Я - Волна. Зандхоф

Они боятся там. Они все боятся. Только бежать оттуда некуда. И они ждут. Понимаешь, они ждут уже за кем придут в следующий раз.

И еще рассказывают, что если кого забирают насовсем, тогда он отсюда уходит. И что, когда кровь берут, надо просто ждать и следить. Все просто. Нужно заранее знать, что бывает: или просто пятна цветные перед глазами, а бывает радуга. И вот, если, когда настоящая радуга, то это хорошо. Потому что после нее, просто, раз! открываешь глаза, смотришь, а вокруг тебя уже настоящее лето и сад. И яблони. И ветки у них до земли, а на них яблоки сладкие и красные такие. Много-много. И нет капо и этих, в белых халатах.

А потом, мне другая девочка уже рассказала. У них говорили, что в тот городской госпиталь танкистов привезли, сильно обожженных. И там один офицер был. Для него кровь нужна была нашей группы, много, и кожа для пересадки. И они Таню забрали. И больше не привезли назад. – Витек всхлипнул. – Я надеюсь, что они хоть сначала убили ее перед этим…

Я матери не говорил. Она и так переживала сильно, наверное, чувствовала. Но я ей всё равно говорил, что сестренки здоровы. Придумывал, что и как мне они буквально вчера рассказали. А потом однажды мама просто не пришла к проволоке. Я еще два раза приходил. А она не пришла больше. Мне бы надо было печалится. А я обрадовался. Что врать ей больше не нужно. Что не нужно описывать живыми и здоровыми сестренок… Я с той поры в первый детский не хожу больше. Не могу. А наши ходят кое-кто. И к своим родным и просто так. Игрушки делают совсем младшим, которые пересылку ждут, одёжку штопают. Сама узнавай, что и как. Тут я тебе не помощник.

Витёк долго рассказывал. Ровно так, безэмоционально. А я ничем не могла ему помочь. Я только положила ему свою руку поверх его кисти, медленным движением проводя до кончиков пальцев, приподнимала и снова гладила. Слова тут были бы лишними. Да и не подобрала бы я таких слов.

Именно этот первый месяц привыкания был полон отчаянием через край. Это даже у меня. Про Михася и говорить нечего. Мальчишка раскис окончательно. В двенадцать, оно сложнее. Там возраст такой, что все по максимуму, и жизнь черно-белая. Тогда нам подсказали, что можно ускользать после работы «в угол». Туда, где детская территория углом соприкасается со взрослой женской. Для того, чтоб капо этих походов не видели, требовалось заплатить. Цена – одна дневная пайка хлеба. Вся полностью. Мы с Михасем, обычно одну делили пополам, вторую отдавали капо. Сначала и меня пытались заставить платить, но мне удалось договориться, что я только сопровождаю, дабы эксцессов никаких не случилось. А то бывало, что и за проволоку под током руками хватались в отчаянии. Как бригадиру мне давали снисхождение. Сначала мы записку отправили, с матерью одной из девочек, потому что какой номер у тетки Марыси мы совсем не знали. Пока нам ее нашли…

Стоять и смотреть на эти свиданки мне было муторно, тяжело морально. Но я терпеливо стояла чуть в стороне и ждала. И уверяла тетку Марысю, что я старательно приглядываю за ее сыном и что у него все хорошо. Она приносила Михасю гостинцы: пару-тройку сырых картошин, редко морковку или луковицу. Где только брала? И мы делили это богатство на четверых. У нас достать овощей было нереально. Вернее реально, но недоступно. Вторая половина блока работала в отличие от нас, карьерных, в полях за лагерем. На уборке урожая. Там можно было и днем украдкой поесть и с собой принести на обмен. Нам менять было не на что. Поэтому мы только облизывались на морковку или брюквинку. Михась и его мать знали про меня, но не проговорились. Хотя…здесь никто про мое прошлое и не спрашивал. Но я чувствовала за собой этот долг жизни.

А потом случилось то, что повернуло мое пребывание в лагере другой стороной.

Как-то ночью Витек разбудил меня и сказал:

– Слезай.

