Я - Волна. Зандхоф

Евгения Корешкова

Я - Волна. Зандхоф

Глава

Светлой памяти моего дедушки

Беляева Александра Ивановича,

участника Великой Отечественной войны

и одного из героев описанных событий

посвящается эта книга.

От Автора

июль 1975 года

Горьковская область,

Воскресенский район

дорога с.Владимирское – д.Топан

С Победного сорок пятого прошло уже тридцать лет.

Пожилой ездовой сельпо, – были раньше такие базы товаров с гужевым транспортом, – везёт на лошади товары в магазин маленькой лесной деревеньки. Июль. Жарко. Дорога пустая, длинная. Тяжело груженая ящиками, коробками и мешками лошадь шла размеренным шагом. С ездовым на телеге – его двенадцатилетняя внучка. Ей, приехавшей в гости в деревню, хотелось покататься на лошадке, а деду надоело вечное дорожное одиночество. Ездовому откровенно скучно и молчать надоело. И они долго разговаривали о самом разном. Двое собеседников с разницей в возрасте полвека с месяцем. Разговор зашел о случайностях и неслучайностях в жизни. В памяти деда всплыла одна встреча на далекой уже войне. Почему он тогда проговорился, не знаю. О тех годах дед не рассказывал никогда, до самой смерти. Упорно молчал и злился, если настаивали. А в этот раз заговорил. Может быть потому, что поведал тогда он не только о себе?

Ту, совсем молоденькую, уставшую девушку в маскхалате звали Анна. Ее имя ездовой запомнил лишь потому, что как у тещи его оно было. Подвез несколько километров, и разошлись их военные пути. А через полтора года война их снова свела, хоть и не сразу узнали друг друга. И встречи те были такими, что дед, опомнившись, взял с внучки слово: чтоб никому! «Ни-ни! Нельзя об этом, не положено разглашать: И, не дай Бог, еще бабушка узнает, она ж меня…»

А потом его внучка выросла и стала писателем. Однажды в семейном альбоме нашла старую фотографию деда с лошадью. Он же всю жизнь с теми лошадьми работал: и до войны, и на войне, и после нее. Вспомнился вдруг тот давний летний рассказ, и дедова тайна, которую она хранила долгие годы… Расспросить бы подробней, сегодняшним, взрослым уже умом, да некого теперь. А тогда мала была, глупа. Стало интересно: кто же она, юная девушка с той далекой войны, о которой дедовская память сохранила только имя? Спросим у нее самой.

Глава 1 Эшелон

10-18 августа 1944 г

. Белоруссия- Пруссия

дер Селищи – г.Зандхоф

На крыльце уже грохали сапоги, и немец-громила в дверях громко кричал:

– Раус! Раус! – то есть, выходи.

Тетя Марыся, с собранным вещмешком осела по перегородке на пол и тихо завыла.

Я высунула голову из-за кухонной занавески. – Герр офицер. Мы сейчас идем. Мы быстро. Только оденемся. И выйдем. «Ага, семь раз он офицер! И рядом не стоял. Но ему, гаду, было приятно, он даже опешил от звучания хорошего немецкого здесь, в дикой деревне»

Он не стал выгонять нас на улицу немедленно. а, стоя на пороге, дал мне еще одну драгоценную минуту. Я успела схватить со стола нож, обмотать его тряпкой и привязать к бедру с внутренней стороны. Надеюсь, что не порежусь. Я подхватила под руку тетю Марысю и цыкнула на прижавшегося к стене Михася, почему-то по-немецки:

– Шнель! – и добавила. – Тихо! Спокойно. Не боимся пока. Идём ровно. Не дёргаемся. И мы, все трое, под дулом автомата вышли на улицу.

Со всей деревни к комендатуре сгоняли народ. Исходя из того, что я знала о зондеркомандах и их методах, двойное кольцо автоматчиков пока не оставляло шансов на коллективный побег.

«Ладно, гады, значит позже, но все равно уйду…»

Один из карателей, кривоногий ротенфюрер, по-нашему ефрейтор, поднявшись на крыльцо, начал вещать на ломаном русском: – Ви все есть помогать партизан. Ви не есть гут. Сегодня и всегда ви будеть помогать Дойчланд.

