая седина — Таня только сейчас заметила её при резком кухонном свете, там, у самых корней.

— Ладно, — сказала она.

И вышла из кухни.

Дверь в свою комнату она притворила тихо, без хлопка. Села на кровать. Достала телефон, положила рядом. Долго смотрела в стену.

А потом — заплакала.

Не сразу. Сначала просто сидела, замёрзшая, и внутри была звенящая пустота. Будто какой-то внутренний зажим держал её, не пуская слёзы наружу. Но потом судорога отпустила — сразу, резко, без предупреждения. Таня согнулась вперёд, судорожно прижав ладонь ко рту, чтобы мама ничего не услышала, и разрыдалась. Некрасиво, совсем некрасиво — со всхлипами, от сжимающегося горла, которое мешало дышать, и мгновенно заложившего носа. Она никогда не умела плакать изящно — это только в кино героини плачут со вкусом, пуская одну горькую слезу и сохраняя достоинство. Она же плакала так, как плачут по-настоящему, когда смотреть некому и держаться больше незачем.

Она сидела на кровати в своей крошечной комнате, пока за стеной привычно звякала посуда — мама пила чай, — и беззвучно рыдала, до боли прижимая руку ко рту. И думала: «Никого. Вот так вот — вообще никого». Парень сказал «ладно», словно она сообщила ему о потёкшем кране. Мама бросила жёсткую фразу «сама разбирайся», будто это какая-то простая задачка. Как будто это легко — разбираться со всем самой. Будто у неё есть для этого хоть что-то: силы, деньги, знания, опыт. Будто она вообще понимает, что делать дальше.

Она не понимала. Категорически не понимала.