На удивление, спала я крепко. Хоть и на голых досках. Голову преклоню и, как в омут до утра. Никакие шумы, кашель и стоны я не слышала вообще. Если только за плечо трясти. Вот Витёк меня и тряс. Я знала, что он просто так, посреди ночи не позовёт и тихонечко, чтоб не разбудить Михася, спустилась вниз, последовав за товарищем. Он отошел немного, оглянулся, прикидывая расстояние до наших мест, не услышат ли, и зашептал: – Ань, вернись наверх, посиди сейчас с Казиком. Ты умеешь уговаривать. Я знаю. У тебя хорошо получается. А ему сейчас твой разговор очень нужен. А я пойду пришибу крысу, какая покрупнее. И приду. Я быстро постараюсь.

Слезая, я посмотрела на Казика, и он мне совсем не понравился. Поэтому я и сказала весьма обеспокоенно:

– Казик сегодня совсем плохо дышит, беспокоится.

– Я не знаю, как он завтра вообще на аппель встанет, не говоря о работе.

– И что? – спросила я обеспокоенно – совсем ничего нельзя сделать?

– Можно. Сейчас и будем делать. Ты – говорить с ним и успокаивать. А я – крысу ему добывать.

И я вернулась на место.

Казик сегодня кашлял очень много. С вечера еще, почти не переставая. Он лежал весь мокрый от пота и метался. Мальчишке было страшно, одышка нарастала, и в глазах тревога. Я цыкнула на Михася, чтоб он убрался в глубину, к стене и лег поперек. И спал уже, в конце концов! Ибо нефиг тут. Я приподняла Казика на себя, спиной, чтоб ему легче дышалось. Я бережно обтирала ему пот с лица, гладила, успокаивала и несла всякую ересь о том, что в болезнях бывает перелом. Что ему сейчас плохо-плохо, а к утру уже все пройдет и будет хорошо. Только надо подождать до утра. И что не надо бояться. Так бывает. Оно все сейчас немного тяжело, а потом пройдет.

А потом Витёк принес крысу. Большую, жирную такую. Теплую еще. Подал Казику в руку. И сказал:

– Вот. Смотри. Я принес для тебя. Специально жирную ловил.

И Казик обрадовался. Он реально обрадовался. Он положил руку на толстого, теплого еще зверька, с полкило, не меньше. И не отпускал. Теперь я с искренним восторгом вещала, что Витёк уже договорился в большом лагере с кочегаркой. Что мы обваляем эту крысу глиной и запечем в углях. В кочегарке, оно жарче, чем в нашей печке. И всё быстро пропечется и хорошо. А если Михась еще раз принесет с Большого лагеря от матери луковицу, то мы ее внутрь порежем. И тогда мы принесем ему, Казику, этот горячий глиняный ком. И его нужно будет только разбить осторожно камнем… а потом…Такую околесицу, вкусную, до слюней в собственном рту, я бы второй раз не придумала, не сумела бы. Я даже сама в это поверила, честно. И Казик поверил.

А потом я вдруг начала ему пересказывать, что Витёк мне тогда рассказывал про радугу и яблоки и все прочее. А мне даже плакать нельзя было, потому что голос тогда дрогнет и заметно будет. А Михась всхлипнул. Я услышала и немедленно пнула его. Больно пнула, чтоб заткнулся и не отвлекал, не пугал Казика. Тому и без этого страшно, мальчишка уже хрипел, лицо синее, вены на шее вздулись шнурами. И пена на выдохе изо рта и носа. Мелкая, розоватая… А потом, когда… Я больше не могла смотреть. Совсем. Пусть Витёк меня потом ругает. Я не могу! И я откинула голову назад, на переборку оперлась затылком и зажмурилась.

– Ань, – позвал меня Витёк через некоторое время тускло и ровно, – Ань, спасибо. Всё. Можешь уже открывать глаза.

Казик лежал ровно и неподвижно. Его спина всё еще грела мои колени. А под рукой у мальчишки была крыса. Несостоявшийся ужин.

– Светает, – так же ровно сказал Витёк. – Помоги мне снять Казика, ладно?

Михась, сжавшись в комок, тихо поскуливал в глубине ячейки. Витек снял с Казика теплую безрукавку и подал Михасю.

– Возьми. Ему теперь уже ни к чему, а дело к зиме. Тебе нужнее.