Народ в толпе начали тасовать. Мужчин, да какие они мужчины, старики в основном, женщин старше пятидесяти, детей до трех лет, а если волосом темненькие, то и тех, кто постарше тоже, отгоняли в одну сторону. Старших детей, женщин помоложе, девушек и подростков – в другую. Я крепко держала рыдающую тетю Марысю под руку. Михась поддерживал ее с другой стороны. Мне происходящее перед комендатурой не нравилось категорически. И, судя по обстановке, ничего хорошего это нам не предвещало. Я примерно понимала, что будет дальше, но ничего сделать не могла. Поэтому угрюмо молчала.

Нас начали грузить в крытые тентом машины. Набивать, как сельдей в бочку, чтоб только стоять могли. Одну, другую, третью машину. И еще две подъехали. Оставшихся людей начали загонять в комендатуру и заколачивать досками окна. Больше я ничего не успела увидеть, зажатая в машине меж людьми. Снаружи продолжался крик, плач, немецкая ругань и редкие выстрелы.

Машины постояли еще некоторое время, потом в кузов начали залезать немцы с автоматами, оттесняя людей от заднего борта еще глубже. Я все тянула шею, стараясь увидеть, что творится снаружи. Когда машины натужно рыча моторами, тронулись и у околицы стали подниматься в горку, я посмотрела назад. Деревня горела. Огонь еще только начинал облизывать крепкие дома один за другим. Он еще только разгорался, но обязательно возьмет свое. Он порезвится сегодня здесь вволю. И не оставит на этом месте ничего живого. Никакой больше деревни Селищи. Никаких ее оставшихся жителей. Только уголь и пепел.

***

Нас выгрузили на железнодорожной станции. Вот узнать бы, не тут ли наши тот склад рванули? Но как узнаешь? Окружили охраной и погнали всех вдоль платформы туда, где стоял товарный состав. Два немца переговаривались меж собой, глядя в какие-то бумаги.

Я прислушалась, оттягивая платок с одного уха.

– Привезли меньше. Если пойдут пустые вагоны, получим взыскание. Смотри, цифра получается почти круглая. Тогда поделим по пятьдесят и два вагона по шестьдесят. – Но требовали грузить по восемьдесят.

– Скажем, что они в дороге перемерли, и мы уже сгрузили трупы. Лето же. Списки напишем. Акт на списание.

(Вот же прохиндеи!) Наш вагон был третьим. Михась, подгоняемый охранником, уже карабкался туда.

– Михась, угол быстро или к стене! – скомандовала ему я, оттертая людьми в сторону.

Наверное, человек десять пропустила. Тетя Марыся стояла за мной, я протянула ей сверху руку, подтягивая. Даже трапа какого, гады, не приспособили! Михась, умничка, догадался, занял место у той стенки, что была со стороны тепловоза. Углов нам уже не досталось, но и место у стены – это хорошо. Тетя Марыся оторопело стояла, вцепившись руками в вещмешок. И вид у нее был еще более испуганный, чем у Михася. Наверное потому, что она понимала, нас везут совсем не на отдых. А тем временем в дверях взвился пронзительный женский крик в два голоса, один из вагона, другой снаружи. – Доча, доченька! Пустите изверги! – женщина с растрепанными волосами рвалась из вагона наружу. Солдат с размаху ударил ее по голове прикладом. Крик захлебнулся на полуслове, а потом продолжился долгим, низким, утробным стоном. Приложили ее, видимо, качественно. Мне не было ничего видно за людскими спинами. Тяжелая дверь поехала, закрываясь, громко лязгнул запор. Всё. В вагоне стразу стало сумрачно. – Мама! Мамочка! – надрывно кричала девушка снаружи.

Я уже поняла. Дело было в количестве. Женщина оказалась пятидесятой, а ее дочь пятьдесят первой. Значит, ее уже в другой вагон. А что разлучают семью, фашистов нисколько не волновало.

Вагон резко дернулся. Тетя Марыся чуть не упала, успев опереться рукой о стенку. – Садитесь, пока есть куда. – показала я ей на место рядом с собой. Она, отрешенная, села. Михась немедленно прижался к ней. Они обнялись. Материнская рука почти машинально гладила белесые вихры. Поезд набирал ход.

Я огляделась. Два узких окна под потолком заколочены досками снаружи. Ни нар, ничего. Голый пол и стены. И постепенно нарастающий общий гомон. Люди устраивались, как могли. Внизу мерно стучали на стыках колеса.

«Вот если бы партизаны подорвали пути, – наивно думала я, – лучше, сразу под тепловозом, тогда бы поезд встал в лесу, и можно было бы надеяться, что народные мстители откроют эти проклятые вагоны и всех выпустят. Ага! Надейся. Щасс!»

Уже сколько часов едем и ничего. Надеяться на помощь снаружи бестолку. Самой нужно что-то придумывать. Я тщательно обследовала стену за спиной. Потом пол. Доска к доске подогнана. А если попробовать ножом потихонечку с краю? Я сунула руку под подол, достала нож. Хлипковат, конечно. Но хоть какой, он у меня есть. Михась удивленно смотрел на нож в моих руках. Не ожидал, что пронесу? Проверяли ведь. И вещи смотрели, и самих охлопывали. Даже меня. Но довольно небрежно. Я видела, что у многих из вещей ножи повыкидывали. Ага! А у меня не нашли.

Я выбрала одну из досок и стала потихонечку ковырять ее с торца, чтоб добраться и освободить накрепко вбитые гвозди. По чуть-чуть, осторожненько. Времени на это действие у меня, думаю, что много.

Поезд ехал и ехал, а я упорно ковыряла. На меня косились с любопытством. Один конец доски я успела отковырять до темноты. Жалко, никакого света нет. Хоть бы свечку какую. А то мрак сплошной. Очень душный мрак, надо сказать. С сожалением пришлось прерваться до утра.

Я легла, поджав колени, больше никак. Места мало. Закрыла глаза. Темнота дышала, стонала, шепталась и плакала на разные голоса. И даже яростно, с визгливым надрывом, в том конце вагона ругалась эта душная темнота, потому что кто-то не смог дальше терпеть. Напрудил лужу там, где сидел, и она растеклась. Соседи, естественно, возмущались, грозя виновником самим эту лужу и затереть. М-да. Об этой проблеме я даже и не задумывалась пока. Наверное, нужно будет для этого дела лучше к дверям протиснуться. Там хоть из-под нее в стык дверной всё наружу вытечет. Ужас! Я пока терплю. Надолго ли? На утре, чуть забрезжило, я , решительно перешагивая через спящих людей, этот маневр осуществила, пожертвовав в качестве хоть какого, но барьера, ту тряпку, которой нож к ноге привязывала. Меня сначала отругали заковыристо и зло. Но потом поняли мою задумку, оценили и стали повторять. Когда наружу стекает, а не по всему полу, оно значительно лучше. И тут хочешь стесняйся, хочешь как иначе, но организм не уговоришь.

Поезд ехал на запад. Иногда он останавливался и стоял подолгу, но двери не открывали. Кстати, та женщина, которую ударили прикладом по голове, ночью умерла И теперь она лежала с синим лицом, прямая и уже чуть вздувшаяся, рядом с дверью. Все надеялись, что при первой остановке труп заберут.

Я попросила женщину с девочкой лет пяти чуть подвинуться, чтоб освободить мне другой конец доски и продолжила ковырять. Сделала сбоку щель, чтоб руку просунуть. Эх, жаль ножик туповат! Попросила Михася, чтоб он с другого конца доски зацепился. Мы потянули вверх. Никак! Туго идет. Я решила помочь ножом. Втиснула лезвие в щель рядом с ладонью и нажала. Послышался короткий, негромкий хруст. Я похолодела, еще не веря своей беспросветной глупости. А потом приподняла руку с ножом. Так и есть. Лезвие отломилось по самую рукоятку. Подчистую. И мало того, клинок пролетел в щель вниз, куда-то на рельсы. Дура же! Вот дура-то! Я просунула в щель уже рукоять. Больше она ни на что не годилась. Поднажала. И мы с Михасем вывернули-таки эту проклятую доску. В щель подуло свежим воздухом, которого так не хватало в душном вагоне. Быстро мелькали внизу темные от пропитки шпалы.

– Вот сейчас мы эту доску просунем в щель и вторую вывернем, – поясняла я мальчишке. – А потом еще одну. И сбежим. Как только ночью поезд остановится, так и сбежим. Прямо через эту дыру. Можно, конечно и на ходу прыгать, но страшно. Я боюсь. Я просунула доску в нужном месте, как надо, чтоб рычаг получился, передала ее Михасю. – Ты давай, когда скажу, вот так нажмешь всем телом. А я с другого конца руками попробую. Понял?

– Понял! – азартно ответил вдохновленный перспективой Михась, держась за доску.

Я только успела отойти к своему концу и наклониться, цепляясь за следующую доску, как вагон так дернуло, что все, кто стоял, попадали. Я тоже резко ткнулась лбом в пол. Аж искры из глаз.

– Да чтоб их всех!

И только потом глянула на Михася.Он поднимался с пола бледный, глаза у него подозрительно блестели. И доски у него в руках не было.

– Где? – задала я глупейший вопрос.

– Упа-ала, – ответил мальчишка и заплакал, как маленький. Я когда падал, не удержа-а-ал… – пытался выговорить он пляшущими губами.

– Да что ж оно, как не везет-то!

Я и сама была готова расплакаться, но все равно, как могла, утешала мальчишку. Мы честно попробовали подергать доску так, без рычага и отковырянных гвоздей. Даже с помощью женщин, что смогли уцепиться за край. Ничего не получалось.

– Эх! Такая идея хорошая была. А в такую щель не пролезешь. Совсем.

В горле стоял жесткий комок.

«Да зараза же! Что же теперь делать-то?»

– Люди! Есть у кого-нибудь нож? – громко спросила я.

Никто не отозвался. Я повторила вопрос. Опять тишина. Или, действительно, ножа не было ни у кого? Или не доверяли отдать свое богатство в чужие руки?

Я долго смотрела на пролетающие внизу шпалы.

– Эх! – а потом произнесла громко и отчетливо: – зато уборная шикарная получилась!

Я даже попыталась улыбнуться. Не вышло. Я прошла к своему месту, где села, опустив голову. Я не знала, как мне теперь без ножа вскрыть этот чертов пол и сбежать отсюда. Ничего пока не придумывалось. Тетя Марыся протянула мне четыре картошины.

– Нужно быстрее доедать, а то подкисать начинает.

–Угу, – грустно отозвалась я, принимая немудрёный обед.

Девочка лет пяти, сидящая с мамой неподалеку, я их недавно просила пересесть, когда пол выламывали, настойчиво теребила женщину за рукав ее суконной куртки. – Мам, мама! Я есть хочу. Я тоже картошки хочу.

Женщина, чуть не плача, гладила ее по голове:

– Потерпи, маленькая, потерпи. Нет у меня ничего. Вот приедем, и я тебя покормлю.

Вещей у них совсем не было. А значит, и еды тоже. Либо потеряли, либо и вовсе ничего взять не успели. Я еще немного посмотрела на несчастного ребенка, и в одной руке показала ей две картошины, а другой поманила к себе. Она подскочила, радостная сразу сделалась, выхватила у меня эту нечастную картошку и вновь уселась под бок к матери. Я кое-как проглотила свою порцию, дополнительно макая смоченный слюной палец в соль, а потом облизывая его. Картошка действительно, начинала склизнуть под шкуркой, так и не успев провариться в середине. Но хоть что-то.

Я горестно ткнулась лбом в колени. Мне было плохо. Отчаяние навалилось такое, что хоть вой в голос. Да только кто поможет? Вот так по-идиотски попасться! И не убежишь теперь. Щель в полу слишком узка.

Женщины при помощи ленточек из кос и поясов от платьев сделали веревку, на которую повесили чью-то полосатую простыню, отгораживая место нашей новой общественной уборной от всего вагона. Так было комфортней, и в этом была моя заслуга. Единственное утешение. Но, чем дольше я сидела и думала о том, какая я несчастная, тем хуже мне становилось. Хоть стреляйся, хоть вешайся. Ни то, ни другое недоступно. Воду мы всю допили еще утром. Картошка, и та кончилась. Двое суток уже везут. Дышать нечем. Духотища.

Умерли еще две женщины. Их трупы сложили туда же, к первому, который так и не убрали. И оттуда вовсю несло мертвечиной. Весело! Состояние беспомощности и обреченности всё сгущалось вокруг, облепляло давило, гнуло. А колеса настойчиво выстукивали снизу:

– Совсем конец. Совсем конец. Совсем конец.

Дело шло к вечеру, когда поезд, в очередной раз остановился. Большая станция. Я, приложив ухо к стенке вагона, прислушивалась. Слышно, что говорят, но слова разобрать невозможно. Вдруг дверь вагона поехала в сторону. Приехали? Нет, на край дверного проема поставили два ведра воды и скомандовали:

– Быстрее!

Около ведер сразу образовалась давка. Я схватила наши две кружки, сунула их в руки Михасю.

– Низом давай, меж ногами.

Он понял, нырнул, извиваясь ужом проскользнул, и успел, зачерпнул обе кружки и выбрался, не разлив.

– Пей быстро половину, – протянула я ему одну, вторую схватила сама, и, торопясь, в несколько крупных глотков, почти давясь, тоже проглотила половину. Потом перелила к себе, что осталось у Михася и послала его с пустой кружкой еще раз. Кружки были не у всех, поэтому люди пили с ладошек. Толкались, ругались, расплескивали драгоценную воду. На сей раз кружка была наполнена на две трети. И то ладно. Пустые ведра забрали. Дверь закрыли. А трупы убирать так и не стали. Сказали, что они нужны для общего количества. Поезд постоял еще с минуту и тронулся дальше. И не поймешь, где и едем-то. Я долила мальчишке его кружку до верху.

– Мать напои.

Я глотнула еще раза три и понесла воду той женщине с девочкой. Они к дверям не протолкались, не сумели. Причем, протянула кружку сначала женщине:

– Пей.

– Дочке надо.

– Пей, дура, сама половину. Сдохнешь, кому твой ребенок нужен будет?

Она взглянула на меня испуганно, но видимо поняла и быстро припала к воде. Уж, не знаю, сколько она выпила сама, сколько оставила девочке, ее дело. Но вскоре она, с благодарностями, вернула пустую посуду.

Я снова уткнулась лбом в колени.

«Да что ж тошно-то как! И ничего сделать не могу. Вот не было бы в теле костей, да я б в ту щель водою просочилась, и на свободу!»

Плотный, почти осязаемый кокон отчаяния обволакивал меня. Я не знала, что делать. Тетя Марыся, прижала нас с Михасем к себе, но от этого мне стало еще хуже. Потому что так себя было жальче. Нас выжили с нашего места с этим импровизированным туалетом, и теперь мы переместились на место одной из умерших, к стенке с дверью. Михась подсуетился, молодец! Я сейчас ничего не соображала от саможаления.

Ночь прошла ужасно. Очень хотелось есть. А еще пить, а еще дышать чистым воздухом. Но больше всего хотелось на свободу. Никогда больше не пойду в зоопарк! Теперь я этих зверей, запертых в клетках, очень даже понимала.

На рассвете я определенно решила, что еще немного, и я задохнусь. Реально задохнусь. Я так и сидела, уткнувшись лбом в колени и плакала, когда почувствовала, что меня теребят за рукав.

– Теть, а теть, ты плачешь, да? – рядом со мной стояла та девочка. Маленькая, голубоглазая, с тонкими русыми косичками, завязанными бубликами, в синем фланелевом платьишке. Мать ее, видимо, еще спала.

– А у тебя еще картошка есть?

–Нет, маленькая. Нет еды.

– А водичка? – И водички нет.

–Эх! – совсем по-взрослому вздохнула малышка.

– Вот, если бы у меня была кукла, я бы дала ее тебе ненадолго поиграть. И ты бы не стала плакать. Ты любишь играть в куклы?

– Когда-то давно любила.

– А в другие игрушки играешь?

– В другие игрушки играю. – Я вспомнила свою рацию. Как я ее берегла! Где она теперь? А девочка, словно услышав мое последнее слово, грустно произнесла:

– Мама сказала, что мы умрем.

– Нет, твоя мама ошиблась. Мы не умрем еще долго. Вот скоро приедем, и будет солнышко и небо, и травка…

Пока я уговаривала чужого ребенка, вдруг почувствовала, что тиски отчаяния значительно ослабли.

«Ну, уж нет! Подыхать я еще не собираюсь. Если нет воды и хлеба, то хоть бы воздуха немного!»

Я поднялась и стала обследовать стенку за своей спиной на уровне глаз, ища хоть какую трещину в досках. Нашла на одной с краю. Ага! Есть куда зацепиться. Я попросила у тети Марыси ложку и стала ковырять доску. Выходило откровенно плохо. Ложка была алюминиевая и больше гладила дерево, чем ковыряла. Обидно!

Тогда я повернулась лицом вглубь вагона и произнесла громко и четко.

– Люди! У кого есть нож или хотя бы ложка стальная? Дайте мне, пожалуйста. Мне нужно проковырять щель для вентиляции, чтобы мы все здесь, нафиг, не задохнулись! – И повторила, напирая голосом! – У кого что есть? Не жмотьтесь. Для всех же.

Я обвела глазами вагон. Люди молчали.

– Жаль, – угрюмо сказала я им и отвернулась к стене, продолжая упорно ковырять неподдающуюся доску. – Ну и леший с вами, со жмотами!

Ругалась я зря. Минут через пять моего плеча коснулась рука. Я обернулась. Мне протягивали маленькие маникюрные ножнички. К вечеру я проковыряла хорошую щель, через которую явственно потянуло свежим, опьяняющим воздухом. Я передала ножницы назад. Надо же! Я их даже не сломала!

Теперь можно было не только дышать, но и выглядывать, пытаясь прочитать названия станций, мимо которых нас везли. Я немного надышалась и уступила щель тете Марысе, а потом Михасю. К моей щели образовалась даже очередь. Еще раз приносили воду. Мы опять урвали три полных кружки и залили эту воду в себя, как на каменку раскаленную выплеснули. И я опять выделила немного девочке. Мы были живы. Мы урывками насыщались ночным воздухом возле щели. А поезд все ехал и ехал.

Глава 2 Прибыли

18 августа 1944г

Пруссия

окрестности г. Зандхоф

Моя очередь стоять возле щели. Я хватала приоткрытыми сухими губами струйки свежего воздуха и смотрела на проплывающие назад большие и маленькие аккуратные домики с непривычно крутыми черепичными скатами крыш. Еще один чужой городок. Сколько их, таких, уже осталось позади?

Поезд в очередной раз сбавил ход и потащился очень медленно. Въехали на станцию. Вслух, громко, чтоб для всех, хрипло прочитала надпись на здании вокзала – Зандхоф. Произносится как лязг. А название простое – Песчаный двор. Вокзал остался позади. Поезд проехал всю станцию и остановился. Я уступила щель еще одной женщине и протиснулась к своим в душную глубину вагона.

Сколько на сей раз будем стоять? Когда и куда тронемся дальше? Я пыталась вспомнить название станции и сопоставить его со своими знаниями географии. Ничего из этого не получилось. Сама виновата, идиотка. Нужно было в свое время не только столицы других государств наизусть учить.

Снаружи нарастал шум: команды, иногда крики. То там, то тут взвивался, резко обрываясь, женский плач. Слышался лай собак. Похоже на разгрузку. А наш вагон все еще стоял закрытым. Или здесь выгрузят не всех, а нас повезут дальше? Куда еще дальше-то? Или, наоборот, догружают? Нет, вот и наша дверь с шумом и скрежетом сдвинулась в сторону на всю ширину. Приехали.