Внизу он попытался взять Казика на руки и нести один. Я не дала.

– Надорвешься. Не надо. Я помогу.

И мы понесли его вдвоем. Витёк взял под мышки, а я под колени. Слева от входа уже было два вечерних трупа. Казика мы аккуратно положили сверху. И я осторожно поправила ему тонкую руку, чтоб не свисала сломанной веткою. Их заберут скоро. Специальная команда по сбору трупов. Возможно, еще кого вынесут к тому времени.

Витёк горько плакал у меня на плече. Впервые с того времени, как я его узнала. Перед входом в блок, примерно за час до побудки, пока не появилось никого посторонних. Здесь плакать было можно.

Я обняла товарища по несчастью и тоже мочила слезами его куртку. Мы долго так стояли. Потом сели на ступеньку входа, рядышком, и долго просто сидели и смотрели себе под ноги. А потом зазвучала сирена подъема.

Наверное, тогда и переломилось мое внутреннее состояние. Тот первоначальный испуг, невосприятие и обреченность как-то разом ушли, словно отключились. Я стала злой к врагам и отчаянной. И мне стало все по барабану. Фиг им всем! Я еще жива. Витёк говорил, что у меня даже походка сменилась и сутулиться я перестала.

Глава 5 Комендантская метка

Сентябрь 1944г.

Пруссия.

Концлагерь Зандхоф

В начале сентября было жарко. Случается, выпадают изредка такие солнечные деньки. Сегодня наша бригада облепила огромную кучу щебня. Мы его перебирали, руками. До идеального соответствия стандартам, непосредственно на конкретные фракции, чтоб камешек к камешку. Крупный к крупным, мелкий к мелким. Потому что, потом проверять будут. Не особо торопились. Ковырялись, создавая вид старательной работы. Даже Марта сегодня ни на кого не орала, не придиралась. Настроение, видимо, хорошее. Что редко очень с ней бывало. К чему бы это? Она просто сидела в тенёчке на перевёрнутом ведре. Отдыхала, чтобы ей сдохнуть! О чём-то болтала с охранником. На его лице блуждала благодушная улыбка. Руки с автомата свесил, внимая «даме». Пусть подольше поболтают, пока тишина. Нет же, накаркала я, видимо. Марта поднялась и заголосила как всегда визгливо: – Ахтунг! Внимание, то есть. Все наши поднялись, поворачиваясь к ней, и смотря выжидательно. Она плетью показала конкретно на меня. – Ду! – Ду, ду… – ворчала я про себя. – Иду. Не по номеру вызвала. Зрительная память у неё, дай бог каждому. Она всех помнила. Я подошла. Морду лица вниз. Не смотреть! Не смотреть, чтоб ты не видела, лярва, как я тебя, тварину, ненавижу! Чтоб тебя, черти в аду, семнадцать раз на одной сковородке перевернули. Полюбила она меня, видите ли! Потому что переводить не надо. Знает, что я и так понимаю. Марта пнула мне под ноги то ведро, на котором сидела. Приказала немедленно ей воды принести. Мы и отправились, с охранником, с которым она болтала, за водой. Он тяжело топал сапогами в двух шагах сзади. Пыхтел и кхекал, гад. Набрала. Понесла. Ведро тяжеленное. Раньше вроде нормально носила! С каждым шагом тяжелее и тяжелее это проклятое ведро. С голодухи, наверное. А до вечера … Солнце ещё высоко, до вечера далеко. Прямо как в сказке получается. Ага, что там ещё было дальше-то? «Солнце высоко. Колодец, далеко. Жар донимает. Пот выступает. Точно! Один в один. Сказка! Чем дальше, тем страшнее». Вот и тащилась я с этим ведром. А навстречу, по параллельной тропке вдоль карьера, что метров на десять по склону выше нашей – потный охранник-проводник с собакой. Псина не лаяла, боками хлопала, вывалив язык между желтоватых клыков. Остановил нас этот охранник. – Чего? – поразилась я его приказу. Он потребовал, чтобы я сейчас же напоила его собаку из этого ведра. Да с меня наша ауфзеерша живьем шкуру спустит за это! Ей же надо воды донести. Посмотрела я на него нагло: